Глава 10. Эхо металла и плоти

Ноябрьский ветер бился о высокие стрельчатые окна Гриффиндорской башни, и его вой был похож на тихий плач. Гарри лежал без сна, вглядываясь в густой алый бархат полога над кроватью. Сон не шёл к нему уже третью ночь подряд — с тех пор, как вернулись приступы. Боль в шраме, ставшая за последние месяцы тупым фоном, внезапно обострилась, принося с собой обрывки чужих, пугающих видений. Он видел переплетающиеся золотые кольца какого-то сложного механизма, пульсирующего тёмной энергией. Видел высокую фигуру в чёрном, своего врага, склонившегося над этим устройством в сыром подземелье. И слышал голос. Не шипящий голос Волдеморта, а другой — холодный, безжизненный, механический. Он перечислял даты, координаты, вероятности. «Ошибка в расчётах… Слуга непредвиденной силы… Потребуется новая итерация…» — Гарри? — тихий шёпот Дадли прорезал темноту спальни для первокурсников. — Опять не спишь? — Прости, что разбудил, — Гарри приподнялся на локте, стараясь говорить как можно тише, чтобы не потревожить Рона, Симуса и Дина. — Я пытался. Кузен тяжело вздохнул и сел на своей кровати, его крупный силуэт темнел в полумраке. — Шрам? Гарри молча кивнул. Дадли было не нужно ничего объяснять. С той ночи, когда их мир сгорел дотла, его кузен стал удивительно чутким к его состоянию. Словно смерть родителей сорвала с его глаз пелену эгоизма и безразличия, заставив видеть чужую боль. — Может, сходим к ней? — предложил Дадли. — Она не будет злиться, что так поздно. К ней. Они редко называли Медузу по имени в разговорах друг с другом. Это слово было слишком простым и слишком маленьким, чтобы вместить всё, чем она для них стала: защитницей, наставницей, крепостью. Мамой. — Нет, — Гарри покачал головой, и в его голосе прозвучала забота. — Ей нужен отдых. Помнишь, что было на прошлой неделе? Дадли помрачнел. Он помнил. Он помнил, как они в ужасе бежали к замку, а за спиной разворачивалась невозможная битва. Он помнил, как Медуза вернулась — бледная, измождённая, но с прямой спиной, и как прядь её прекрасных лиловых волос мерцала больным, серебристым светом в том месте, где её коснулся ядовитый металл врага. — Думаешь, они снова придут? — спросил Дадли, обхватив колени руками. Его голос был тихим, но в нём уже не было прежнего панического страха. Была мрачная решимость. — Уверен, — ответил Гарри. — Они не остановятся. — Нет, — вдруг твёрдо произнёс Дадли, и Гарри с удивлением заметил, как в полумраке от кончиков пальцев его кузена потянулись едва заметные нити золотистого света. — Они не доберутся до тебя. Мы не позволим. Медуза стояла у окна своих покоев в восточном крыле. Ночь была её стихией. Она не видела, но чувствовала всё: сонное дыхание замка, скрип половиц под ногами Филча, далёкий вой оборотня в Запретном лесу. И она чувствовала беспокойство своих мальчиков, даже сквозь толщу каменных стен. Их страх и бессонница отзывались в ней тихой, ноющей болью, почти такой же реальной, как та, что до сих пор таилась в её плече. Она задумчиво коснулась той самой пряди волос. Даже сейчас, спустя почти неделю, она продолжала испускать слабое, призрачное серебристое мерцание. Боль почти утихла, но яд остался. Он был напоминанием. Напоминанием о том, с чем они столкнулись. То существо, Т-1000, было подобно ничему из виденного ею за тысячелетия. Металл и магия, соединённые воедино с пугающим, извращённым совершенством. Когда её проклятые глаза обратили его в камень, она почувствовала, как он сопротивляется, как его чужеродная природа борется с её древней силой. Его прикосновение было подобно касанию клинка, смазанного ядом, который действует не на плоть, а на душу. «Они становятся сильнее», — подумала она, поворачиваясь к маленькому алтарю, устроенному в нише комнаты. Три свечи мягко горели перед небольшой, потемневшей от времени иконой. Смуглая женщина с младенцем на руках смотрела на мир с безграничным состраданием и тихой скорбью. Медуза не знала молитв. Тысячелетия, проведённые в тени жестоких и капризных богов Олимпа, отучили её просить. Но что-то в этой новой для неё вере, в её идее прощения и жертвенной любви, находило отклик в её израненной душе. Она просто зажигала свечи и смотрела на их пламя, думая о своих мальчиках. Это была её собственная, безмолвная молитва. Молитва матери, защищающей своих детей. — Я не позволю им забрать вас, — прошептала она, и пламя свечей дрогнуло, словно услышав её клятву. — Даже если для этого мне придётся снова стать чудовищем. На следующее утро Большой Зал гудел от разговоров. Гарри и Дадли сидели за гриффиндорским столом, пытаясь сосредоточиться на завтраке, но усталость брала своё. — Вы выглядите как два инфернала, — безапелляционно заявила Гермиона, садясь напротив них с высокой стопкой книг. — Опять кошмары, Гарри? — Инферналы и то румянее, — пробормотал Рон, присоединяясь к ним с полной тарелкой сосисок. — Скорее как утопленники. Гарри слабо улыбнулся. Дружба с Роном и Гермионой стала якорем в этом шторме. После инцидента с троллем они стали неразлучны. Рон, поначалу настороженно относившийся к Дадли, теперь с жаром обсуждал с ним тактики волшебных шахмат, признав в «маггле» неожиданно сильного стратега. А Гермиона, спасённая щитом Дадли, взяла его под своё академическое крыло, снабжая книгами по теории магии и защитным артефактам. — Мы ждём новостей, — тихо сказал Гарри, убедившись, что никто не подслушивает. — О том… существе. О той статуе в лесу. Гермиона наклонилась ближе. — Я всё перерыла. Ничего похожего. Ни в одном бестиарии. Профессор Биннс на истории магии сказал, что это нонсенс, а профессор Флитвик предположил, что это какой-то неизвестный вид голема. — Потому что это не магическое существо, — так же тихо ответил Гарри. — Это технология. Но изменённая, отравленная магией. — Ты имеешь в виду, что Сам-Знаешь-Кто использует маггловские изобретения? — нахмурился Рон. — Но зачем? Он же их ненавидит. — Не он, — внезапно сказал Дадли, отложив вилку. Его голос был уверенным. — Точнее, не только он. В этом есть что-то ещё. Что-то чужое. Холодное. Бездушное. Я чувствую это. Гарри кивнул, борясь с желанием потереть ноющий шрам. — В моих снах я вижу его, и он… советуется. С кем-то, у кого нет лица. Только голос, как у машины. В этот момент в зал вошла Медуза, и разговоры за столами на мгновение стихли. Несмотря на месяцы, проведённые в Хогвартсе, её появление по-прежнему вызывало волну благоговейного шёпота. Её неземная красота, царственная походка и, конечно, загадочная повязка на глазах — всё это делало её живой легендой, сошедшей со страниц мифов. Она прошла между столами прямо к ним. — После завтрака жду вас обоих у себя, — сказала она негромко, легко коснувшись плеча Гарри. От её ладони исходило знакомое успокаивающее тепло. — Я приготовила кое-что, чтобы вернуть вам силы. — Мы придём, — кивнул Гарри, чувствуя, как от одного её присутствия тревога отступает. Дадли, чьи щёки слегка порозовели, добавил: — Спасибо, мам… — он осёкся, смутившись, и быстро поправился: — Мадам Медуза. Медуза улыбнулась — едва заметно, одними уголками губ, но в этой улыбке было столько тепла, что Дадли покраснел ещё сильнее. Она ничего не сказала и направилась к преподавательскому столу. В её комнатах их встретил аромат, от которого желудки немедленно отозвались голодным урчанием. На круглом столе стоял большой керамический горшок, от которого поднимался пар. — Я подумала, что вам нужно подкрепиться чем-то более существенным, чем школьная овсянка, — сказала Медуза, снимая крышку. Внутри томилось густое рагу из мяса и корнеплодов, в котором плавали золотистые капли, похожие на расплавленный мёд. — Древний рецепт. Даёт силу и ясность ума. Она налила им по полной тарелке. С каждой ложкой Гарри и Дадли чувствовали, как тепло разливается по телу, прогоняя усталость и холодный страх. — Это волшебно, — искренне сказал Гарри. — В буквальном смысле, — кивнула Медуза, садясь напротив. — Моя пища всегда содержит частицу меня. Это не та магия, которой вас учат на уроках. Это древняя магия. Она питает вашу собственную силу. Она посмотрела на них серьёзно, её лицо за повязкой было непроницаемым. — Теперь расскажите мне о твоих кошмарах, Гарри. И о золотом свете, что я видела вокруг твоих рук вчера ночью, Дадли. Они рассказали всё. О видениях Гарри, о голосе машины, о Хронометре Грааля. О том, как Дадли, проснувшись от крика Гарри, инстинктивно попытался его «защитить», и его руки засветились. Медуза слушала, не перебивая. — Что-то грядет, — наконец сказала она, когда они закончили. — Что-то более страшное, чем отдельные нападения. Я чувствую это в воздухе. В камнях замка. Враг готовит решающий удар. И мы должны быть готовы. — Но как? — спросил Дадли. — Мы всего лишь первокурсники. Мой щит появляется сам по себе, я не умею им управлять. — Вы будете учиться, — твёрдо сказала Медуза. — Не заклинаниям. А друг другу. Гарри, твоя связь с врагом — это не только проклятие, но и оружие. Ты — наш дозорный. Дадли, твой щит рождается из желания защитить. Ты — наша крепость. А я… — она коснулась своей мерцающей пряди, — …я — ваш меч. Она встала и подошла к ним, положив руки им на плечи. — Мы не будем ждать, пока они придут за нами. Мы найдём их первыми. Мы найдём этот Хронометр Грааля и уничтожим его. Вместе. Как семья. И, глядя на её лицо — туда, где находились скрытые повязкой глаза — Гарри и Дадли поняли, что их детство окончательно закончилось. Началась война.