Часть 19

Миллиан и Аллиуэн стояли в большом зале, безучастно глядя на картину, что спокойно висела на стене. На ней были они двое и Карина. — КАРИНА! / НУНА! — отчаяние разорвало тишину; их голоса дрожали от тревоги. Карина просто улыбнулась и произнесла: — Я в порядке. Периал не верил своим глазам. Законченное произведение искусства, которое так и не ожило. Впервые он стал свидетелем того, как чудо не свершилось. Уинстон, как и он, тотчас проверил её состояние — всё было в порядке. — Это… На их лицах застыли тревога и предвкушение. — С тобой и правда всё в порядке. — Ошеломляющие слова Уинстона повергли всех в замешательство. — Это законченное произведение. Не может быть… — попытался возразить Периал. Аллиуэн спросил: — Чего ты желала? Карина улыбнулась: — Ничего. Она ничего не загадывала — просто нарисовала то, что хотела. Образ для себя и для тех, кого любила. — Я ничего не желала, — повторила она. Чудо отзывается на зов своего создателя. — Я просто изобразила то, чего на самом деле хотела больше всего, — добавила она. Художница, покоряющая своим искусством. Все замерли, увидев её безмятежную улыбку. — Алли… — Она опустилась на колени, взяла ребёнка за руки и прошептала: — Я подумала. Её взгляд был полон нежности. — Я хочу жить, — сказала она. — С тобой и Миллианом. Я хочу, чтобы у нас было будущее. Я правда хочу… Жить… очень долго. Её руки дрожали, глаза застилала пелена слёз. — Давай попробуем, Алли… — тихо произнесла Карина, — жить в нашем собственном раю. Услышав это, Аллиуэн изменился в лице. — Давай попробуем… Нуни, — ответил он, — жить так, как есть. От их слов на душе у Миллиана потеплело. Двое людей, которые когда-то с готовностью приняли смерть, говорили сейчас с такой силой, какой он прежде не видел. Для них, для тех, кто с такой нежностью говорил о любви и о жизни, что была для них тюрьмой, замаскированной под рай, желание жить должно было иметь глубокие корни. Миллиан улыбнулся и отвернулся. Он обязательно найдёт способ им помочь и спасти. Но едва он сделал движение, как две тёплые руки сжали его запястья. Маленькая ладошка стиснула правую, нежная женская рука — левую. — Миллиан / Милли. — Они оба улыбнулись. — Давай будем вместе долго-долго! Их улыбка и смех тотчас вызвали ответную улыбку на его лице. — Да. Очень долго. --- Поиски цапель продолжались. Аллиуэн покинул герцогство вместе со своими слугами, а Карина продолжила писать, более не прибегая к своему чуду. Их счастливая семейная жизнь питала вдохновение художницы. Каждый прекрасный, безмятежный и восхитительный миг находил отражение на холсте, наполненном любовью. Впервые она могла свободно рисовать, не испытывая боли. Рисовать без подсознательной жажды быть любимой. Знаете почему? Потому что её сердце уже было переполнено. Периал даже помог ей организовать выставку работ. После этого она получила немалый доход. Она считала своё искусство не более чем посредственным по сравнению с даром брата или сестры, но, увидев свои работы в новом свете, с новыми устремлениями, она с гордостью сказала: «Это моя работа». Воистину, торжество красок искусства. — Леди Карина. — Да? — она отложила кисть и обернулась. — Господа отсутствуют. Молодой лорд Леопольд просит у вас аудиенции. Она на мгновение замерла. Слуга, спокойный и учтивый, улыбнулся: — Я могу прогнать его, если вы желаете побыть одной. — Не нужно, — ответила она. — Я встречусь с ним. Хотя этот визит станет последним. Совсем недавно. Она переоделась и заметила, что платье вышло чересчур нарядным по сравнению с теми, что она носила прежде. «Госпожу надобно приодеть! На кону репутация герцогства!» — доносилась до неё паника слуг, хотя в этом не было нужды. Карина не смогла сдержать лёгкой улыбки. Она не испытывала ни страха, ни волнения. Я представлюсь хозяйкой этого дома. Она вошла в приёмную и увидела Энфрика. Его обычно бодрый вид померк; он осунулся — явно переживал не лучшие времена. Он смотрел на семейный портрет, который Карина написала без помощи своего дара. В его глазах больше не читалось восхищения — лишь страдание. — Ах, Карина… — Это великая герцогиня, лорд Леопольд, — поправила она. Аллиуэн предупреждал её: не позволяй другим называть себя по имени. Не позволяй, чтобы её сбивало с толку имя, данное родителями. Она больше не связывала себя с этой фамилией. Она хотела доказать им, что уже не та Карина, с которой можно обходиться равнодушно. Рон, слуга Аллиуэна, улыбнулся. Он был единственным слугой, оставшимся в особняке после ухода хозяина. Его добрая улыбка придала Карине мужества, и она выпрямилась перед собственным братом. Энфрик выглядел ошеломлённым, потрясённым её словами. В его глазах застыли боль и растерянность. Казалось, он не узнаёт человека, стоящего перед ним. — Приветствую вашу светлость, великую герцогиню Пестеллио. — Энфрик склонил голову в поклоне. Карину почему-то обрадовало, что он склонился перед ней. Она не протянула руки. Она обещала, что держать её за руку будут только Миллиан или Аллиуэн. — С чем связан визит? — спросила она. Голос её звучал властно. Она не отступит и не позволит его словам сбить себя с толку. — Аврелия и наши родители больны… ты нужна им, — произнёс Энфрик. Карина уставилась на него: — Когда я болела… где были они? Энфрик замолчал. — Я нужна вам, когда это удобно вам. Но где были вы, когда я нуждалась во всех вас? — повторила она. Энфрик опустил глаза. Он думал, что, узнав о болезни родителей или Аврелии, Карина вернётся с ним или хотя бы навестит их, — но он жестоко ошибался. — Карин… — Ваша светлость, лорд Леопольд, — вновь повторила Карина. — Если у вас здесь нет дел, я вас не провожаю. Она развернулась, чтобы уйти, но брат опустился на колени и схватил её за подол платья. Она замерла. — Они… они… --- Однако Энфрик замолчал, взглянув на лицо Карины. Она улыбалась, словно ничего не случилось. Так улыбаются незнакомцу, гостю этого дома. Его рука разжалась сама собой. Он не мог произнести нужных слов, не мог умолять сестру, которая стала недостающим звеном в сердцах всей семьи. Это возмездие? Испытывают ли они ту же боль, что и она? Боль от того, что все эти годы её с ними не было. Годы, когда её воспринимали как должное. — Я — Карина Пестеллио. Чёткая грань. — Так что, пожалуйста, ведите себя подобающим дворянину образом, юный лорд. Как только Карина ушла, Энфрик уставился в пустоту. Рон стоял перед ним с улыбкой, в которой сквозила насмешка. — Больно? — спросил Рон. Энфрик не ответил. — Боль, которую ты испытываешь сейчас, не сравнится с той, что она чувствовала из-за твоего пренебрежения все эти годы, — прошептал Рон, словно дьявол. Он говорил правду, которую этот юноша постоянно отрицал: — Не превращай её жизнь в ад. Энфрик не помнил, как вернулся в графский особняк в столице. Он сидел на диване, глядя в пустоту. Его состояние сбивало всех с толку, но в тот миг, когда он решил найти ответы на свои вопросы, он направился в комнату Карины. В тёмной комнате стояла мебель, совершенно не подходящая Карине по возрасту. Но сердце Энфрика бешено заколотилось, когда он увидел наброски семьи, которую Карина никогда не рисовала. В отличие от картины, написанной в герцогстве, эти рисунки были лишь плодом болезненного воображения. И они были полны тепла и нежности — ярких чувств, любви и безграничной веры. — Так… она умела так рисовать? — Энфрик внезапно разрыдался. Пустота в груди стала ещё осязаемей. Он сжал в руках рисунки и долго смотрел на них. В них не было ничего, кроме пустоты — абсолютного одиночества — только рисунки, ставшие полным проклятием. Она приняла его лишь как гостя в этом доме, потому что хозяев особняка не было рядом. Она приняла его лишь для того, чтобы он сам увидел: ей хорошо и без них. Что она живёт лучше, чем когда была старшей дочерью Леопольдов. Энфрик вспомнил тот день, когда впервые увидел Карину, свою младшую сестру. Вспомнил, как взял её за руку и поклялся защищать от всего мира. Вспомнил все нарушенные обещания и пустые слова, из-за которых она снова и снова теряла надежду. Когда-то у неё была самая лучистая улыбка и самые яркие глаза, но всё это у неё отняли. Заставили её подчиниться. Заставили запереться в четырёх стенах. Заставили уйти по собственному желанию. От этих мыслей он сломался. Как и его родители, он не смог совладать с горем. Она… долго не протянет. У неё… не будет будущего. Она… умрёт. Они ничего не знали, ничего не сделали правильно — даже не попросили у неё прощения в последний раз. В тот миг он закричал. Закричал в агонии, как любой другой старший брат, по-настоящему любящий свою семью. В его груди не осталось ничего, кроме этих болезненных рисунков, что она нарисовала сама. О чём она думала, когда рисовала их? Он кричал, не сдерживая сил: — Чего она на самом деле хотела? В этот миг перед ним возник кто-то. Это был юный Пестеллио, который знал, как сюда попасть. — Любви, — сказал юный Пестеллио. — Она желала тебе и всем вам любви. Энфрик замер. — Ты знаешь, в чём заключалось её чудо? Он уставился на юного герцога, пришедшего к нему словно вестник. — Это было чудо Творения. Всё, что она желала, обретало жизнь. Энфрик вздрогнул. — То же самое чудо ценою в её жизнь.