Бонус-финал 1: Падение осколков

      Звонок телефона в её сумочке разрезал тишину, настойчивый, как голос уходящего рассудка. Один. Два. Три гудка. Гермиона стояла на пороге, её рука сжимала холодную металлическую ручку двери, которая вела в ночной Лондон, в её старую жизнь, в шанс на спасение. За спиной — тяжесть его признания: клиники, дыра в груди, боль как единственное ощущение жизни, его взгляд, полный ожидания очередного удара судьбы — её ухода.       «Беги» — шептал инстинкт самосохранения, голосом мистера Уизли, полным разочарования, приправленный слезами Джинни.       Карьера. Будущее. Жизнь.       «Останься» — глухо гудело в крови, подогретое воспоминанием о его поцелуях и укусах на её теле, о страсти и ярости их соединения, о той пугающей пустоте после, которая была единственным миром, где она не чувствовала давления собственных амбиций, собственных ожиданий. — «Он единственный, кто видит тебя настоящую. Сломанную. И ему всё равно. Ему нужна именно такая ты».       Телефон замолчал. Тишина прихожей пентхауса снова сгустилась, и стала давить, как вода на большой глубине. Смех Забини и Малфоя из гостиной прозвучал как дикий, призывный клич. Запах алкоголя и сладковато-химической горечи стал вдруг знакомым, почти… успокаивающим.       Гермиона медленно отпустила дверную ручку. Металл отозвался тихим щелчком. Но она не обернулась сразу. Она стояла спиной к нему, лицом к выходу, к спасению. Её плечи слегка вздрогнули. Не от рыданий. От глубочайшего, леденящего вздоха обреченности.       Потом она повернулась.       Теодор не шевельнулся. Он всё так же стоял, прислонившись к стене, его лицо — бледная маска ожидания краха. В его глазах не было надежды. Только пустота и усталость от неизбежного.       Гермиона шагнула к нему. Не стремительно, как раньше в порыве страсти или гнева. Медленно, тяжело, как идущая на эшафот. Её шаги отдавались глухим стуком по мраморному полу. Она остановилась перед ним, так близко, что могла разглядеть мельчайшие трещинки усталости вокруг его пустых глаз, почувствовать запах коньяка и отчаяния в его дыхании.       Она подняла руку. Он замер, ожидая пощёчины, толчка, последнего проявления ярости. Но её пальцы не сжались в кулак. Они медленно, почти нежно, коснулись его щеки. Кожа под её пальцами была холодной, как мрамор его пентхауса.       — Я чувствую что не смогу тебя спасти, Теодор, — голос Гермионы был тихим, монотонным, лишённым прежней огненной силы. Звучал он как приговор. Её собственный приговор. — Я не святая. Я не героиня. Я… устала бороться. С тобой. С собой. Со всем этим.       Её пальцы скользнули вниз, к его губам, задержались на нижней, той, что она прокусила до крови в их последней битве.       — Но я могу падать, — прошептала она, и в её глазах, наконец встретившихся с его, не было ни света, ни гнева. Только глубокая, бездонная усталость и странное, леденящее спокойствие. — Падать с тобой. До самого дна. Куда угодно.       В его тёмных глазах что-то дрогнуло. Пустота на миг отступила, сменившись шоком, недоверием, а затем… пониманием. Глубочайшим, первобытным пониманием того, что она только что предложила. Не спасение. Не борьбу. Капитуляцию. Объединение в падении. Он медленно поднял свою руку, накрыл её ладонь, прижатую к его губам. Его пальцы были ледяными.       — Ты уверена? — его голос был едва слышным шёпотом, обжигающим своей хрипотой. — Дно… оно холодное. И тёмное. Очень тёмное.       Гермиона слабо улыбнулась. Это была безрадостная, печальная улыбка.       — Знаю. Но я уже мерзну. И свет… он почти погас. — Она имела в виду не только свет в его глазах, но и свой собственный. Тот огонек амбиций, принципов, надежды, что когда-то горел в ней.       You’re my crush, you’re my everything.       Теперь это «everything» было пропастью. Для них.       Он не сказал больше ни слова. Он просто наклонился и прижал свои губы к её лбу. Не поцелуй. Печать. Заключение договора. Договора о совместном уничтожении. Потом он взял её за руку. Нежно, но неумолимо. Повел не в спальню, где бушевал огонь их страсти. В гостиную. Для настоящего знакомства с его миром.

***

      Эпилог: На дне       Пентхаус погружён в полумрак. Тяжёлые шторы плотно задёрнуты, отсекая холодный свет лондонского утра (или вечера? время ведь потеряло смысл). Воздух спёртый, густой, пропитанный запахом дыма, дорогого, но давно выдохшегося коньяка, и едкой, сладковатой химической горечи, которая въелась в ткани диванов, в ковры.       На огромном белом кожаном диване, теперь испещренном пятнами и мелкими ожогами от сигарет, лежат они. Теодор полусидит, полулежит, его взгляд устремлён в пустоту где-то над огромной чёрно-серой картиной, которая теперь кажется лишь грязным пятном. Его рука безвольно обнимает плечи Гермионы. Она прижалась к нему, головой к его груди, но не в поисках тепла или утешения. Просто потому что так удобно. Её глаза открыты, но так же пусты, как и его. В них нет прежнего огня, нет былого интеллекта, нет тревоги. Только туманная апатия, как после тяжёлой болезни или… химического угара. Она попробовала его жизнь на вкус в прямом смысле.       На низком стеклянном столе перед ними — поле битвы их падения. Несколько пустых бутылок дорогого виски, стоящих или валяющихся на боку. Две-три банки от энергетиков. Пепельница, переполненная окурками, пепел рассыпан по стеклу стола. И аккуратно разложенные на зеркальце крошечные горки белого порошка. Рядом — свёрнутая в трубочку купюра. Одна линия исчезла недавно, вторая — наполовину стёрта.       Гермиона лениво протянула руку. Её движения замедленные, плавные, как под водой. Она взяла трубочку. Не глядя, с привычной, уже освоенной автоматичностью, она наклонилась к зеркальцу, приставила трубочку к носу и втянула оставшуюся линию. Резкий, знакомый удар в носоглотку, затем волна неестественного тепла, разливающегося по телу, смывающая последние острые углы реальности. Она откинулась назад, на его плечо, глубже в подушки дивана. Лёгкий тремор прошёлся по её пальцам, потом сменился тяжёлой, приятной расслабленностью.       Теодор наблюдал за ней. Не с осуждением, не с похотью. А тем же пустым, отрешённым взглядом. Потом он медленно наклонился. Его губы нашли её шею, не там, где раньше он оставлял синяки в порыве страсти, а ниже, у ключицы. Он не укусил. Он прикоснулся губами. Жест не нежности, а… подтверждения присутствия.       «Ты здесь. Я здесь. Мы падаем вместе.»       Она не ответила на прикосновение. Её взгляд скользил по высокому потолку, по холодным линиям интерьера, который когда-то казался ей гробницей, а теперь стал их общим склепом. Мистер Уизли… Джинни… Звонки давно смолкли. Они стёрты. Как ненужные файлы.       В гробовой тишине пентхауса (гости ушли не так давно) было слышно только их прерывистое дыхание. Иногда — тихий стук его сердца под её ухом. Ритм падающего в бездну тела.       Он поднял руку, не ту, что обнимала её, а свободную. Долго смотрел на неё, на тонкие, бледные пальцы, которые больше не дрожали от ярости или страсти. Потом медленно опустил её на её бедро. Не лаская. Просто утверждая связь. Присутствие в небытии.       Она накрыла его руку своей. Холод встретил холод. Пальцы не сплелись. Просто легли друг на друга. Как два камня на морском дне.       Взгляды их встретились. Никаких слов. Никаких вопросов. Никаких обещаний. Только глубочайшее, всепоглощающее понимание. Они достигли дна. Им было… спокойно. Странно, извращённо спокойно. Боль утихла. Страх растворился. Амбиции, надежды, ожидания — всё превратилось в пыль. Осталась только эта тяжёлая, химическая апатия и присутствие другого такого же сломанного существа рядом. Их взаимное разрушение стало их единственной реальностью, их тюрьмой и их единственным комфортом. Они были больше не любовниками, не врагами. Они были сокамерниками в камере собственной психики. Их crush друг на друга трансформировался в crush всего мира под тяжестью их совместного падения.       You’re my crush, you’re my everything.       Теперь это «everything» было вакуумом, тишиной, химическим туманом в мозгу и холодом его руки под её ладонью. Они закрыли глаза. Не для сна. Просто потому что не было больше ничего, что стоило бы видеть.       Падение закончилось. Началось вечное пребывание в статике. Они нашли свой способ «чувствовать». Не чувствуя ничего.