Часть 1

Звук его голоса проникает в её уши — нежный и мелодичный, как волна меланхолии и тоски, накрывает всё её тело. Её веки опускаются, она склоняет голову вниз, глядя на пол, и в уголках губ появляется улыбка. Она кладёт ладонь на другую руку, затем — на грудь, ощущая, как в груди разгорается тепло, пока он продолжает петь в пустой комнате. Его голос — сладкий, как мёд, пропитанный нежностью, он поёт кавер на одну из её любимых песен. Слова, написанные с истинной любовью и безусловной правдой, в его исполнении — тем голосом, который она полюбила за эти годы — заставляют её хотеть протянуть руку, коснуться его, поцеловать в грудь в знак признательности. Его голос становится громче, насыщеннее чувствами, от которых у неё наворачиваются слёзы. Её сердце ноет, жаждет любви, его прикосновений. Она глубоко вздыхает, с улыбкой слушая второй куплет, приближающийся к кульминации. Сильная рука протягивается к её ладони, и она ощущает, как его тёплая рука обхватывает её. Его свободная рука касается её подбородка, чуть сжимает его, заставляя поднять голову и взглянуть на него. Слёзы стекают по её щекам, глаза снова и снова ищут его, пока он поёт ей серенаду. Её нижняя губа дрожит от переполняющих эмоций — будто он делится с ней тайной в форме мелодии. Каждая строчка звучит между ними, наполняя тишину цветом и чувством, словно они вместе ткут нечто хрупкое… нечто настоящее. Когда его голос становится мягким и низким, она чувствует, как его пальцы скользят с её подбородка к щеке, нежно гладят кожу, большим пальцем лаская её лицо. — Тебе, наверное, нужно ещё немного разогреться… — говорит она тихо, когда он заканчивает петь. — Ты звучишь немного хрипло. Он усмехается, уловив лёгкий оттенок шутки в её голосе. Он подносит её ладонь к своему лицу, прижимает к щеке и целует её, слегка утыкаясь в неё с застенчивой улыбкой. — Говорит та, кто расплакалась от звука этого “хриплого” голоса, — шутит он, плечи его подрагивают от смеха, пока он остаётся на коленях перед ней. Он вытирает слёзы с её лица большим пальцем, глядя на неё с обожанием, любуясь её красотой. — Это только потому, что ты пел мою любимую песню. Очевидно же. — отвечает она, — Как всегда, дразнишь меня. Ты снова пришёл, чтобы мешать мне? — Конечно нет. Хотел показать, что я теперь умею, — говорит он уверенно. — Как тебе? Великолепно звучит? Лучше, чем тот айдол, по которому ты сохнешь? Уголки её глаз смягчаются, когда яркая улыбка появляется на её нежно-розовых губах. Она кладёт обе руки ему на щёки, затем опускает их на плечи и сжимает мышцы под пальцами. — Пока ещё не лучше, но… ты близок. — отвечает она. — Мне нравится твой голос… — Я всё ближе. Уже совсем скоро, — мягко говорит он. — Мина… Я скоро дебютирую. Мина улыбается, её зубы сверкают в солнечном свете, пробивающемся сквозь бледные занавески. Именно в этот момент он понимает, что хочет видеть эту картину каждый день своей жизни. Он знал: ему это никогда не надоест, и он мечтает, чтобы она была рядом с ним — до конца времён. Семнадцатилетнее сердце не в силах выдержать тяжесть её красоты и ума; он уважал и восхищался ею. Он чувствовал что-то к ней… что-то глубокое и настоящее. Он не мог признаться в этом даже самому себе, но он знал. Он не мог. Не сейчас. Не когда всё, чем жертвовала его семья, вот-вот должно было окупиться. Он смотрит на неё сверху, наблюдая за её спокойным выражением, за тем, как её зрачки слегка смещены — не фокусируются — подчеркивая её тихую красоту, её умиротворение и восхищение его голосом. Мина улыбается, чувствуя лёгкую горечь в сердце от осознания, что её давний друг, наконец, достиг своей мечты. Хотя она не может видеть его, она чувствует его рядом — по теплу, исходящему от него. По запаху его парфюма, мускуса и пачулей, обволакивающему её своим уютом. — Хотела бы я увидеть твоё дебютное выступление. Интересно, как ты танцуешь, — смеётся Мина, прикрывая рот. — Надеюсь, ты хорошо танцуешь! — Конечно, хорошо! Я бы не дебютировал, если бы не умел танцевать. Мина, ну поверь в меня хоть чуть-чуть! Она слышит резкие шаги по деревянному полу, его тихие счёты под нос, пока он исполняет часть хореографии к своей дебютной песне. Мина смеётся, ловя его движения по теням, хлопает в ладоши, наслаждаясь импровизированным выступлением. — Ладно, ладно! Убедил! — говорит она, смеясь. — Сейчас уже от шума голова болит. Он тут же останавливается, думая, что она серьёзно, и быстро возвращается к ней, снова опускаясь на колени. Берёт её руки в свои, целует её пальцы. — Прости, я не хотел… Она качает головой с улыбкой: — Шучу я, не волнуйся. Береги силы для шоукейса. Когда он? — Через шесть месяцев, — тихо говорит он. — Честно, я очень нервничаю. — Хотела бы я увидеть твоё выступление, — признаётся Мина. — Я дам билеты твоей маме, она сможе— — Ты знаешь, что я не это имею в виду. — её голос становится тише, грусть в нём слышна явно, хоть она и пытается скрыть надвигающийся на лицо печальный изгиб губ. Он поднимает подбородок, глядит на неё — и видит боль в её выражении. Он прикусывает губу, расстроенный тем, через что она, возможно, проходит. Он знал её так долго — она для него была как открытая книга. С момента, как они стали соседями, он почувствовал желание её защищать. Сначала он думал, что её пустой взгляд — всё, что он когда-либо получит. После аварии, которая отняла у неё зрение, она была вынуждена воспринимать мир иначе. Он думал, что она навсегда будет для него недосягаема. Он не понимал этого тогда, но всегда верил, что такую красивую девушку нужно беречь. И с тех пор он поклялся защищать её, ценить и делать её жизнь как можно более нормальной. И она это ценила. Она была его фанаткой №1. Она научилась различать его голос по эмоциям, шаги — по звуку, парфюм — по запаху, а его самого — по ощущениям. Она никогда не видела его, лишь тень, но понимала его через текстуры, вибрации и чувства. И пусть чувства развивались между ними естественно, она знала: эта эмоция, что родилась в её сердце, — мимолётна. Она не может быть реальной. Её нельзя произнести. Потому что, если она когда-нибудь прозвучит — всё разрушится. Она потянет его назад, станет тяжёлым грузом, которого у него не должно быть. Она это принимает. Принимает саму идею. Любовь — это нечто прекрасное, необъяснимое. Ты учишься любить человека всеми чувствами, каждым звуком. Она слышала его в его криках о помощи и в его тихих вздохах спокойствия. И с каждым прикосновением и смехом между ними — было неизбежно, что кто-то из них влюбится. Но она знала — не может позволить себе этого. Не в её положении. Каждый день она молится небесам снова и снова, умоляя дать ей шанс на нормальную жизнь. С самого дня аварии Мина числится в списке на пересадку роговицы, надеясь и молясь, что когда-нибудь её тело примет донорский орган. На данный момент она прошла через две операции, и оба раза трансплантат не прижился. Она пыталась смириться со своей судьбой — с тем, что ей придётся жить вот так. Но он изменил её взгляд на жизнь. Благодаря ему она захотела увидеть тот же мир, что и он. Она даже не помнит, как выглядела её старая начальная школа, как выглядела её любимая кузина, и даже точный оттенок своего любимого цвета. Небо всё ещё такое же голубое, каким она его помнит? Как выглядят гвоздики? Мамин пирог всегда на вкус изумительный, но выглядит ли он так же великолепно, как ощущается на языке? У мамы всё ещё каштановые волосы? Или они уже поседели? А как он выглядит? Столько вопросов, на которые она не может ответить. Она просто озвучивает их вслух, представляя всё по чужим описаниям. --------------------------- —Я люблю думать, что я симпатичный — говорит он, поглаживая верх её ладони большим пальцем, направляя её руку к своему лицу. Они сидели на скамейке в парке возле её больницы, всего через несколько дней после её первой неудачной пересадки. Он заехал к ней во время перерыва между тренировками, надеясь развеселить свою дорогую подругу. Улыбка, засиявшая на её лице, стоила всех усилий, которые он потратил на дорогу в их родной Ансан. Все тревоги и усталость исчезли, когда он увидел её в палате и крепко обнял, вдыхая запах больницы и её борьбы, пока они оба находили утешение друг в друге в минуты слабости. — Я знаю, что ты симпатичный — хихикает Мина. — Ты говоришь об этом постоянно. Но, блин, хотя бы опиши, как выглядишь. Я хочу знать, как ты выглядишь до того, как тебя увидит весь остальной мир. Я знаю, что у тебя чёрные, шелковистые волосы. Они теперь короткие? Или у тебя всё ещё та чаша, которую мама заставляла тебя носить? — Сейчас немного короче — улыбается он, смеясь, кладёт руку на спинку скамейки. — Думаю, у меня миндалевидные глаза. — Маленькие, что ли? — спрашивает она, осторожно касаясь уголков его глаз, ощупывая, пока он закрывает веки, позволяя ей дотронуться до нежной кожи. — Думаю, они нормального размера. Её губы расплываются в короткий, сдержанный смешок. — Ой, ну спасибо, как будто это помогает, идиот — отвечает она с сарказмом. — Они приподнятые? А, у тебя двойное веко? Ну скажи хоть что-нибудь! Из него вырывается очередной смех, он берёт её пальцы в свои руки и осторожно проводит ими по своему лицу. — О… у тебя высокие скулы — замечает она, чувствуя выступающие кости. — И угловатая челюсть. Он одобрительно мычит, внимательно наблюдая за тем, как она выглядит очарованной от того, что ощущает. — Можешь уже начинать воображать, как я выгляжу, теперь ты потрогала моё лицо. — Как будто это поможет, глупый. Он тихо смеётся, проводя её пальцами по своим губам, чувствуя, как подушечки пальцев касаются тонкой кожи. Она мягко надавливает, очерчивая форму указательным пальцем. — У тебя тонкие губы — замечает она, продолжая касаться их. — Но они мягкие. Ты, наверное, часто наносишь бальзам? — Да. А ты — точно нет — дразнит он, поднимая свой указательный палец и тыча в её обветренные губы. Ему становится интересно, наблюдая, как она невольно облизывает их, чтобы увлажнить. Его мысли уносятся, когда она продолжает говорить, а он вместо этого наблюдает за её губами — такими притягательными, будто для поцелуя. Он инстинктивно наклоняется вперёд — слишком сильное желание для 16-летнего мальчишки — прежде чем вовремя останавливает себя, осознавая, что это было бы неправильно без её согласия. Он не должен. Особенно сейчас, когда она уязвима. Он не хочет быть для неё ещё одним бременем. Поэтому он быстро отклоняется в сторону и прижимает лоб к её плечу, прикрывая этим внезапную близость. Он обнимает её, притягивая ближе. — Что за внезапные обнимашки? Ну ладно, ладно, допустим, ты симпатичный. Он просто тихо мычит в ответ. — Твои напарники по группе обижают тебя? Тренировки слишком тяжёлые? — с тревогой спрашивает Мина. После нескольких мгновений спокойствия и тишины, её губы мягко произносят его имя с такой любовью, что это успокаивает каждую бурю в его сердце. В тот момент он знал — всё будет хорошо, и он продолжит стараться. Пока с ней всё в порядке, пока она рядом — всё будет хорошо. Вот и сейчас — она здесь. Её лицо повернуто вверх, чтобы увидеть хоть что-то. Но это лишь слабое отражение света. Она не может различить его тень, не может представить, какого он роста, и, самое главное, не может увидеть его лицо. Она не знает, как он выглядит, но ощущает грусть, что струится от него, словно волна. — Не грусти — Мина улыбается ему. Его имя снова срывается с её губ с той же нежностью и любовью, с какой она всегда его произносит. — Прости. Я просто... Он кивает: — Всё в порядке. Я понимаю. Не переживай. Прежде чем они успевают сказать что-то ещё, Мина встаёт со своего места и бросается к нему, зная, что он всегда поймает её, если она споткнётся или упадёт. Он тут же подхватывает её, обвивает руками её талию и прижимает к себе. Она широко улыбается, кладёт подбородок на его грудь, глаза снова искрятся — ведь он всегда рядом, чтобы поддержать. — Я буду рядом, хорошо? Обещаю. Не могу дождаться, когда услышу, как ты поёшь! Уверена, в тебя влюбятся тысячи, стоит им только услышать твой голос! — Только пообещай, что будешь в безо... — Буду, буду. Ну всё, папочка! — смеётся она, похлопывая его по груди. Мина ощупывает его плечи, чтобы нащупать ориентир, а затем неловко обвивает их руками — она и не замечала, насколько он стал выше. Она крепко обнимает его, стараясь успокоить, как всегда делала. Её пальцы мягко скользят по коже на затылке, рисуя медленные круги, пока она слушает размеренное биение его сердца. — Как думаешь, у меня получится, Ми? — спрашивает он, голос дрожит, как будто он изо всех сил пытается держать себя в руках. — Я уверена, что ты справишься. Ты рожден для этого. Ты тренировался. Ты мечтал об этом всю жизнь. Ты создан для сцены — и ты делаешь это. — Мина говорит с уверенностью. Он тихо мычит, глубоко вдыхая, а затем выдыхает и обнимает её крепче, расслабляясь в её объятиях. — Знаешь — его голос едва слышен, шепотом между ними, — твоё имя тебе так подходит. Ты красива — внутри и снаружи. Ты умна, добра и просто... словно частичка неба. Звонкий смешок срывается с её губ, она прижимается головой к его груди, слушая, как громко и уверенно бьётся его сердце. — Что бы я делал без тебя, Мина? ────── ⋆⋅ 𖤓 ⋅⋆ ────── Она чувствовала отчаяние… уязвимость… страх. Она сидела на больничной койке под светом луны, смотря на городской горизонт, погружённая в свои мысли. Монотонный писк монитора отражался эхом от стен пустой палаты. В углу посапывала её мама. Телевизор в фоновом режиме показывал повтор одного из популярных сериалов. Мина узнала о новой возможности пересадки. Уже третьей. Она знала, что её организм снова может отторгнуть. Она знала, что могут возникнуть осложнения. Но она была в отчаянии. Как жить, если ты не можешь жить нормально? Как осуществить мечты, если ты не видишь? Она ненавидела себя. Всё в себе. Она не видела себя, не видела, как заботиться о себе, как жить с собой. И вот она — умоляла и молилась всем богам и духам, какие только могли услышать, дать ей шанс на ту жизнь, о которой она мечтала. Она хотела, чтобы пересадка наконец прошла успешно. Хотела жить как обычная молодая девушка. Ощущать всё, что раньше было недоступно. И кто-то, наконец, услышал её. Голос громом прозвучал у неё в голове, наполнив её желанием, позволив ей вымолить и выпросить ещё один шанс. Она молила и молила — увидеть мир, увидеть любовь всей своей жизни, снова и снова на сцене. И её услышали. После успешной пересадки её выписали из больницы. Она всё ещё восстанавливалась, привыкая к новым роговицам. Несмотря на лёгкий дискомфорт, раздвоение в глазах — она заботилась о себе и постепенно выздоравливала. Он не смог навестить её после операции — она хотела устроить сюрприз. Её зрение ещё не было идеальным, но достаточно хорошим, чтобы хоть мельком увидеть его — настоящего. Когда она оказалась в толпе, с другими фанатами, толкающимися и шумными, её охватило беспокойство. Свет, жара от прожекторов, дым — всё это вызывало жуткий дискомфорт. Её зрение стало мутнеть. Она выбралась из толпы как раз в тот момент, когда группа вышла на сцену. Ей становилось всё хуже, она пробиралась по коридорам, не в силах удержаться от того, чтобы тереть глаза. Люди кричали вслед, когда она случайно задевала их, но она не обращала внимания. Она достала телефон, активировала голосовой ввод и позвонила матери. Побежала по улицам Сеула, зрение стремительно ухудшалось. Сердце бешено колотилось, ладони потели, голос дрожал. Её дыхание сбивалось, она искала хоть какое-то знакомое, безопасное место — то, что могло вернуть ей ощущение опоры. И в переулке рядом с цветочным магазином она, наконец, нашла убежище. Она закрыла глаза, прижимая телефон к уху, слушая, как мама пытается успокоить её голосом. Всё тело медленно отключалось от перенапряжения. Голос матери становился всё более далёким и искажённым, пока Мина сидела, не в силах больше произнести ни слова. Мина всегда была суеверной, и когда, наконец, кто-то сжалился над ней, избавив её от вечных страданий, она благодарила снова и снова. Не зная, что в ту самую ночь она отдала душу демону, который отныне будет преследовать её вновь и вновь — ради собственной выгоды.