Глава 9. Жертва и Щит

Хэллоуин окутал замок праздничной мишурой. Под потолком Большого Зала парили сотни вырезанных тыкв, из их глазниц лился тёплый свет, а по коридорам носились стайки живых, но безобидных летучих мышей. Предвкушение пира витало в воздухе. Но для их маленькой, странной семьи этот день был днём траура. Они не пошли на пир. Вечер они провели в комнатах Медузы. Она не пыталась их отвлечь или развлечь. Она просто была рядом. В тишине, нарушаемой лишь треском огня в камине, она зажгла четыре свечи и поставила их перед своей маленькой, потёртой иконой, которую нашла в запылённой лавке в Хогсмиде. Четыре огонька памяти, трепещущих во тьме. За Лили и Джеймса, которых она никогда не знала, но чью жертву чтила. И за Петунию и Вернона, чья обыденная, несовершенная любовь была единственной, которую знал Дадли. Это был их безмолвный ритуал, понятный без слов. Именно в эту тишину ворвался хаос. Когда Гарри и Рон, узнав, что Гермиона в опасности, запертая в туалете с горным троллем, бросились ей на помощь, Дадли, не раздумывая, последовал за ними. Он не знал, чем может помочь, но мысль, что он останется сидеть в безопасности, пока его друзья рискуют жизнью, была невыносима. Картина, представшая перед ними в разрушенном туалете, была чудовищной. Огромный, уродливый тролль, от которого несло тухлятиной и сыростью, замахивался гигантской дубиной на оцепеневшую от ужаса Гермиону, забившуюся в угол. — Вингардиум Левиоса! — крикнул Рон, но от страха его заклинание не сработало. — Отвлеките его! — заорал Гарри, швыряя в тролля куски разбитой сантехники. Тролль заревел, его крошечные, злые глазки сфокусировались на мальчиках. Но затем он снова повернулся к самой лёгкой цели. Дубина со свистом устремилась вниз, чтобы раздавить девочку. И в этот момент Дадли закричал. Это был не крик страха или боли. Это был рёв первобытной ярости. В его сознании прошлое и настоящее слились в одно невыносимое мгновение. Он видел не Гермиону. Он видел свою мать, застывшую в ужасе перед серебряным лезвием терминатора. Он видел отца, который пытался, но не смог её защитить. Вся его беспомощность, вся его вина, вся его скорбь и новообретённая решимость, подогретая словами Медузы, сконцентрировались в одну всепоглощающую, отчаянную волю — ЗАЩИТИТЬ. — НЕТ! Он выбросил вперёд руки. У него не было палочки, он не знал заклинаний. Была лишь любовь и отчаяние. И мир откликнулся. Из его ладоней хлынул поток чистого, густого золотого света. Он соткался в воздухе перед Гермионой в полупрозрачный, дрожащий купол. Щит. Дубина тролля с оглушительным треском, от которого заложило уши, врезалась в него. Щит прогнулся до предела, по его поверхности, как молнии, побежали сияющие трещины, но он выдержал. Он спас её. Сила удара отбросила Дадли к стене. Он рухнул на пол, из носа у него хлынула кровь, в глазах потемнело, но он был в сознании. И он видел, что его отчаянный, инстинктивный поступок дал Гарри и Рону ту самую решающую секунду. Теперь уже Рон, потрясённый увиденным до глубины души, но собравшийся, правильно взмахнул палочкой: — Вингардиум Левиоса! Дубина тролля вырвалась из его лапы, взмыла к потолку, а затем с глухим, тяжёлым стуком рухнула ему на голову. Громадная туша замерла и с грохотом повалилась на пол, сотрясая весь этаж. Когда прибежали МакГонагалл, Снейп и Квиррелл, они застали новую реальность: Рон и Гарри стояли с палочками наготове, Гермиона была спасена, а Дадли Дурсль, которого Гарри пытался поднять с пола, смотрел на поверженного монстра глазами победителя. В тот вечер Шляпа окончательно оказалась права. Он был гриффиндорцем до мозга костей. Этот вечер скрепил их дружбу нерушимыми узами. Они стали четвёркой. Но враг не простил им этой победы. Через неделю, во время прогулки у опушки Запретного леса, он нанёс ответный удар. Из теней между деревьями вытекла фигура из жидкого серебра — Т-1000. Он был беззвучен, быстр и смертоносен. — Бегите! — голос Медузы был как удар хлыста. Она возникла между ними и монстром, словно выросла из земли. Дети бросились к замку, но Гарри, спотыкаясь, оглянулся. Он увидел неравный бой. Кинжалы Медузы на цепях со свистом рассекали воздух, но проходили сквозь тело терминатора, как сквозь воду, оставляя лишь рябь, которая тут же затягивалась. Существо же наносило удары, формируя из своих рук острые, как бритва, лезвия. Медуза поняла, что обычным оружием его не взять. И она решилась на то, чего избегала всеми силами. На долю секунды она сорвала с глаз повязку. Её фиалковые, бездонные, полные вечной печали и смертоносной силы глаза встретились взглядом с гладкой, лишённой черт поверхностью терминатора. И проклятие, самое страшное её оружие, сработало. Блестящее серебристое тело начало застывать, покрываться серой каменной коркой, теряя свой блеск. Но процесс шёл мучительно медленно. Эта тварь, сотканная из магии и технологии, сопротивлялась даже её силе. И прежде чем окаменение завершилось, терминатор успел нанести последний удар. Его рука вытянулась в тонкий серебряный шип, который пронзил плечо Медузы. Она не издала ни звука. Но Гарри, связанный с ней контрактом Мастера, почувствовал её боль как свою собственную. Ледяной, обжигающий огонь пронёсся по его нервам, заставив его споткнуться и упасть. Он увидел, как Медуза пошатнулась, а прядь её аметистовых волос, которой коснулся шип, вспыхнула и замерцала больным, неестественным серебристым светом. Статуя терминатора, застывшая с вытянутой рукой, осталась стоять между деревьями, как памятник невозможной битве. Медуза, тяжело дыша, снова надела повязку. В ту ночь они все собрались в её комнатах. Она была бледна и измождена, но её спина была прямой, как всегда. Она молча обрабатывала свою рану, которая не кровоточила, но дымилась едва заметным фиолетовым паром. — Его ядро отравлено, — тихо сказала она, касаясь мерцающей пряди, которая не переставала светиться. — Это не просто магия. Это искажённая жизненная сила, переплетённая с холодной логикой машины. Этот яд разрушителен для живых существ. И очевидно, он способен ранить Слугу. Боль утихнет. Но это был лишь разведчик. Скоро придёт настоящий шторм. Она говорила это спокойно, как констатировала факт. Но они видели, чего ей стоила эта победа. И Дадли, который всё это время молча смотрел на неё, на её бледное лицо, на эту жертвенную прядь в волосах, больше не мог сдерживаться. — Спасибо… — прошептал он, и его голос сорвался. По его щекам покатились слёзы — не слёзы страха или боли, а слёзы переполнявшей его благодарности и любви. — Спасибо, что спасли нас… мама. Это слово, простое и такое огромное, повисло в оглушительной тишине. Гарри замер. Медуза застыла, её рука так и не донесла до губ чашку с целебным отваром. Её плечи мелко дрожали. Вечность, которую она провела как чудовище, как проклятая, как одиночка, — вся эта вечность рухнула под тяжестью одного детского слова. Она медленно повернулась к Дадли. Она ничего не сказала. Просто подошла, опустилась перед ним на колени и впервые обняла его — не как защитница, а как мать. Крепко, отчаянно, словно боясь, что он исчезнет. А затем притянула к себе и Гарри, заключая их обоих в кольцо своих рук. И в этом безмолвном объятии, в комнате, освещённой свечами памяти, их сломленная, собранная из осколков троица окончательно стала семьёй.