Пролог

– Сука! – раздался громкий крик, и она вздрогнула, ощущая привычное, такое привычное, и при этом такое ужасно-парализующее и до дрожи пугающее чувство – ненавистной, всем сердцем ненавистной беспомощности. Вслед за криком она услышала звон разбитого стекла и новую порцию ругательств. Сплошной малоразборчивый мат, и пару раз среди самых грязных ругательств – её имя. Которое она уже давно не воспринимала как своё настоящее имя. Или которое уже давно она воспринимала как любое другое ругательство, вырывающееся из его рта. Тем не менее, она привычно мягко улыбнулась, вкладывая в эту улыбку всё самое лучшее, что ещё осталось в ней. Эта улыбка играла большую, как ей казалось, роль, – показать, что всё хорошо, всё нормально, всё под контролем. Ничего страшного не происходит. Всё хорошо. Всё нормально. Всё под контролем. – Всё хорошо, София, – сказала она, улыбаясь этой привычной мягкой улыбкой. – Всё хорошо. Не бойся. Ты же знаешь папу. Кричит по пустякам, – она даже умудрилась рассмеяться, приглаживая волосы дочери. – Сейчас пойду и успокою его, и всё будет хорошо. Уложу спать… – она невольно и одновременно намеренно игнорировала испуганный взгляд Софии. – Всё будет хорошо, как всегда. Главное, ты не выходи, спи, вот – включи, – она сунула дочери наушники, включая на телефоне старый добрый плейлист со сказками. – Слушай это и спи. Завтра всё будет хорошо. Я люблю тебя. Она поцеловала Софию и встала, привычно преодолевая внутреннюю дрожь. Привычно игнорируя не просто испуганный, а полный понимания взгляд дочери. Понимания происходящего, понимания неправильности происходящего. Это ничего. Издержки жизни. Главное, что он не трогает девочку. Главное, что он не переходит границы. Привычная, приклеенная, пустая улыбка так и играла на её губах, когда она выключала свет и закрывала дверь на замок, тут же пряча ключ в тумбочке. Она слышала, но привычно игнорировала очень тихий, но отчаянный голос дочери. «Мам, стой», – умоляюще говорила София, пока Кэрол закрывала за собой дверь. «Мама!» – полукрик-полушёпот Софии заставил её на секунду зажмурить глаза, прежде чем она провернула ключ и быстро сунула его в тумбочку. Так было не раз и не два, так было сотни, тысячи, наверное, раз, с тех пор, как София стала достаточно взрослой, чтобы понимать, что происходит. Кэрол осознавала это и не осознавала одновременно. Она жила как заведённая, по устоявшемуся порядку вещей, который определялся её мужем. Он решал всё, вообще всё. Он был главным, так было заведено, и Кэрол ничего не могла сделать. Он никогда не трогал Софию, и это было самым важным. Пока этот порядок вещей сохранялся, Кэрол могла существовать, где-то на глубинном уровне понимая, что это всё в любом случае наносит непоправимый вред её дочери. Но это действительно было очень глубоко, и очень сложно, и слишком больно и слишком страшно, чтобы что-то предпринимать. На том же глубинном уровне она думала, что попытайся она что-то сделать – уйти, попросить чужой помощи, скрыться, – Эд всё равно найдёт их, но тогда уже делать больно он будет не ей. Тогда уже он действительно сделает что-то очень плохое, и не ей, не Кэрол, а их маленькой девочке. Это глубинное, подсознательное оправдание работало. Работало всегда, работало и сейчас, когда она спускалась по лестнице, полностью отбросив мысли о Софии, которая, конечно же, не слушает сказку, а сразу же выдернула наушники из ушей и сидит, прильнув к запертой двери, беззвучно плачет и слушает, как на первом этаже их дома отец привычно-бездумно и привычно-жестоко избивает её мать. – Ты где была, дрянь? – выплюнул Эд, когда Кэрол спустилась на первый этаж, в гостиную. Эд сидел на полу, нижняя часть его лица и руки были в крови. Он сидел посреди осколков – Кэрол сразу поняла, что он вошёл в дом, его сильно шатало и он упал, врезавшись в шкафчик, где стояла посуда. Наверное, ударился носом, а потом ещё и порезался осколками. Она тут же подбежала к нему, протягивая руку и вздёргивая с пола. Так было очень много раз, в разных вариациях, с разным набором ругательств и издевательств, но всегда с одинаковым исходом. Она всё это знала, но всё равно тянула его вверх, надрывая мышцы, ведь он весил раза в два больше, чем она сама. Она всегда делала это для него, потому что так было правильно, так говорили все вокруг, так говорила её мама, которую тоже колотил муж, так говорили буквально все вокруг… Это тоже было ложью, или вернее, полуложью, потому что Кэрол не рассказывала никому. Может быть (и наверняка) среди их друзей нашлись бы те, кто сказал бы ей, что это не норма. Может быть, нашлись бы даже такие, кто сделал бы что-нибудь, видя по бессмысленной улыбке Кэрол и её постоянным оправданиям – «упала с лестницы», «подвернула ногу на пробежке», «стукнулась о дверцу шкафчика», –что она неадекватна, её реальность неадекватна, её реальность давным-давно трансформировалась, подстроилась под больную реальность её больного мужа, где давно царил больной баланс – он – садист, она – жертва, и это устраивает их обоих. ­– Я спросил, где ты была, ёбаная сука?! ­– прошипел Эд, наваливаясь на неё, пока она вела его к дивану. – Укладывала Софию, – спокойно ответила Кэрол, не обращая внимания на ругательства. – Эд, у тебя кровь, надо достать осколки. Он грузно повалился на диван, но не отпустил её, когда она попыталась уйти за аптечкой. Схватил за руку, дёрнул на себя. – Давай быстро, – приказал он, дыша ей прямо в лицо, и она привычно не отдёрнулась от вони из его рта, привычно подавляя рвотные позывы. – Потом поговорим, дрянь. Так же привычно она потёрла запястье, где завтра снова будет синяк. Привычно быстро пошла доставать аптечку, действуя полностью на автомате. Взяла пинцет, достала антисептик, ватные диски, йод. Вернулась к дивану, где её пьяный муж уже выковыривал из своей руки осколок, матерясь себе под нос. Так было не всегда. Были периоды, когда Эд практически не пил, исправно работал, сам отвозил Софию в школу, а Кэрол – по магазинам. Бывало даже, когда у него было особенно хорошее настроение, они ездили в ресторан, однако чем больше проходило времени, тем реже это случалось. Но раньше было намного чаще! А когда-то давно, когда-то, когда ещё не было на свете Софии, не было и побоев, и пьяных драк, и Эд даже ухаживал и старался угодить… Год спустя после рождения дочери его уволили с хорошей должности, и тогда он впервые сильно напился. Пришёл домой пьяный, упал, разбил себе лицо в кровь – прям как сейчас – и впервые по-настоящему ударил Кэрол, когда она помчалась его поднимать. Потом, на утро, долго извинялся, притащил букет роз (Кэрол всегда любила хризантемы), клялся, что это первый и последний раз… Один осколок он достал сам, второй вытащила Кэрол. Он почти спокойно дал ей выполнить необходимые процедуры, только дёргаясь иногда и шипя сквозь зубы ругательства. Кэрол знала, что будет дальше, но приклеенная полуулыбка не сходила с её лица. Словно они были самой обычной парой, и у них произошла самая обычная маленькая неприятность, которую они сейчас устранят, и всё снова будет хорошо. Когда она обработала его раны, стёрла кровь с лица, заклеила пластырями порезы и убрала инвентарь на столик, Эд вдруг сказал: – Спасибо. Я опять нажрался. Да, дорогая? – и засмеялся. Кэрол спокойно посмотрела ему в лицо. Он редко разговаривал в такие моменты, не считая мата, однако и такое было не в новинку. Но давало маленький шанс на то, что сегодня ему захочется пофилософствовать вместо того, чтобы просто бить и насиловать жену. – Да, Эд. Но это ничего, – сказала она, мягко улыбаясь. – Правда? Хочешь, мы сейчас пойдём в спальню? Уложим тебя спать, ты отдохнёшь, а завтра… – Рот закрой, – грубо выпалил он, заставляя её замолчать. – Я тысячу раз говорил тебе убрать отсюда этот грёбаный шкаф! Говорил или нет?! – заорал он, размахиваясь и ударяя пространство перед собой, спьяну лишь едва задевая Кэрол по касательной. Она отпрянула, хотя эта чёртовая приклеенная улыбка так и не сходила с её лица. Нет, философствовать сегодня он не будет. Увы. – Прости, Эд, – пробормотала она, умоляюще глядя на мужа. Когда-то давным-давно, так давно, словно это было много жизней назад, этот взгляд срабатывал. Видя его, он начинал извиняться. Останавливался. Когда-то давным-давно… Теперь всё было наоборот, теперь это работало как красная тряпка для быка, бесило его и выводило из себя, но Кэрол не могла это контролировать. Училась, но не получалось. Всё закончится как всегда. Она снова будет рыдать, а он снова будет её бить. Пока однажды не убьёт окончательно. – Ёбаная сука, – прошипел Эд, хватая её за шею. – Я ненавижу тебя, ты знаешь это, гнида? – он резко притянул её к себе, так быстро и сильно, что она буквально врезалась своим лицом в его. – Знаешь, гнида позорная? Ненавижу, ты уродливая, мерзкая сука, я ненавижу тебя, твоё вечное нытьё, твою мерзкую рожу… Теперь уже удар пришёлся прямо в цель. Не в лицо, ведь даже будучи очень пьяным, он редко бил её по лицу. Слишком хорошо знал, что такое не надо показывать окружающим. Знал, контролировал это, даже будучи очень пьяным. Он всё знал и всё понимал, и делал это сознательно. Кэрол это тоже знала, и от этого давно чувствовала себя мёртвой внутри. Он ударил её в грудную клетку, сначала посередине, а потом ещё два раза – по одному удару на каждую грудь. Кэрол, сжав губы, только издала тихий утробный стон, прижимая обе руки к груди. Лишь бы София не слышала. ­Эд улыбался. Он снова схватил её за шею и стащил с дивана на пол, ещё раз ударяя куда-то в живот. Рванул на ней кофту. – Вечно одеваешься как монашка, – выплюнул он, пытаясь порвать ткань. – Уродина. Ты когда последний раз смотрелась в зеркало, уродина? Когда я был в баре… – он громко рыгнул ей в лицо и вновь рассмеялся. – Там была одна тёлка, которая тёрлась около меня, и сказать что? Сказать?! – он впился пальцами в её лицо, заставляя смотреть на себя. – Скажи, – выдохнула Кэрол, зная ответ. – Я её выебал, – пьяно засмеялся он. – Прямо в сортире. У меня на неё сразу встал, потому что она… такая красотка, сиськи не то что у тебя… она так скулила, и сразу кончила… представляешь? Только ты одна такая, досталась мне, фригидная, уродливая, мерзкая тварь… Он бормотал и бормотал, посмеиваясь, икая, воображая себе то, чего, конечно же, не было, а Кэрол уже находилась не здесь. Пока он бормотал все эти гадости, он срывал с неё одежду, кое-как, как получалось, задрал кофту, надорвал лямку майки, оставил царапины на животе, сдирая домашние штаны… Навалился сверху и пытался всунуть в неё свой вялый член, но ничего не получалось. Кэрол была не здесь. Она смотрела в потолок, просто ожидая, когда это закончится. Иногда у него выходило, в зависимости от того, насколько он был пьян. Это было лучшим исходом. Иногда совсем не получалось, как сейчас. Его член просто болтался как тряпичный, и Эд зверел. – Если бы ты… если бы ты, сука, не была такой фригидной… у нас бы всё было хорошо… Не хочешь меня, да? Не хочешь?! Она безразлично посмотрела ему в лицо. Нечего отвечать, нечего говорить, смысла не было. Когда-то она ещё пыталась… Да, Эд, конечно, я хочу тебя, Эд, милый Эд, я люблю тебя, Эд… Иногда работало. Потом перестало. Всё перестало работать, а потом всё перестало иметь значение, кроме Софии. То, что происходило сейчас, было ритуалом – просто пройди его и иди дальше. Снова говори всем, что сама упала, сама ударилась, такая неуклюжая, такая смешная неловкая Кэрол… Эд после этого ещё месяц или два не будет её трогать, будет ходить молчаливый и угрюмый, пока снова не напьётся и всё не повторится. Но до этого будет много спокойных дней, когда они с Софией будут ходить в кино, и гулять в парк, и складывать паззлы, и играть в настольные игры… – Ладно, – прохрипел Эд, когда ему так и не удалось. – Сама напросилась, тварь. Впервые за очень много времени Кэрол не успела себя проконтролировать и закричала. Это было слишком больно, слишком… Уже ничего не соображающий от алкоголя и вседозволенности Эд просто взял и вогнал в неё сразу четыре пальца. С размаха, яростно, все свои четыре толстых, с обкусанными ногтями, четыре грязных пальца, и это причинило острую, мерзкую, унизительную боль. Она закричала и тут же зажала себе рот рукой, продолжая сквозь боль думать о Софии. Продолжая верить, что дочка не слышит, не понимает, не осознаёт.

***

София всё знала, может, не до конца понимала, но она знала, знала, что всё, что происходило между её родителями, было неправильно. Конечно же, она знала, ведь ей было уже одиннадцать лет… Двенадцать, – подсказал внутренний голос. Двенадцать, – покорно повторила про себя Кэрол. Она умерла, когда ей было двенадцать. И в этом была виновата Кэрол. Не уберегла, не досмотрела, не сумела… Но даже в той жизни, в нормальной, до апокалипсиса, Кэрол её тоже не уберегла. Однажды, когда она вернулась домой из магазина раньше, чем обещала (сказала Эду, что пойдёт к Саманте, но Саманта в последний момент отменила встречу), то услышала возню и сдавленный плач Софии со второго этажа. Взлетела наверх, бросив пакеты, и обнаружила, что Эд пытался помыть Софию. Они были в ванной, София сидела голая в воде и плакала, а Эд был рядом. Рядом с голой одиннадцатилетней дочерью в ванне, думая, что жена ещё часа два как точно не вернётся домой. Тогда Кэрол, обезумев, била его, впервые за всю их жизнь била его со всей силы, и он даже не сопротивлялся. Она оттащила его от ванны, вытащила за дверь, приказала ему убираться, почти спустила с лестницы. Он был испуган и говорил, что просто хотел помыть Софию. Она сказала ему убираться, и он сделал это, сбежал, хлопнув дверью, и тогда у Кэрол наконец-то открылись глаза. Позже София сквозь слёзы призналась, что это был не первый раз. Он не успел изнасиловать её, но регулярно тащил её «помыться», выпроваживая Кэрол за покупками или к подругам. Трогал, смотрел, говорил, какая она красивая. Подбирался. Боялся, трусил, но подбирался всё ближе и ближе. Кэрол тогда решила, что это та самая точка, на которой они расстанутся. Она могла позволять ему унижать себя сколько угодно, бить, насиловать, издеваться, но она не могла представить, что их общая маленькая девочка станет предметом его интереса. Это было за гранью даже её мира, который давно был изуродован, растоптан и истерзан в клочья. Однако той же ночью Эд вернулся. Один его глаз был подбит, и Кэрол с удовольствием осознала, что это её рук дело. После разговора с Софией она не боялась – она готова была дать ему отпор, но этого не потребовалось. Он вернулся вовсе не для того, чтобы наказать её. Он вернулся бледный, испуганный, трезвый, и говорил, что не важно, что произошло, сейчас есть вещи поважнее. Потом он включил ей новостной канал, и тогда она испугалась. Какая-то страшная эпидемия захватывала Америку, повсеместно, а может, и не только Америку. Необходимо было срочно уезжать в Атланту, где уже был создан эвакуационный центр, куда зазывали всех, кто может добраться. Эд сказал, что Атланта недалеко, и они успеют доехать. Кэрол решила, что разберётся с их отношениями позже, ведь всё это звучало так страшно, а без машины, которая была только у Эда, далеко с Софией они не уедут. – Не добрались, – усмехался внутренний голос. Не добрались, – устало, почти теряя сознание, соглашалась с ним Кэрол. Они не добрались до Атланты. Помешала гигантская пробка. Движение просто стояло, никто никуда не ехал. Люди выходили из машин, напуганные, не понимающие, что им делать. Тогда Кэрол увидела Лори и её сына, Карла, который жаловался на голод. Она решила накормить детей, но Эд, вернув себе привычный контроль, запретил ей делиться едой, которую они успели сложить в багажник, прежде чем ехать в Атланту… – И всё это не помогло, – снова усмехнулся внутренний голос. Не помогло, – улыбнулась Кэрол, глядя в пустоту. – Не помогло Эду, потому что еду всё равно пришлось делить. Еду пришлось делить, когда они сбежали с шоссе и оказались в своём первом импровизированном лагере. София, Карл и ещё двое детей, оказавшихся в их невольной группе, – Элиза и Луис – быстро сдружились. А Кэрол быстро сдружилась с Лори, и с другими выжившими женщинами в этом лагере – с Андреа, и её сестрой Эми, и с Мирандой, матерью Элизы и Луиса, и с… как её звали? Чернокожую милую женщину, которая потом осталась в ЦКЗ… – Джеки, – подсказал внутренний голос. Джеки, – шёпотом повторила Кэрол, едва вспоминая, как выглядела Джеки. Это было словно миллионы лет назад… Как они бежали из лагеря, как добирались до ЦКЗ, как их там встретил тот учёный, доктор Дженнер, кажется? Как они там помылись в горячей воде впервые за несколько месяцев, и ели нормальный ужин, и пили вино, и пользовались всеми удобствами, которых вдруг оказались лишены с наступлением эпидемии… Как Дженнер заявил, что надежды больше нет, и им всем лучше просто умереть там вместе с ним. Как Андреа почти сдалась, но Дейл вытащил её в последний момент. Как Джеки решилась остаться, тоже потеряв надежду вместе с Дженнером. Все эти имена и лица, часть из которых была уже почти стёрта из памяти, мелькали в замутнённом сознании Кэрол прямо сейчас. Эд умер ещё до этого, до ЦКЗ, помнила Кэрол. Его сожрали ходячие. Ночью, в их лагере… Она хорошо помнила, как утром мужчины пробивали головы погибшим. Дэрил… Дэрил хотел размозжить её мёртвому мужу голову, но она остановила его и сделала это сама. Нужен был только один точный удар, и Кэрол, обливаясь слезами, Кэрол, которая долго не могла нанести этот удар под скептическим взглядом Дэрила, Кэрол, которая годами не могла дать мужу отпор и только и делала что терпела, терпела, терпела… и дотерпелась до того, что он стал домогаться их маленькой дочери… она наконец-то, наконец-то сумела направить всю боль, гнев и ярость в нужное русло. Она била его до тех пор, пока от его головы осталось буквально что мокрое место и больше ничего. Она била его так, словно он ещё был жив и мог почувствовать это всё, и мог бы осознать, за что она с ним так. Конечно, это было не больше чем истерика. Эда вместе с остальными похоронили, убедившись, что они не вернутся, потом был безрезультатный поход в ЦКЗ, а потом София умерла. София, – бормотала Кэрол, обезвоженная и обессиленная. Её маленькая девочка, которую она не смогла защитить. Которая убежала со страху с шоссе на пути из ЦКЗ; которую догнал Рик… Чёртов Рик… Кэрол начала беззвучно плакать, вспоминая, как Рик бросился искать её дочь. И нашёл!.. Он ведь её нашёл. Сказал спрятаться, пока отвлекал от неё ходячих. А она снова убежала… И тогда уже найти её они не смогли. Дэрил… Этот грубый молчаливый реднек больше всех искал, искал каждый день, пока она отсиживалась, оцепенев от ужаса и беспомощности, на шоссе, и писала глупые надписи на стёклах пыльных машин. Писала никому не нужные, тупые послания для Софии, если та вдруг вернётся. – Не вернулась, – едко сказал внутренний голос. Не вернулась, – выдохнула Кэрол, откидывая голову на холодную грязную стену камеры. Пока они все искали её дочку, та уже давно была в сарае Хёршела, с первого же дня пропажи превратившись в одну из ходячих. Кэрол прямо сейчас их слышала – они бродили за дверью камеры, издавая эти уже привычные шипяще-хрипящие звуки, изредка пытались толкнуться к ней, но она ногой припёрла дверь, и они просто шли дальше. Ходили туда-сюда, хрипя, но не пытаясь рьяно пробраться туда, где она лежала. Наверное, не чувствовали, что там есть кто-то живой. Она сама не чувствовала себя живой. Прошло уже несколько дней с тех пор, как они с Ти-Догом бежали сюда, и он пожертвовал собой, давая ей уйти. Только идти было некуда. Этот блок тюрьмы был полностью наполнен мертвецами, и Кэрол сумела лишь спрятаться от них в этой камере. Силы подходили к концу, и она почти смирилась. С ней будет то же, что с её девочкой, её Софией. Она обратится, и однажды выйдет на свет, и тогда Рик, или Дэрил, или Гленн, или Мэгги пристрелят её. И будут оплакивать, а потом похоронят. И это будет хорошо… Это будет избавлением. Дэрил… Упрямый, мрачный Дэрил искал её, продолжал искать в закоулках этой тюрьмы, внимательно осматривая каждого ходячего, которого уничтожал на своём пути. Искал её, как когда-то искал её дочь. И нашёл практически в последний момент, и Кэрол едва сумела поднять голову, когда он открыл дверь камеры. Она запомнила, как он осторожно прикоснулся к её лицу, убеждаясь, что она жива. И как быстро он подхватил её на руки и понёс прочь в жилой блок. Больше нет Эда, и нет больше Софии. Нет больше и Кэрол, той Кэрол, которая боялась, боялась всего на свете, была трусливой и глупой в угоду своему трусливому, тупому мужу. Больше не было той Кэрол, которая заталкивала свой потенциал в задницу, демонстрируя мужу, дочери и всем людям вокруг свою покорность, ласковость, неумелость в любых вопросах, кроме тех, что касались домашнего хозяйства. Та Кэрол умерла дважды, первый раз вместе с мужем, а второй, уже окончательно, вместе с дочерью. Прямо перед тем сараем, откуда вышла уже-не-София, когда Рик выстрелил ей в голову, пока Кэрол выла от беспомощности, дёргаясь в крепкой хватке Дэрила.