Осколки в зеркалах

      «Нормальные люди психиатрами не становятся», — говорили многие. Говорила и Каяо Кихира, к двадцати шести годам повидавшая всякого.        И поныне она — завидная холостая девушка, врач, окончившая две ординатуры. Заведующая психиатрическим отделением в государственной больнице Токио, ведущая частные сеансы психотерапии и выступающая с научными докладами по всей Японии.        Несчастная Каяо, имеющая несколько пагубных зависимостей, справку о психическом отклонении и шрамы на запястье и сердце. 

***

      Йокогама. 10 лет до настоящего времени.       — Каяо, милая, ну возьми тост, — Аяне Кихира протягивает дочери кусок хлеба с джемом, — для тебя приготовила.        — Мам, я на диете, — вздохнула девушка, но видя молящий взгляд матери, сдалась. С улыбкой кладя тост, отпила латте. Вкуснейший. С карамелью.        Каяо безбожно любила карамель и все оттенки бежевого. Комната и половина гардероба, канцелярия, аксессуары — все кричало о её привязанности.        — Скоро выезжаем, — раздался мужской голос со второго этажа огромного дома. Чета потомственных медиков Кихира нажила многое. Недвижимость, деньги и признание — Каяо была окружена этим с детства.       — А нам точно нужно ехать? — тоскливо протянула дочь.        — Ещё как. Отказы не принимаются.        Каяо молча негодует, затыкая рот тостом. Отец — уважаемый врач, Ичиро Кихира, всё-таки свозит её на день открытых дверей медицинского университета Йокогамы. То была его цель последние несколько лет, но Каяо умело отнекивалась каждый раз. Отец настаивал, хотя дочь уже примерно наметила будущую профессию.        Ичиро Кихира видел дочь прекрасным медиком, продолжающим семейное дело. Каяо видела себя кем угодно, но не медиком. Химиком, микробиологом, фармацевтом — близким к медицине, но не врачом.        Каяо оканчивала старшую школу, впереди ждало поступление. Переезд от родителей и собственная семья. О которой она ежедневно мечтала последние несколько месяцев.        Кроме подготовки ко вступительным экзаменам, в её мыслях прочно поселился Акаши.        Они встречались около трех месяцев, но по ощущениям Каяо — всю жизнь. Ей всего шестнадцать, а объекту воздыхания восемнадцать.       С родителями Каяо он не знаком. Для них Акаши из примерной семьи и учится на экономиста в университете. На деле все было слегка не так.       Кихира не была обделена мужским вниманием. С женственной фигурой, длинными шелковистыми волосами и прелестными раскосыми глазами, при свете отливавшими карамелью — на неё не заглядывался лишь глупец. И опыт общения с парнями у неё был.       Но Харучие был другим. Не как все. Худоват, спокоен и… Опасен. Именно это цепляло Каяо с момента их случайной встречи.       Происхождение жутковатых шрамом по уголкам губ, сокрытых за черной маской, он упорно скрывал. Иногда отшучивался, что «случайно порвал рот». Акаши в целом много что от неё скрывал, но Кихира не придавала этому значения, наивно веря, что со временем молодой человек раскроется полностью. Каяо любила его и без этого.       Иногда понимая, что любить его, впрочем-то, не за что. Он не ухаживал, не сорил комплиментами, не был галантен. Скорее, был полной противоположностью идеального молодого человека. Но это — первые отношения Каяо. И она была без ума от своей любви.       Ее голубоглазая любовь имела свои странности. Точнее, огромное их количество. Акаши числился в каком-то колледже на окраине и учился заочно. Но по его рассказам, на деле не учился нигде. Его семья не жила в достатке, даже для Йокогамы их доходы были ничтожно малы. Но кошелек и счета Харучие никогда не были пусты, что смущало Каяо. Акаши сорил деньгами, развлекаясь на всю, но для девушки не делал ничего.       Каяо это отчетливо видела, но поджимала губы и молчала. Изредка покупала себе букет и коробку конфет, хвастаясь перед Аяне и Ичиро. Маленькая ложь не повредит никому, ведь так? И Кихира свято убеждена в собственной благодеятельности.       Но такая ложь не была самой маленькой в копилке влюбленной Каяо. Их отношения в целом были ложью. Для родителей Харучие носил её на руках. Ну, пару раз легкую руку он поднимал на неё. Просто так и ни за что. О чем Аяне и Ичиро, разумеется, даже не догадываются.       Акаши оскорблял ее, изредка чередуя с комплиментами. Будто собаке, он то кидал кость, то пинал несчастное животное. С коим Харучие частенько сравнивал Каяо, называя «песиком».       «Ты все равно у меня на поводке, песик. Никуда от меня не денешься»       Каяо отшучивалась, говоря, что уйдет от него. Акаши многозначно улыбался, жутковато усмехаясь. Качая головой, притягивал её ближе и нежно целовал.       Далекие мечты Каяо рушатся, стоит двери хлопнуть — отец пошел заводить машину. И Кихира надеялась, что процессия в университете надолго не затянется. Ей обещано свидание, имевшее куда большую ценность, чем «свидание» с ректором. Каяо кривилась лишь от одной мысли, что господин Итикава готов принять её на обучение, и не взглянув на неё. Всему причиной был отец и фамилия.       Но врачевание по наследству не передается, а Каяо туда поступать даже не думала. Успокоит отца, а по приезде домой пересмотрит главный сайт Токийского университета — оставаться в Йокогаме она не горела желанием.       Ичиро вел машину неторопливо, параллельно рассказывая дочери об обучении в университете. Каяо увлеченно соглашалась, совершенно не слушая и мечтательно глядя на сообщение от Акаши.       Что её волновало, так это он. Каяо думала, что Акаши добьется всего и сам. Харучие отнюдь не глуп, ее парень перспективен и имеет все шансы на хорошее будущее. С ней и её возможностями уж точно. Как-никак, любви преград нет.

***

      Вечерний воздух Йокогамы, обычно наполненный мерцанием огней и пустыми обещаниями, для Каяо всегда пропитан тревогой. Сегодня он смешивался с запахом дыма дешевых сигарет, который, казалось, въелся в одежду и душу Акаши. Они сидели на заднем сиденье старой, пропахшей бензином машины, припаркованной в темном переулке где-то на окраине города. Места, где закон лишь условно касался реальности. Места, где Акаши чувствовал себя рыбой в воде.        Каяо с безупречной прической и одеждой чувствовала себя чужой в подобной обстановке. Родители привили ей ценность порядка, чистоты и, главное, контроля.        Но контроль незримо ускользал каждый раз, когда она оказывается рядом с Акаши.        Санзу, с его выбеленными волосами, которые казались напрочь выжженными химией, и знакомыми шрамами, растянувшими уголки его рта, словно усмехающимися тенями, отличался от всего привычного, что ей довелось знать. В его глазах, цвета грязного льда, таилось что-то завораживающее и пугающее одновременно. Он — прямое воплощение всего, от чего родители предостерегали её, и именно это притягивало Каяо, как мотылька к свету.       — Смотри сюда, Каяо, — голос Санзу, хриплый и полный нескрываемого презрения, прорезал тишину. Он резко повернул её лицо к себе, ледяные пальцы скользнули по щеке. Каяо вздрогнула, но не отстранилась. Отстраниться означало новую волну гнева.        — Ты же у нас из семьи врачей, да? — он усмехнулся, и шрамы на его губах исказились. — Наверняка знаешь, как выглядит здоровая кожа. Такая… идеальная. Фарфоровая. Как у тебя.       Он резко надавил пальцем на её щеку, оставляя красный след. Кихира тревожно сглотнула, стараясь не показывать боль. Акаши слабость ненавидел. Стиснув в ладони ткань выглаженных брюк, с жалостливым вопросом в глазах Каяо смотрит на любовь, казалось, всей её жизни.        — Но знаешь, Каяо, — он продолжил, наклоняясь ближе, так, что теплое дыхание, пропахшее табаком, коснулось её лица. — Даже самая идеальная кожа может быть испорчена. Просто нужно знать, как и куда надавить.       Он провел пальцем по щеке, куда только что надавил, небрежно размазывая припухлость. Это движение было медленным, нарочито унизительным. Каяо почувствовала, как к горлу подступил ком слез.       — Что ты хочешь, Акаши? — её голос звучал тихо, почти как шепот, едва слышимый за шумом улицы.       — Хочу посмотреть, как сейчас пропадет твоя идеальность, — он выпрямился, откинувшись на сиденье. — Ты же вся такая правильная, такая чистая. А я люблю пачкать. Мне нравится видеть, как с позором трескается то, что считается нерушимым.       Он достал зажигалку, яркое пламя осветило его бледное лицо. Каяо смотрела на него, чувствуя, как страх смешивается с чем-то ещё, чем-то, что она не могла понять. Отчаяние? Безысходность?        — Мои родители… они бы никогда такого не поняли, — прошептала она, скорее для себя, чем для него.       Санзу громко рассмеялся, звук показался Каяо резким и неприятным. Разве может смех любимого человека быть таким злым?       — Я тебя не для них держу. Ты моя. Ты здесь, со мной.       Он снова наклонился, на этот раз его пальцы оказались у её виска. Каяо почувствовала, как он осторожно, но настойчиво, касается маленького шрама на коже, который она получила, упав с велосипеда в детстве. Это был маленький, незначительный секрет, который Кихира никому не рассказывала. Акаши, как и во многом, оказался первым.       — Вот видишь, — прошептал он, сощурившись. — Ты тоже не идеальна. У тебя есть свои сколы. Только твои никто не видит. А я вижу.       Он провёл пальцем по едва заметному рубцу — Каяо затаила дыхание. Его прикосновение было одновременно нежным и хищным, и от него по телу разливалась дрожь, не имеющая ничего общего с физическим желанием.       — Зачем ты это делаешь, Акаши? — её губы дрогнули. — Что я тебе сделала? — севшим голосом пробормотала Каяо, качая головой.       — Ничего, — он пожал плечами, снова возвращая былое безразличие. — Ты просто… удобная. И ты так хорошо реагируешь. Мне правда нравится.       Его слова были хуже выстрела. Они были ножом, который безжалостно прокручивают в ране. Удобная. Реагирует. Нравится. Она была не человеком, а объектом, который он использовал для своих, всегда непонятных ей, игр.       — А теперь, — его тон снова приобрел нотки власти, — вытащи мне сигарету из пачки. И не дрожи так, а то подумают, что больная.       Старая машина скрипнула, словно вздыхая под тяжестью их присутствия. Запах дыма, смешанный с дешевым освежителем воздуха, который пытался, но явно проигрывал в борьбе за чистоту, витал в замкнутом пространстве.       Каяо, держащая тонкую сигарету между дрожащими пальцами, чувствовала, как вонючий табак вот-вот осыплется на её безупречные брюки. Она подожгла кончик, и крошечный огонёк вспыхнул, отражаясь в ее глазах, словно пойманная звезда.       В эту секунду Кихира чувствовала себя такой маленькой, такой хрупкой. Несчастной. Её идеальная семья, её будущее — всё это казалось таким далеким и ирреальным, словно сцена из другой жизни. Здесь, в этой машине, в этом переулке, она — никто, объект игры Акаши, и его игра была жестокой и беспощадной. И, к её ужасу, Кихира понимала, что начинает бояться не его, а себя — того, как легко она поддается ему, как легко он ломает волю.       — Не так, — прошипел Санзу, его голос звучал тихо, но наполнено какой-то невидимой силой. Он выхватил сигарету из дрожащей руки, словно то было его законное право. Пальцы, грубые и в то же время удивительно ловкие, сомкнулись вокруг тонкого запястья. Каяо почувствовала, как он большим пальцем провёл по её ладони, оставляя слабый след тепла на прохладной коже.       — Вот так.       Акаши поднёс сигарету к своим губам, затянулся, и дым, плотный и едкий, окутал её лицо. Для Каяо это — акт насилия, не меньший, чем любое его предыдущее действие. Родители научили её, что курение — это удел слабых, отсутствие самоконтроля, нечто отвратительное. Санзу же превращал эту слабость в символ власти.       — Ты знаешь, Каяо, — он выпустил облако дыма, которое таинственно растворялось в полумраке. — Иногда мне кажется, что ты бездарно пуста.       Харучие снова повернул её лицо к себе. На этот раз в его глазах не было усмешки, лишь холодная, почти аналитическая наблюдательность. Эта потеря привычной насмешки пугала Каяо ещё больше. Это означало, что её реакция, её страх, её подавленность — всё это было для него не игрой, а изучением.       — Твои родители, наверное, очень тобой гордятся, — доверительно продолжил он. Пустые глаза не отрывались от её испуганного взгляда, как будто проверяя на прочность. В этот момент Каяо осознавала, насколько зависимой она становится от этого мрачного, но до одури близкого человека. — Их маленькая, послушная девочка, которая никогда не ошибается. Которая знает, как себя вести, как одеваться, какие слова говорить.       Санзу прикоснулся к её губам кончиком пальца. Каяо замерла, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Его касание было лёгким, но ощущалось мерзким клеймом.       — Но они не знают, что происходит, когда ты здесь. Со мной, — Харучие отнял руку, но взгляд, казалось, намертво въелся в её кожу. — Они не знают, как ты смотришь на меня. Как ты меня слушаешь. Как ты… дрожишь.       Дрожь, которую он так чётко заметил, усиливалась. Она была не только от страха, но и от чего-то ещё, что Кихира боялась признать. Какое-то странное, извращённое притяжение к этой опасности, к этой тьме, которая так контрастировала с её отполированной, но пустой жизнью.       — Зачем? Зачем ты меня мучаешь, Акаши? — её голос всё ещё звучал жалобно, но в нём появилась стальная нотка — отчаяние, которое она безуспешно пыталась сокрыть.       Акаши рассмеялся, коротко и безрадостно:       — Мучаю? Нет, Каяо. Я тебя не мучаю. Я тебя… исследую. Ты — моя лабораторная крыса. Только очень красивая. И самая лучшая из всех.       Эти слова, словно ледяные иглы, вонзились в неё. Лабораторная крыса. Её, Каяо, дочь уважаемых людей, превратили в объект. В нечто, что можно изучать, ломать, наблюдать за реакцией.       — Я не… такая, — прошептала она, пытаясь вернуть себе хоть какую-то долю достоинства.       — А какая же ты, Каяо? — Его глаза, два осколка льда, смотрели прямо в душу. — Ты здесь, со мной. В машине, пропахшей дымом. Ты держишь сигарету, которую я тебе дал. Ты слушаешь мои слова, которые, я уверен, твои родители не одобрили бы. Ты чувствуешь страх, который, я знаю, ты пытаешься скрыть. Так какая же ты, кроме той, которую я вижу?       Его слова были абсолютной правдой, отчего воспринимались больнее. Она действительно была здесь. Держала ту самую сигарету, ощущая тошнотворный привкус на языке. Слушала его, чувствуя, как каждая его фраза мантрой проникает под кожу. Страх разливался по венам, но вместе с ним росло и какое-то странное, извращённое чувство принадлежности. Принадлежности к этому подпольному миру, который был так далёк от её стерильного существования. Принадлежности Санзу.       — Ты знаешь, Каяо, — продолжал он, медленно выдыхая кольца дыма в салон, — мир, в который ты обитаешь, слишком скучен. Все эти правила, эти законы… Они подавляют нас. Но я могу показать тебе что-то иное.       Она ждала, когда Акаши обозначит это «иное». Что-то темное, возможно, опасное. Но в глубине души Каяо зажглась искра любопытства.       — Что ты имеешь в виду? — мягко поинтересовалась она, при этом осознавая, насколько наивной она себя выставляет.       Санзу улыбнулся. Уголки его губ выглядели еще более разрезанными на фоне его бледной кожи. Он вздохнул, передавая собственный запах табака и немого разочарования.       — Я могу сделать тебя свободной. Ты знаешь, насколько сложно держать на себе эту маску идеальности? Я видел, как ты устаешь от этого. Ты хочешь выпустить пар? Ты можешь быть той, кто ты есть, без страховых сеток своих родителей.       Его проникновенные слова касались истинных сторон её жизни, о которых она сама почти забыла. Каяо почувствовала, как сердце забилось быстрее, когда желания и страхи начали переплетаться в её разуме.       — Как? — шепотом спросила она. — Как ты собираешься сделать это?       Санзу снова наклонился, его лицо было так близко, что Каяо смогла разобрать каждую льдинку в сощуренных глазах.       — Я научу тебя быть сильной. Ты узнаешь то, что ни один врач не сможет тебе дать. Риск. Адреналин. Ненависть. Всё это… это сила. И ты сможешь использовать её. Я покажу тебе, как освободиться от оков идеальности.       Каяо ощутила, как слова Санзу пронзают её, как рассвет меняет утренний туман на прозрачность, и, не подумав, она выпалила:       — Хорошо.       Санзу вновь закурил, а затем прокашлялся, его холодный взгляд оставался на её лице. Он лукаво улыбнулся, с неким опасным блеском в глазах, который беспрестанно напоминал о хищной игре.       — Молодец. Но запомни одно, Каяо: эта дорожка не для слабых.       Он откинулся на сиденье, бросив взгляд на улицу.       Зеркало, в которое она смотрела, треснуло, и осколки отражали лишь непроглядный мрак. Теперь на этих частях была крошечная лужа света, падающая с совершенно незнакомой ей стороны улицы.       Каяо не могла отвести взгляда от его лица, такого бледного и в то же время полного тонких черт, напротив. Все её сомнения, страхи, вопросы стали тускнеть на фоне этого мрачного очарования Санзу. Внутри росло беспокойство, но было в этом что-то притягательное, что заставляло её чувствовать себя живой.       — Пора, Каяо, — в предвкушении произнес он, выбросив окурок сигареты в окно.

***