Часть 1

«Кто говорит мне, что любую истину надо проверять огнём?» - «Метод», сеанс девятый На городской площади творится настоящая давка. Огромное столпотворение десятков, а то и целой сотни, если не больше, людей, и все толкаются, задевают друг друга локтями и наступают на ноги, непроизвольно жмутся, недовольно шипят или же сразу шлют случайному обидчику в спину неприкрытые проклятия. Горожан так много, что протиснуться между ними практически не представляется возможным без риска упасть кому-нибудь под ноги и изваляться на крошащейся в мелкие комочки замерзшей земле, покрытой тонким слоем выпавшего за ночь снега и утреннего инея. Дышать здесь практически невозможно. Спёртый вязкий запах толпы, густым дымом едва проскакивающий в измученные морозным воздухом лёгкие, состоящий из смеси запахов пота, сальных выделений чужих волос, каких-то дешёвых масел и ядреной амальгамы из типичных ярмарочных ароматов — рыбы, подгоревшего масла, расплавленного жира и жареного мяса — оставшихся здесь после торговых палаток, ещё пару часов назад стоящих здесь. Неудивительно, это ведь центральная площадь — сердце и душа любого городка, столичного, богатого или даже самого провинциального и захолустного. Именно на центральных площадях обычно и происходит всё самое важное для местных жителей. Здесь в обыкновенные будние дни обустраивается рынок, где обыватели ежедневно закупаются всем самым необходимым для выживания. Именно выживания — в таком маленьком и нищем городке, сплошь окружённом голыми зимними равнинами, в большом отдалении от крупных городов, без выхода к морю, и речи быть не может о жизни в том понимании, в котором многие привыкли её толковать. Здесь в редкие дни обустраиваются самодельные убогие сцены для импровизированных концертов и спектаклей бродячих артистов, таких же бедных, как и их зрители. Зачастую подобные выступления строятся на одной сплошной надежде — певцы и актёры осознают, что не смогут выручить от обездоленной публики ничего, кроме скромного ночлега и нехитрого, но сытного, ужина, но всё же надеются получить хоть какие-то гроши, в то время как местные просто надеются всего лишь на один вечер забыться и отвлечься от привычной серой и однообразной жизни, впустив в неё сладкие чарующие звуки музыкальных инструментов, пусть изношенных и поломанных. А также на центральных площадях устраивают публичные казни. Мэй, как можно плотнее натянув на глаза колючую соломенную шляпу, всё же пытается протиснуться сквозь толпу, ловко ныряя между горожанами, по мере возможности стараясь не спотыкаться и не натыкаться на чужие локти и плечи. Удивительно, даже в совершенстве овладев искусству танца во время обучения в окия, даже обретя полный контроль над своим телом и каждым его произвольным и даже непроизвольным движением, ей не удаётся полностью избегать случайных столкновений, поэтому её предплечья и спина уже неприятно ноют от постоянных толчков, а изящные тонкие губы время от времени приоткрываются, чтобы шепотом выдать короткое вежливое извинение. Девушка сильнее кутается в лёгкий холщёвый платок, который по своей структуре совершенно не отличается от мешков для муки, лежащий на её плечах, пытаясь плотнее закутать в него болящее от уличного холода горло. Он совершенно не греет, но это всё же лучше, чем ничего. Жёсткая шерстяная и грубая льняная ткани неприятно натирают до красных пятен раздражения и царапают тонкую нежную кожу гейши, привыкшую носить шёлк и сатин, из которых мастера шьют праздничные кимоно. Мэй не дышит себе на прозябшие ладони, выдыхая на них струйки пара, не натягивает платок на голову, не дрожит и не морщится, не приплясывает, хоть пальцы ног уже едва не немеют от холода, не трогает пальцами разбитую скулу, хотя на воздухе открытая рана с запекшейся в ней кровью страшно жжёт. Так уж учат будущих гейш — всегда держаться с достоинством, ни единой мышцей лица не выказывать моральных или физических страданий, всегда оставаться сдержанной и невозмутимой, что бы ни произошло. Кицунэ внешне совершенно невозмутима. Однако это вовсе не означает, что эта бледнокожая девушка с угольно-чёрными спутанными волосами, которые не так уж и давно были ещё блестящими и гладкими, и такими же тёмными, как и сама бездна, глазами, измученными практически полным отсутствием сна последние несколько дней, совершенно ничего не чувствует. На самом деле, это ведь целое искусство — оставаться внешне спокойным, с каменным выражением лица, когда внутри бушует настоящий ураган эмоций и чувств, терзающий сердце и рвущий в клочья и без того измученную и всё же такую хрупкую девичью душу. Настоящее искусство — казаться равнодушной и сильной, в то время как готова согнуться пополам от боли и рыдать, пока глазницы полностью не иссохнут, а голос не сорвётся, пока холод ледяной земли не доберётся до самой груди и не остудит её мертвенной хваткой. Мэй хочет бежать. Бежать, не оглядываясь и не смотря вперёд, не разбирая дороги и не помня, откуда же она бежит. Она должна бежать. Оставаясь в этом городишке ещё хоть на день, она рискует стать следующей виновницей события на центральной площади. Мэй умеет прекрасно танцевать, но на площадь она попадёт совсем не в качестве танцовщицы или артистки. Тогда ей будут сопутствовать вовсе не аплодисменты и одобрительные возгласы, а крики, полные необоснованной ненависти и дикого торжества, ужасные проклятия и пожелания не обрести покоя после смерти. А кицунэ будет гадать совсем не о выручке и качестве выступления. Она уже думала на эту тему, и с внутренним содроганием пришла к выводу, что, оказавшись на эшафоте, её последним и единственным вопросом будет «за что?» Гейша и сейчас хотела бы спросить это, но отлично знает, что ответа не сможет получить. Потому что никто, ни единая живая душа на свете точно не знает, за что хитросплетения судеб некоторых людей выворачиваются именно так и приводят к подобному концу. Как бы ни хотела, как бы ни желала, она не может позволить себе подобной роскоши, как побег. По крайней мере, сейчас. Кицунэ также до дрожи в коленях и саднящей боли в груди не хочет идти на площадь, но просто не в состоянии развернуться и уйти, хоть это и лучшее, что она сейчас может сделать. Но она идёт дальше, поддаваясь иррациональной неестественной тяге, ощущая, что она просто обязана присутствовать именно здесь именно в этот час, что это жизненно необходимо и важно для неё. Примерно такое же чувство испытываешь перед кровопусканием — боишься, предчувствует боль, но также осознаешь, что это необходимо, причём, для тебя же. Мэй никогда в жизни не простит себя, если уйдёт сейчас. Гейша вырывается максимально ближе, уже видя за чужими головами деревянный криво сколоченный помост из гнилых почерневших под действием неумолимо текущего времени досок, и, ощущая ужасную неловкость, рывком дёргается вперёд, стараясь оказаться как можно ближе к эшафоту. Люди вокруг ворчат, одаривают её взглядами с неприкрытой неприязнью в них, а она только легонько грациозно наклоняет личико вниз и шепчет очередные извинения — не может же она объяснить им, насколько ей важно оказаться в самом переде. Интересно, узнай они причину, пропустили бы Мэй? Посочувствовали? Нет, скорее всего схватили бы по рукам и послали какого-нибудь мальчишку сообщить палачу, что сегодня ему работы достанется чуть больше, чем предполагалось изначально. Так уж повелось — люди черствы и равнодушны, абсолютно все. Сердца господ и богатеев искажены и испорчены тщеславием и лживой иллюзией власти, драгоценностями и редкими сакэ, чувством вседозволенности и эгоизмом. Души же бедняков испорчены ничуть не меньше. Загнившие от нищеты и подавленности, простуженные холодными ночами в ветхих домишках, изголодавшиеся по горячей вкусной пище и счастью, эти души сами собой твердеют, превращаясь в куски гладкого мрамора, прекрасного, но такого холодного, озлобляются на саму жизнь и на окружающих людей. Однако есть кое-что, что калечит даже самых благородных и доблестных самураев, императоров, купающихся в дорогих шелках, и обыкновенных земледельцев и мельников, не видевших в своей жизни ничего, кроме рыхлой земли да мельницы, в равной степени. Что-то, что срывает с лиц людей их привычные маски, являя их истинные незавуалированные лики, выворачивает наизнанку сами их души, показывая, какие же они в своем истинном виде. Что-то, что с корнем вырывает наружу, будто из деревянной бадьи, в которой образовалась цель, всю злобу и всю дикость рода человеческого, показывая, на что же готов человек ради того, чтобы сохранить свою жизнь. Страх. Только он, как полная раскаяния исповедь перед лицами богов, способен показать человека таким, какой он есть на самом деле. Люди боятся. Боятся всего. Боятся неизвестности, всего того, чему невозможно найти объяснения в обыденной жизни, а лишь только в древних мифах и легендах; боятся магии, они, ёкаев; боятся того и тех, кто может причинить им вред, убийц, грабителей, бесчестных самураев-отступников. Мэй не может винить их за это, ведь страх совершенно естественен. Ещё пару месяцев назад, узнай она, что неподалёку от окия видели кицунэ, на тот момент ещё юная неопытная майко испугалась бы не на шутку. На самом деле, страх она чувствует даже сейчас. Это чувство, зудящее в пальцах и холодеющее где-то в животе, стало для неё уже привычным ощущением, отступающим только лишь на краткие мимолётные мгновения. Девушке непередаваемо страшно, будто всё её тело нечеловеческой хваткой сжимает ледяными пальцами невидимый гигант, пытающийся сломать хрупкое женское естество. Интересно, а люди, знающие, что по их родному городу бродит кицунэ, испытывают сейчас то же самое?.. Галдящая, шушукающаяся толпа вмиг замолкает, когда на помосте появляется человек в чёрном кимоно и с длинным свитком в руках и начинает зачитывать имя и список злодеяний казнимого, но Мэй слушает его лишь краем уха. Девушка, щурясь из-за подгоняемого ветром под поля шляпы мелкого снежка, вдруг начавшего сыпать с небес, судорожно пытается вглядеться в узкую улочку, откуда и должны привести подсудимого. А белый снег валит с пустого серого неба, равнодушного до всего того, что происходит под ним. Небо и населяющие его боги совершенно равнодушны до созданных ими тварей, к их страданиям и радостям, их гибелям и победам, поражениям, слезам, как и к их молитвам, горячо и смиренно возносимым им же. Боги либо глухи и слепы, раз не замечают всего того, что происходит на земле, либо попросту равнодушны. Будь по-другому, мир был бы чуточку гуманнее и добрее. И Мэй с Кадзу не оказались бы сейчас здесь, именно на этой площади и именно в это утро. Сильный порыв ветра ударяет в лицо, обжигая морозом некогда нежную, как атлас, но теперь огрубевшую и покрасневшую кожу лица, заставляя блестящие до плена омута тёмные глаза слезиться и жмуриться от режущей боли в глазницах, едва не срывая с её головы шляпу, но девушка успевает схватить её и прижать обратно к лицу. Толпа взрывается криком и визгом, и гейша, сразу сообразив, чем это вызвано, мигом утирает мокрые веки, чувствуя, как злой ветер больнее бьёт по влажной коже, но Мэй сейчас совершенно не обращает на это внимания. Возможно, воткни ей в спину кто-нибудь сейчас наяву кинжал, она бы и этого, скорее всего, не заметила. По внутренним ощущениям, её тело уже целиком и полностью усеяно острыми лезвиями, всё колющими и колющими в разных частях измученного тела с такой болью, какую не сможет причинить ни один настоящий материальный кинжал. Кадзу, как всегда, совершенно спокоен. Мэй уже давно уяснила, что невозмутимость и равнодушие этого человека не сможет нарушить даже смерть, которая подарит его лицу уже вечное спокойствие, или ощущение её близости, страх перед ней, но всё же сейчас ей как-то странно и не по себе видеть человека, идущего к эшафоту с таким же выражением лица, с каким бы он шел на праздничный пир или городскую ярмарку. Но с другой стороны, она отлично его понимает. Госпожа Сумико всегда учила её и всех будущих гейш хранить спокойствие в лице, как бы ни терзали изнутри бешеные чувства и необузданные, дикие эмоции. Нельзя показывать окружающим свой страх, свою боль, свою слабость и волнение. Достоинство — вот глина, из которой слеплена каждая гейша; холод, столь необходимый для поддержания формы, и лёд — вот что течёт по её венам. Похоже, синоби обучают по похожим принципам. Впрочем, кицунэ всё же не уверена, что сможет невозмутимой идти к месту своей казни, поэтому не может не поражаться стойкости спутника. Кадзу медленно и размеренно плетётся к помосту, переставляя по заледенелой земле босые обмерзшие ноги и позвякивая кандалами, которыми его запястья скреплены за спиной, отчего его время от времени грубо толкает в спину один из провожающих его стражников. Утро ранней зимы удивительно холодное, но на нем только прилично изодранные хакама да одно лишь недлинное кимоно, кое-как закреплённое поясом, открывающее вид на окровавленную грудь, где Мэй с ужасом и внутренним содроганием замечает яркие следы избиений. Вот оно, правосудие. Человека не могут пощадить даже перед смертной казнью. Девушка прекрасно понимает, что в тюрьме со вчерашнего вечера, с самого его задержания, надсмотрщики допрашивали синоби о местоположении сбежавшей благодаря ему кицунэ, и так же прекрасно понимает, что Кадзу не сказал им ни слова, за что и поплатился. Толпа не замолкает. Среди гвалта разномастных голосов до боли в ушах отчётливо слышатся пожелания смерти и проклятия. Толпа жаждет крови преступника, хотя Кадзу по их приезду сюда утверждал, что здесь впервые. Но таковы уж люди — необязательно сделать им что-то плохое, чтобы оказаться монстром в их глазах. Гейше становится не по себе от этого гула, от необузданной кровожадности рода людского, от ужасного предчувствия и боли, в клочья рвущей живое тёплое естество. А Кадзу входит на помост и, повернувшись к собравшимся, всё с таким же спокойствием и достоинством воина опускается на колени. Герой. Ринуться на битву может любой смельчак, но не каждый из них потом сможет встретить смерть со смирением и покорностью на лице. Такое под силу только настоящим героям. Девушка под действием какого-то нежного, но полного отчаяния порыва задирает шляпу, чтобы он увидел, понял, почувствовал: его возлюбленная здесь и будет с ним до самого конца. Мэй поднимает лицо и встречается с ним взглядом. Тёмные, как два чёрных водоворота на ночной глади, глаза смотрят на неё лишь с неприкрытым укором — она ведь дала слово, что в случае непредвиденного тут же бросит его и убежит. Для Кадзу как для воина и синоби принципиально важно уметь сдерживать своё слово, поэтому в его взгляде теперь скользит некое разочарование, направленное на неё. В уставших глазах разочарование, а на разбитых в кровь губах — о боги! — улыбка. Впервые ничем не скованная, живая, искренняя и такая прекрасная. Вид этой улыбки отчего-то делает гейше больнее, чем вид выскальзывающего из ножен клинка за спиной любимого, наверняка заточенного настолько остро, что способного разрубить упавшую на него шёлковую нить. Мэй, хоть уже сотню раз за эту проклятую ночь отвергала эту мысль, выбрасывала из головы, пробегается взглядом по сторонам в тщетном поиске хоть одного зажженного фитиля или свечи. Сейчас позднее утро. Зачем людям огонь? Девушка так и не успела обрести контроль над собственной магией, поэтому прекрасно понимает, что любая попытка воспользоваться ею может принести немалые беды. Огонь ведь непредсказуем. Ему всё равно, что поглотить: несчастного младенца на глазах матери, неубранные поля прямо перед сезоном жатвы, целый город, сплошь населённый людьми. Огонь, как и боги, прожорлив, жесток и равнодушен к сотворимым им бедам. Поэтому Мэй решила, что не вправе рисковать, жертвовать невинными потрёпанными жизнью людьми, возможно, жизнью Кадзу или даже её собственной, ради своего эгоистичного желания, но сейчас, находясь у точки невозврата, она не может от неё оторваться, так уж навязчиво она засела где-то в разуме. Какая разница до всего остального мира, когда на кону жизнь любимого человека? Большая. Люди думают, что кицунэ являются чудовищами. Будут ли они правы, если Мэй откажется от Кадзу ради них? Или если откажется от них ради Кадзу? И откажется ли она, если заметит хоть одну горящую соломинку? Всего одну маленькую искорку, чтобы ответить на столько вопросов… Кицунэ чувствует, что больше не может дышать, а уж тем более улыбаться в ответ, но всё же выдавливает с поразительным актёрским искусством прекрасную и почти настоящую улыбку. Люди считают кицунэ монстрами и ведьмами? Но разве может монстр так улыбаться? Разве может монстр, скрепя сердцем, добровольно обрекать себя на муки, ради жизней других людей? Всё, что Мэй теперь в состоянии сделать — это позволить Кадзу достойно принять смерть, как он сам бы того и хотел, как и подобает синоби, а после — суметь выжить самой, чтобы его жертва не оказалась напрасной. Мэй сделает всё, абсолютно всё, лишь бы только она не оказалась таковой. О боги, абсолютно всё. Девушка, не отрываясь смотрит в любимое лицо, исцелованные ею ранее щёки и губы, столько раз ласкавшие её собственные, проницательные умные глаза, столько раз подмечающие в её собственных то, о чём она сама бы и не смела подумать, и чувствует самую настоящую боль, будто это она сама стоит на эшафоте и готовится расстаться с жизнью… А ведь, если бы не Кадзу, так бы оно и случилось, и присутствующие люди выплёвывали бы ей в лицо такие же проклятия, а палач точно так же грубо дёргал её волосы, вынуждая поднять голову. Мэй силится не оторвать взгляда, но не выдерживает и, отвернувшись в самый ответственный момент, зажимает глаза и рот руками, забивая рвущийся наружу крик обратно в горло. Толпа ликует. Всюду раздаются вопли дикого неестественного торжества, будто перед ними сейчас развернулось не зрелище казни, конца человеческой жизни, а самого настоящего спектакля кабуки. Сердце болезненно колотится, будто пытается разбиться о грудную клетку и перестать страдать. Мэй боится даже шевельнуться, но чувствует мелкие мурашки дрожи по всему телу. Она готова упасть прямо здесь, на центральной площади, но колоссальным усилием воли удерживается на ослабевших ногах, которые без разбора несут её сквозь скопище, которое теперь, услаждённое видом, охотно пропускает её. Девушка бредёт между косыми серыми низенькими домами, пока не выбивается окончательно из сил, которые и так уже были на пределе, измученные бессонной кошмарной ночью. Рубец на щеке, оставленный городским стражником, всё ещё болит, но Мэй по-прежнему его не трогает, а только сжимает дрожащие не только от холода руки на груди, будто пытаясь придержать её, чтобы она не разорвалась. Лёд, холод в крови, никаких эмоций, только сухая сдержанность, никаких привязанностей к мужчинам, только изящество и достоинство — так учила юную майко госпожа Сумико. Гейша мысленно уже сотню раз извинилась перед наставницей, ведь нарушила все её наставления. Но как можно не полюбить кого-то? Не полюбить его суровый взгляд, размягчающийся только когда вы остаётесь наедине, его губы, один лишь вид которых вызывает мурашки в тех частях тела, куда они касались, его искреннее беспокойство, всегда скрытое показушным равнодушием, его постоянную заботу, якобы на самом деле являющуюся временным сотрудничеством. Как Мэй могла не полюбить Кадзу? Точный ответ на этот вопрос они оба знали уже после их первого совместного злоключения. Теперь пункт в обучении будущих гейш о запрете влюбляться и быть любимыми кажется ей слишком жестоким. Интересно, пришла бы ей в голову эта простая мысль, останься она обыкновенной гейшей? Но беззаботные времена окия уже закончились для неё, будто их и не было никогда вовсе. Люди считают кицунэ монстрами. Сумей она раздобыть ночью хоть одну зажженную лучинку, стала бы она монстром? Раздумывала бы хоть миг об этом, прежде чем стать тем, кем людское общество её считает? Простила бы саму себя потом? Простил бы её Кадзу? А ведь чтобы узнать ответы на эти вопросы, ей была нужна всего лишь одна искра… Всего одна маленькая искорка, малюсенькая пламенная звёздочка, чтобы ответить на столько вопросов… Возможно, даже быть монстром не так больно, как продолжать бесполезно хвататься за человечность, пытаясь вернуть жизнь в прежнее русло и выжить в теперь уже чужом людском обществе, где ей нет места. Монстры ведь бесчувственны, эгоистичны, равнодушны ко всему живому, не испытывают всех тех чувств, так свойственных только лишь высшим существам — людям. Мэй испытывает. Делает ли это её человеком? Или лишь показывает её жалкие попытки казаться тем, кем она на самом деле не является? Что значит быть монстром? Что значит быть человеком? Где та самая грань между этими двумя извечными крайностями? Наверное, там, где есть искра. Но у неё искры не было, как и выбора между сторонами. Так на какой же она?.. Девушка, проскользнув в грязный проулок между зданиями, приваливается к холодной каменной стене спиной, опускаясь прямо на землю и закрывая лицо руками, пытаясь сжаться в маленький живой клубок. В окия её учили не показывать окружающим свои эмоции, свою боль, свои слёзы. До этого момента, это было единственным пунктом, который Мэй удалось соблюсти — что бы ни произошло, у неё легко получалось не заплакать. Сегодня гейша впервые нарушает и это правило.