0.3. Судьба смеялась чужими устами

Я послал всё к чёрту.

Откуда же я знал, что он на самом деле есть?

      Сумка глухо падает на пол. Лунный свет мягко отбрасывает тени на пол, ночной ветерок играет с незадёрнутыми шторами, запылившиеся полки молча наблюдают за нечастым и единственным гостем этой комнаты.       Киоко забирается на подоконник и с трудом закрывает откинутое окно: старая пластиковая рама кажется тяжёлой. Противонасекомная сетка с давно повредившимися креплениями и дырявым полотном была снята пару дней назад и теперь покоилась в куче ненужного хлама, разведенной возле мусорных контейнеров, вид на которые открывался из окна.       Девочка ещё пару минут сидит на коленях, приложив руки к холодному стеклу, после чего медленно слезает с подоконника и неохотно пристраивается за столом. Свет не включает. Уже больше двух месяцев... она не включает свет. Пытается сделать вид, что здесь, в этой комнате, никого нет. Пытается сделать вид, что здесь, в этой комнате, никогда и никого не было.       Но воспитательница всякий раз нарушает установившееся спокойствие, врывается без стука и без предупреждения включает свет.       Яркий. Слишком яркий, чтобы с ним жить.       Выключи!       Крик эхом отдаётся в голове вместе с звуком от последующего удара. Щёку обжигает тупой болью, дрожащие пальцы не решаются прикоснуться к коже. Печёт. Сильно.       Ежедневное «Хватит дурью маяться.»       Случайно услышанное «Жаль, что её не торопятся забирать.»       Равнодушное «Скоро сюда переселят детей из соседних приютов. Много маленьких. Тебя переводят в областную.»       Ненавидящее «Прекрати это делать!»       Сироты — не редкое явление на улицах Токио. Не всем по карману обеспечение жизни нетрудоспособных, маленьких и бесполезных детей. Это ведь такая морока — следить, воспитывать, кормить, одежду ещё покупать. Такими темпами ни на машину не накопишь, ни со съемной квартиры на собственную не переедешь.       Поэтому детские дома переполнялись. Поэтому дети умирали в трущобах и темных переулках, где бетон становился липким от жидкости неизвестного происхождения, а вонь от разлагающихся трупов и мусора становилась невыносимой. Поэтому дети выживали, питаясь объедками, как вороны. Поэтому к детям относились так же, как к ненужной вещи. Поэтому от детей старались избавиться. Поэтому никто не был заинтересован в их благополучии.       В первый день в новом приюте Киоко подумала, что теперь всё наладится, что у неё наконец-то появятся друзья и она сможет прожить неполноценную, но хотя бы чем-то наполненную жизнь.       Она ошиблась. Жестоко и бесповоротно ошиблась.       На лицах других детей — сверкающие улыбки и искрящиеся весельем глаза.       У неё — бесцветный мир и бегающий взгляд.       Кио не знает, как себя вести с соседками по комнате: раньше у неё их не было. А если и были, то она ни их лиц, ни их имён уже не помнила.       Девочки шепчутся о чём-то, недвусмысленно тыкая пальцем в сторону своей тихой сожительницы, читающей какую-то книгу и действительно старающейся не обращать внимания на окружение.       Девочки смеются, когда впервые обливают Киоко холодной водой, стоило ей уснуть.       Девочки сладко просят прощения через запертую дверь туалета и смеются. Не могут удержаться.       Киоко тоже трудно сдержаться, потому что их наигранная манера речи выглядит жалко. Но ей не смешно.       Ей больно.       Краем уха Акияма часто слышала, как старшие мальчики восторженно переговаривались о том, как мечтают вступить в какую-нибудь из банд, как только перейдут в среднюю школу.       Краем сознания Кио усмехалась: их приют — всё равно что одна большая банда.       Жестокая, несправедливая и с постоянной конкуренцией за власть. Чёткого деления на сословия здесь не было и в помине (не говоря уже об иерархии), потому что каждый мог быть как обидчиком, так и тем, кого обидят следующим.       В жизни, как оказалось, всё работало примерно так же.       Неизвестно, что стало последней каплей — то, с какими безумными ухмылками второгодки били ногами кота, который доверчиво потёрся об их ноги, прося ласки, или то, с какой жестокостью и безразличием они это делали.       Кот умер.       Киоко казалось, что она тоже умерла. Где-то внутри что-то щёлкнуло и замкнуло: на душе стало не легко, не тяжело, а пусто. Слишком пусто, чтобы отыскать там хоть какую-нибудь эмоцию. Небо окрасилось в светлую ржавчину, заходящее солнце игралось с облаками, с отдаленным гулом прорезал воздух какой-то самолёт, оставляя за собой раздвоенный белый след.       Кот не дышал.       Киоко тоже.       На щеках высохли дорожки слёз, а сил поднять руку так и не появилось.       Тело рядом остывало.       Пальцы не переставали гладить растрепанную шерстку на голове кота. До самого конца и ещё долгое время после него рука не смещалась ни на сантиметр. Подушечки пальцев гладили там, где не было ран, куда не приходились удары и пинки.       Киоко не хотела возвращаться в приют. Копала яму под одним из деревьев, пачкая ладони в влажной земле и загоняя грязь всё глубже под ногти. Шипела от боли, когда в раны нечаянно попадала почва: неудачно содранным коленкам и запястью на левой руке доставалось больше всего.       С того дня стало предельно понятно, что здесь дружбу Акияма ни с кем завести не сможет.

* * *

      Школа у всех начинается одинаково: новое окружение, незнакомые люди и бесконечный интерес к "взрослой" жизни. Ну, той, которая ничерта не взрослая, но той, по началу которой каждый первоклассник начинает говорить, что он самостоятельный и вообще всё умеет, а потом даже чай заварить себе без чужой помощи не может.       Киоко пропускала завтраки и обеды в приюте, с утра забегая в магазин за каким-то бездушным сэндвичем или питьевым йогуртом с истекающим сроком годности. Ужин обычно выпрашивала у доброй тёти-повара, ссылаясь на то, что из школы вернулась очень поздно.       Остывшая еда в детском доме, шуршание обёртки от покупной, расфасованной где-то на заводе, несладкий йогурт без фруктов.       Это была её жизнь.       Школа и парк были её пристанищем.       Гитара, полученная в подарок на пятый день рождения незадолго до начала учёбы, — единственным утешением.       В ту весну Кио действительно казалось, что судьба была к ней благосклонна. Обычно на неё не обращали внимания или вовсе гнали прочь, приговаривая что-то о том, что на газоне сидеть запрещено (где это было написано никто, разумеется, не скажет). Но в тот день особо удачную попытку сыграть заучиваемое произведение прервало громкое и восхищённое «Вау!».       Киоко вздрогнула и нерешительно обернулась на девчачий голос, удивлённо глядя на свою слушательницу. Первую и единственную.       Она словила себя на мысли, что откровенно пялится на этот короткий хвостик, в который были завязаны блондинистые волосы, и очень милый обруч, который не справился с своей задачей по удерживанию отрастающей чёлки: та небрежно свисала малышке на глаза.       — Сыграй ещё! — потребовала незнакомка и Кио недоуменно склонила голову к плечу.       — Эмма, разве так нужно просить?       Судьба определенно была благосклонна в тот день...       Высокий, улыбчивый и внимательный — Шиничиро Сано был именно таким в их первую встречу. То, как вежливо он обращался к ней выбивало из колеи.       Потому что он извинился перед ней, хотя, кажется, извиняться было не за что.       — Прости, моя сестра иногда плохо себя ведёт, — он смеялся неловко, аккуратно сжимая ладонь стоящего рядом младшего брата, который, между прочим, к ситуации никакого интереса не проявлял. — Эмма, как нужно правильно просить о чём-то? — обращается Шиничиро к малышке со светлыми волосами, которая пристыженно водила носком ботинка по земле с того самого момента, как её окликнули.       Девочка упрямо молчала, не решаясь заговорить.       Шиничиро присел на корточки, отпуская ладонь младшего брата и оказываясь на уровне глаз Эммы. Но прежде, чем он успел что-то сказать, заговорила Киоко:       — Я сыграю.       Тон, не требующий возражений, и уверенная, даже чуть гордая, улыбка. Её скромная игра впервые кому-то понравилась. Как она может упустить шанс и не проявить себя аж перед тремя зрителями?       Судьба была благосклонна в тот день...

      ...чтобы спустя 6 лет засмеяться вновь.

      С того случая и началась дружба Акиямы Киоко и семейства Сано. С того дня Майки дал ей прозвище «Кёко» из-за схожести написания имён. С того дня началась жизнь, в которой были не только издевательства и боль, но и ежедневный новый опыт, который с годами лишь приумножился.       И всё же Кио до сих пор не может заставить себя остаться в приюте хоть на минуту дольше необходимого.       3 августа 2003 года, когда Шиничиро погиб в собственном магазине, Акияма не вернулась в приют до комендантского часа. Похороны были назначены на следующий день, четвертого числа. Скорая, которая доставила тело в морг, пропустила членов семьи Сано после обработки поврежденной головы. Киоко затесалась к ним.       Они молчали. Все.       Молча сошлись и молча разошлись.       Без касаний, без переглядок. Без слов, без сожалений.       Тот день стал переворотным.       Воспитательницы кричали, но их крики не достигали слуха. Всё оставалось туманным, а следующий день закончился, не успев начаться.       Похороны пролетели, как один миг.       Но Кио не забыла запаха благовоний и вида белых лилий на могиле.       Она вернулась к дверям приюта ближе к шести часам утра и забралась в комнату через распахнутое настежь окно. Ушла в душ, а после него — почти сразу же в школу: длинными и запутанными маршрутами подстать своим мыслям.       Между прошлым и наступающим будущим разверзлась пропасть.       Имя этой пропасти — „ обещание “.