Бонус-финал 2: Склеивая осколки

      Звонок телефона в её сумочке резал тишину, как нож по стеклу. Один. Два. Три гудка. Гермиона не шевельнулась. Её взгляд был прикован к Теодору, к этой трещине в его обычно непроницаемой маске, к той бездонной боли и ожиданию в его глазах. Его признание — о клиниках, о дыре внутри, о его попытках чувствовать через боль или химический туман — висело в воздухе тяжёлым, ядовитым облаком. Это не оправдывало его. Это объясняло ад, в который он втянул её.       «Беги» — настойчиво шептал разум, голосом мистера Уизли, полным разочарования, а перед глазами стояло лицо Джинни, искажённое ужасом.       Карьера. Друзья. Самоуважение. Спасение ещё возможно!       «Останься» — глухо стучало в висках, подогретое воспоминанием о его руках на её бедрах, воспоминанием о той пустоте после бури, которая была единственным миром покоя. — «Он нуждается. Ты чувствуешь с ним. Разве это не важнее?».       Телефон замолчал. Гулкая тишина прихожей снова сомкнулась вокруг них, нарушаемая лишь приглушёнными взрывами смеха из гостиной и её собственным бешеным сердцебиением. Теодор не отводил взгляда. Он ждал. Как приговореённый к смерти ждёт выстрела или помилования.       Гермиона сделала шаг. Не к двери. Не к нему. Вбок. Просто шаг, чтобы почувствовать землю под ногами. Она подняла руку — не для жеста, а машинально, чтобы поправить воротник блузки, скрывающий синяк на ключице. Пальцы коснулись слегка припухшей кожи под тканью. Боль была тупой, знакомой. Она была напоминанием.       — Ты говоришь о дыре, — её голос прозвучал неожиданно громко в тишине, хрипло, но без дрожи. — О пропасти, которая затягивает. И ты втянул меня в неё, Теодор. Осознанно или нет — неважно. Ты использовал мой свет, чтобы… что? Увидеть дно? Ощутить его края? — Она сжала пальцы в кулак, ощущая ногти, впивающиеся в ладонь. — Ты почти погасил его. Посмотри на меня. Я — осколок того, кем была.       Он не ответил. Только тень промелькнула в его тёмных глазах — стыд? Признание её правоты?       — Я не могу тебя спасти, — сказала она с ледяной ясностью, от которой сжалось её собственное сердце. Слова были ножом, режущим по живому — и по нему, и по ней самой. — Никто не может спасти тебя, кроме тебя самого. Клиники, таблетки, эта… эта жизнь, — она кивнула в сторону гостиной, — это не выход. Это бегство. Ты бежишь от дыры, заливая её ядом или болью. Но она всё равно там!       Она видела, как он напрягся, как его челюсть сжалась. Готовность к удару? К отпору?       — А я… — Гермиона глубоко вдохнула, чувствуя, как слёзы подступают, но она не дала им вырваться. — Я бегу от себя. В твою тьму. Потому что там… там я могу не быть идеальной Гермионой Грейнджер, могу не быть подающим надежды юристом. Там я могу быть сломанной. Злой. Жаждущей боли. И это… это легче, чем собирать осколки настоящей жизни. — Признание вырвалось, горькое и освобождающее. — Ты мое саморазрушение, Теодор. Мой яд. Мой crush в самом болезненном смысле.       Она сделала ещё один шаг. На этот раз — к двери. Медленно, как сквозь густой сироп. Каждый шаг отдавался болью в груди, физической тоской по его прикосновениям, по забытью, которое он дарил.       I’m your baby, and you’re mine. Слова песни звучали в голове похоронным маршем.       — Я… я ухожу, — произнесла она твёрдо, глядя уже не на него, а на холодную металлическую ручку двери. — Не потому что не верю в твою боль. Верю. Слишком хорошо. Но потому что я больше не хочу быть твоим лекарством-ядом. И не хочу, чтобы ты был моим.       Она протянула руку к ручке. Движение далось с невероятным усилием, будто магнит притягивал её обратно. За её спиной — полная тишина. Он не пытался остановить. Не произнес ни слова. Эта тишина была страшнее любых криков, любой ярости. Она была… принятием? Безнадеёжностью? Пустотой, поглотившей его насовсем?       Гермиона резко повернула ручку, распахнула тяжёлую дверь. Ночной воздух из открытого окна, влажный и холодный после дождя, ударил ей в лицо, смешавшись с горячими слезами, которые наконец вырвались наружу. Она не оглянулась. Не могла. Шагнула в лифт. Нажала кнопку первого этажа. Двери медленно закрылись, отрезая её от роскошного ада пентхауса, от его взгляда, от его боли, от их взаимного падения.

***

      Эпилог: Собирая осколки (несколько месяцев спустя)       Дождь снова стучал по окнам конторы «Поттер, Уизли и К°». Гермиона сидела за своим столом, склонившись над сложным контрактом. Тени под глазами были не такими глубокими. Костюм сидел лучше. На столе в рамке — фото с ней и Джинни, сделанное на выходных в Брайтоне. Они снова виделись. Было трудно. Были слёзы, долгие разговоры, моменты неловкого молчания. Но мост был отстроен заново, хрупкий, но настоящий.       Работа давалась тяжело. Каждый выигранный процесс, каждый одобренный документ был маленькой победой над собой, над той тягой к саморазрушению, что всё ещё дремала где-то глубоко внутри, как старый шрам, ноющий перед дождем. Иногда, в особенно напряженные ночи, когда усталость брала верх, перед глазами вставал его образ. Холодные глаза. Ощущение его грубых рук на её коже. Запах дорогого коньяка и чего-то химического. В эти моменты она вставала, подходила к окну, смотрела на огни ночного Лондона и дышала. Глубоко. Пока образ не растворялся, оставляя лишь горький осадок и щемящую пустоту.       Она не слышала, не читала, не искала информацию о нём. Намеренно. Джинни, по её просьбе, не передавала сплетен. Мир богатых наследников и их тёмных тусовок остался за плотно закрытой дверью. Она не знала, утонул ли он окончательно в своей пропасти, нашел ли призрачное утешение в клинике или в объятиях кого-то нового, кто светился для него свечой во тьме. Она не хотела знать. Знание могло стать крючком, который зацепит её и потащит обратно.       Собирать осколки было мучительно. Каждый день — борьба. Каждое «нет» старой привычке думать о нём — маленькая победа. Она училась чувствовать радость без боли, спокойствие без забытья. Училась снова быть Гермионой Грейнджер — блестящей, амбициозной, немного сломанной, но живой. Его тень всё ещё падала на неё иногда, длинная и тёмная. Он сrush. Болезненная, незаживающая рана, напоминание о дне, когда она предпочла падение полёту. Но рана больше не кровоточила. Она затягивалась, оставляя шрам — урок, выжженный на душе огнём былой страсти.       Она закончила пометку в контракте, отложила ручку. За окном, в промокшем до нитки Лондоне, горели огни. Миллионы огней. Где-то среди них, в своей стеклянной гробнице наверху здания, мог гореть или уже погаснуть одинокий огонёк Теодора Нотта. Она не знала. И это было её спасением. Её выбором. Её шагом из пропасти обратно к свету — шаткому, несовершенному, но её свету. Она повернулась к монитору. Работа ждала. Жизнь — тоже.