Глава 4. Новые Начинания

Лето в Годриковой Впадине было странным, сотканным из света и тени. Дни были наполнены тишиной, нарушаемой лишь шелестом книг и тихими разговорами. Ночи же приносили холодный пот и беззвучные крики, когда Гарри снова и снова видел во сне безликие серебряные фигуры и чувствовал ледяное прикосновение их лезвий. Дадли менялся. Медленно, болезненно, он выползал из кокона своего горя. Первые недели он был похож на призрака, блуждающего по дому, который никогда не был его собственным. Но постепенно он начал возвращаться. Этому способствовало терпение Гарри и странная, почти ритуальная забота Медузы. Она никогда не говорила утешительных слов, но каждый вечер на столе появлялась еда. Простая, но обладающая невероятным вкусом, в котором всегда угадывался привкус дикого мёда и трав, которых не было на кухне. Эта пища, казалось, исцеляла не только тело, но и душу. Дадли ел, и в его глазах понемногу разгорался свет. Однажды за завтраком он долго смотрел, как Гарри заставляет чайную ложку парить над столом. — Как ты можешь? — наконец спросил он, и в его голосе не было зависти, только искреннее недоумение. — Так спокойно… принимать всё это. Магию. Опасность. Жить здесь. Ложка со звоном упала в чашку. — Я не спокоен, Дадли, — честно ответил Гарри. — Каждую ночь мне снятся они. Я боюсь. Но какой у меня выбор? Сидеть и ждать, пока они вернутся и добьют нас? Или научиться драться? Дадли молчал. Он смотрел на шрам на своём плече, а потом на шрам в виде молнии на лбу Гарри. Два клейма, оставленные одним и тем же кошмаром. — Научи меня, — твёрдо сказал он. Гарри удивлённо поднял брови. — Чему? Ты же не волшебник. — Но я не слепой! — в голосе Дадли впервые за долгое время прозвучала страсть. — Дамблдор сказал, что яд изменил меня. Я чувствую магию. Может, я не смогу колдовать, но я могу стать глазами. Могу научиться видеть опасность раньше, чем она ударит. Я не хочу… — он запнулся, — я не хочу снова быть просто мешком с костями, который нужно спасать. Гарри посмотрел на Медузу. Она стояла у окна, как всегда, но он знал, что она слышит каждое слово. — Это возможно, — медленно ответила она, не оборачиваясь. — Чувствительность к магии — это дар, пусть и рождённый из боли. Его можно развить. С этого дня их жизнь обрела цель. Утром Медуза гоняла их по заросшему саду, заставляя бегать, уворачиваться, падать и снова вставать. Она учила их не силе, а балансу и реакции. Днём Гарри погружался в книги из кабинета отца, а Дадли, под руководством Медузы, учился «слушать» мир. Он закрывал глаза и пытался различить тонкую паутину магии, которой был пропитан дом: остаточное тепло заклинаний на стенах, слабое сияние защитных чар, ауру волшебных предметов. — Это как… цвета, — однажды объяснил он Гарри. — Заклинание левитации — светло-голубое, как небо. А защитные чары на дверях — плотные, золотые, как мёд. Медуза слушала его с пристальным вниманием. — В моём мире такое называли Мистическими Глазами, — сказала она. — Способность видеть то, что скрыто. Ты можешь обратить своё проклятие в оружие. Вечером в канун дня рождения Гарри в дверь постучали. Медуза напряглась, в её руках из воздуха соткались кинжалы на цепях. — Не враги, — сказала она. — Но очень много силы. На пороге стояли Дамблдор, профессор МакГонагалл и великан Хагрид, который смущённо улыбался, боясь снести головой дверной косяк. — Добрый вечер, Гарри, — улыбнулся Дамблдор. — Не прогоните старых друзей? Мы пришли с поздравлениями. В гостиной Хагрид с благоговейным ужасом смотрел на Гарри. — Глазам не верю. Ты вылитый Джеймс. А глаза — мамины. Я ж тебя на руках выносил из этого дома, совсем кроху… — Хагрид, — мягко прервала его МакГонагалл, видя, как сжалось лицо Гарри. — Ох, прости, парень, — смутился великан, протягивая ему помятую коробку. — Это тебе. Сам пёк. Внутри был торт с корявой, но искренней надписью «С Днём Рожденя, Гарри». И впервые за много лет Гарри почувствовал, что у него действительно день рождения. Профессор МакГонагалл вручила ему письмо из Хогвартса, а Дамблдор — маленький золотой ключ от сейфа в банке Гринготтс. — Твои родители позаботились о тебе, Гарри. Они оставили тебе достаточно, чтобы ты ни в чём не нуждался. Ком подкатил к горлу Гарри. Каждая такая весточка из прошлого была одновременно и подарком, и ударом. — Но мы здесь не только ради этого, — продолжил Дамблдор, и его взгляд обратился к Дадли, который замер у стены. — Мы много думали о вашей ситуации, мистер Дурсль. Дадли инстинктивно сжался. — Ваше состояние уникально, — сказала МакГонагалл, её голос был на удивление мягок. — Вы не сквиб и не волшебник. Вы — нечто иное. Человек, которого коснулась магия самым жестоким образом и который выжил. Мы считаем, что у вас есть право понять этот мир. И научиться в нём жить. — Что вы предлагаете? — спросил Гарри. — Мы предлагаем мистеру Дурслю место в Хогвартсе, — ответил Дамблдор. — Не как обычному студенту. Но как ученику специального курса. История магии, теория защиты, уход за существами. Он сможет посещать занятия вместе с тобой, Гарри. И получать отдельные уроки по развитию его… восприятия. Мы научим его не колдовать, а видеть. Распознавать. Защищаться. Дадли ошеломлённо смотрел на них. — Я… в волшебной школе? С Гарри? — Мы живём в тёмные времена, — кивнул Дамблдор. — И нам нужны любые защитники. Даже те, кто не держит в руках палочку. — А Медуза? — спросил Гарри. Взгляд Дамблдора обратился в тень, где стояла женщина-Слуга. — Ваш статус защитника будет официально признан, — сказал он. — Вы сможете сопровождать мальчиков. При одном условии: ваши… особые способности не должны применяться к ученикам или персоналу. Ваши глаза должны оставаться скрыты. — Мои глаза всегда скрыты среди невинных, — холодно ответила Медуза. — Я знаю цену проклятия лучше, чем вы можете себе представить. Когда гости ушли, в доме повисла тишина, полная мыслей. — Ты не обязан, — сказал Гарри Дадли. — Хочу, — неожиданно твёрдо ответил тот. — Я хочу. Я не останусь в стороне. Больше никогда. Мы ведь… — он запнулся, подбирая слово, которое никогда раньше не использовал в этом контексте. — Мы ведь семья, да? Тепло разлилось в груди Гарри. Он кивнул. — Да. Семья. Медуза, стоявшая в тени, наблюдала за ними, и на её губах появилась почти незаметная, печальная улыбка. Семья. Слово, которое для неё давно умерло вместе с её сёстрами на безымянном острове. Но, кажется, оно могло воскреснуть. В ту ночь Гарри долго не мог уснуть. Он смотрел на фотографию родителей и думал, что впервые за одиннадцать лет он не был одинок. У него была семья. Странная, сломленная, собранная из осколков, но настоящая. И он будет за неё бороться.