Глава 3

Прошло три недели. Три недели нервного ожидания, когда Элизабет снова постучит в дверь его жизни – или, вернее, в дверь его рубки наблюдения. Антон жил в подвешенном состоянии. Работа стала единственной отдушиной, единственной гарантией стабильности в этом новом, опасном мире, где правила диктовала Элизабет Ким. Он выкладывался по полной, стараясь не дать ни малейшего повода для критики и лишнего похода в кабинет Элизабет. Сегодня он опоздал. На пол часа из-за сбой в работе лифтового модуля. Но по протоколу это означало обязательную отработку в конце смены. И вот настали минуты отработки после окончания смены. Рубка, обычно его убежище, сейчас казалась клеткой. Он сосредоточенно вглядывался в мозаику экранов, показывающих бескрайние, безжизненные просторы Тетриса под куполом станции. Озеро Тетрис, место его первого провала и последующего падения, было спокойно. Никаких эльфов. Только мертвая гладь. Дверь открылась без стука. Антон вздрогнул, не оборачиваясь. Он знал. Знакомый аромат – цветочный парфюм, что-то теплое, уверенная и не спешная походка. Он услышал мягкий щелчок замка, запирающегося изнутри. Потом – шелест ткани, непривычный для этих стен. Он медленно повернулся. Элизабет Ким стояла в дверном проеме. Но это была не начальница отдела в строгом рабочем комбинезоне. На ней была юбка. Не та, что носят в кают-компаниях, а… другая. Из мягкого, струящегося темно-синего материала, облегающая бедра и расходящаяся чуть ниже колен. Сверху – блузка из тончайшего серого шелка, намекающая на изгибы груди, но не выставляющая их напоказ. Волосы, обычно собранные в тугой узел, были распущены, темной волной спадая на плечи. В полумраке рубки, куда она вошла и приглушила основной свет, оставив лишь тусклое сияние экранов, она выглядела как призрак роскоши, забредший в царство железа и кремния. - Щукин, - ее голос был низким, чуть хрипловатым, как всегда, но сегодня в нем не было привычной стальной нотки. Было что-то… томное. - Отрабатываешь? Антон кивнул, не в силах отвести взгляд от ее ног, очерченных тканью юбки, от мягкой линии плеч под шелком. Страх, как всегда, сжал ему горло, но теперь к нему примешивалось что-то иное, более жгучее, более опасное. Тревожное возбуждение, которое он так ненавидел и в то же время жаждал, зашевелилось внизу живота. Элизабет молча подошла. Не к столу, а прямо к нему. Она остановилась за его креслом. Антон замер, чувствуя ее близость как физическое давление. Потом – прикосновение. Легкое, почти невесомое. Кончики ее пальцев коснулись его висков, провели по линии роста волос. Он вздрогнул всем телом. Ее руки опустились на его плечи, пальцы впились в напряженные мышцы, начали разминать их с непривычной, почти нежной силой. - Такой зажатый, Антон, - прошептала она, наклоняясь так близко, что ее дыхание коснулось его уха. Ее губы почти касались мочки. - Весь день за экранами. Нужно… расслабиться. Ее руки скользнули ниже, по груди. Ладони легли поверх комбинезона, над его сердцем, которое бешено колотилось, угрожая вырваться наружу. Пальцы Элизабет начали вырисовывать медленные круги, надавливая, исследуя рельеф мышц сквозь ткань. Антон зажмурился. Каждое прикосновение било током по нервам, растекалось горячей волной по телу. Он чувствовал, как набухает, как предательски твердеет под тканью комбинезона. Стыд горел щеками, но заглушить животное желание, раздуваемое ее близостью, ее властью, ее запретностью, было невозможно. - Вот так, - она прошептала, и в ее голосе послышалось удовлетворение. Одна рука продолжала ласкать грудь, другая опустилась ниже, скользнула по животу, замерла у пояса комбинезона. - Ты возбужден. Я чувствую. Он не ответил. Не мог. Его дыхание стало прерывистым. - Встань, - приказала она мягко, но непререкаемо. Антон поднялся, повинуясь. Кресло отъехало с тихим шуршанием. Он стоял перед ней, чувствуя себя голым под ее оценивающим взглядом, несмотря на комбинезон. Элизабет обошла его, остановилась лицом к лицу. Ее глаза, казавшиеся огромными в полумраке, скользнули вниз, к явной выпуклости у него между ног. Уголки ее губ дрогнули в подобии улыбки. - Спусти свой комбинезон, Антон. До колен. И садись обратно. Приказ. Четкий, лишенный сантиментов. Но сегодня в нем не было прежней леденящей жестокости. Была… ожидающая напряженность. Антон, дрожащими руками, расстегнул пояс, молнию. Ткань комбинезона и брюк сползла, обнажив бедра, а затем и его полное, отчаянно напряженное возбуждение, выпрыгнувшее на свободу. Стыд жгли его изнутри, но зрелище Элизабет, смотрящей на него с таким смешанным выражением – властности, оценки и едва уловимого любопытства – лишь подлило масла в огонь. Он опустился на кресло. Элизабет приблизилась. Ее юбка зашелестела. Она встала перед ним, расставив ноги так, что подол юбки приподнялся, открыв стройные лодыжки, икры. Антон замер, глотая воздух. Он хотел протянуть руки, схватить ее за бедра, притянуть к себе, зарыться лицом в шелк ее блузки, впитать ее запах… Но помнил правило. Не прикасаться. - Сиди, - ее голос прозвучал как удар хлыста, хотя и тихо. - Не двигайся. Она подняла руки, медленно расстегнула одну, потом другую пуговицу на блузке. Шелк разошелся, открыв глубокий вырез и верх дорогого, кружевного лифчика, скрывающего, но лишь подчеркивающего пышность груди. Антон издал непроизвольный стон. Она улыбнулась – холодно, расчетливо. Затем взяла его за запястья и положила его ладони на подлокотники кресла. - Держись здесь. Не отпускай. Он сжал холодный пластик до побеления костяшек. Элизабет приподняла подол юбки, обнажив бедра, кружевные трусики того же оттенка, что и лифчик. Она перекинула одну ногу через его колени, а затем и другую, опускаясь сверху, медленно, как хищница, занимающая свою добычу. Антон закинул голову назад, когда ее тепло, ее вес, ее присутствие обрушились на него. Она сидела на нем верхом, его возбуждение уперлось в тонкую преграду кружева и шелка между ее ног. Он почувствовал влажное тепло даже сквозь ткань. Его тело напряглось как тетива, мускулы на руках вздулись от усилия удержаться на подлокотниках. — Вот так, - прошептала Элизабет, едва заметно двигая бедрами, создавая мучительное трение. - Ты – мой инструмент сегодня, Антон. Мой… живой вибратор. Твоя задача – быть твердым. Быть здесь. И не двигаться. Понял? Он кивнул, не открывая глаз. Слова были унизительны, но ощущение ее тела на своем, ее медленные, контролируемые движения бедрами, ее запах, смешанный теперь с тонким ароматом ее возбуждения – все это сводило с ума. Волна за волной животного желания накатывали на него, угрожая смыть остатки контроля. Он хотел схватить ее за ягодицы, прижать к себе, впиться губами в открытую кожу ее груди… Но он должен был держаться. Ради рейтинга. Ради выживания. Элизабет двигалась. Медленно, ритмично, с холодной расчетливостью, которой она подходила ко всему. Ее глаза были полуприкрыты, губы слегка приоткрыты. Она сосредоточилась на своих ощущениях, на трении его твердого члена о чувствительную ткань трусиков, а затем, когда она чуть сместилась, о саму нежную плоть. Она откинула голову, позволяя темным волосам рассыпаться по плечам. Тихий стон сорвался с ее губ. И тогда она это сделала. Легким, почти незаметным движением бедра в сторону, Элизабет сдвинула край кружевной ткани своего белья. Тонкая преграда исчезла. В следующий миг, когда она опустилась, он почувствовал не просто давление через шелк, а обжигающе-живое тепло и влажность самой ее нежной плоти, скользящей по напряженному стволу его члена. Непосредственный контакт кожи о кожу был как удар тока, мгновенно разрядившимся по всем его нервам. Антон вскрикнул сквозь стиснутые зубы – короткий, подавленный стон. Его тело дернулось в кресле, руки едва не сорвались с подлокотников. Вид этой интимной близости, когда ее гладкая, влажная плоть открыто терлась о его возбуждение, был невыносимо сладкой пыткой, в тысячу раз более интенсивной, чем прежде. Он наблюдал, завороженный и измученный, как выражение сосредоточенного удовольствия на ее лице стало глубже. Она откинула голову, позволяя темным волосам рассыпаться по плечам. Тихий, уже более протяжный стон сорвался с ее губ. Теперь она двигалась иначе – чуть увереннее, чуть свободнее, используя его как опору для более точных, целенаправленных движений, добиваясь нужного трения уже без преград. Каждое скольжение ее влажной кожи по его чувствительной головке заставляло его член вздрагивать и наливаться пульсирующей болью желания. Напряжение в его лобке стало нестерпимым, граничащим с мукой. Контроль... Нужно держать контроль... – бессвязно металась мысль в его голове, почти заглушаемая нарастающим гулом крови в ушах. Антон наблюдал, завороженный и измученный. Вид ее наслаждения, пусть и контролируемого, был невыносимо сладкой пыткой. Каждое движение ее бедер заставляло его член пульсировать, требуя большего, требуя глубины, свободы. Его пальцы судорожно сжимали подлокотники. Пот выступил на лбу. Он чувствовал, как напряжение внизу живота нарастает, становится почти болезненным. Держись, – приказывал он себе. Только держись. Не трогай ее. Не кончай… Элизабет ускорила темп. Ее дыхание участилось. Она приподнялась чуть выше, опускаясь затем с чуть большей силой. Ее руки легли ему на плечи, пальцы впились в мышцы. На ее лице появилось выражение сосредоточенного удовольствия, граничащего с болью. Она была близка. Антон видел это по дрожи в ее бедрах, по тому, как ее веки задрожали, по коротким, прерывистым выдохам. Эта близость, это зрелище ее надвигающегося пика, ее потеря контроля, пусть и частичной, стало последней каплей. - Ах… – вырвалось у нее, когда ее тело начало содрогаться в предвкушении оргазма. И в этот миг что-то в Антоне щелкнуло. Животный инстинкт, слепая, неконтролируемая страсть пересилили страх, расчет, саму мысль о социальном рейтинге. Его руки, словно живые существа, сорвались с подлокотников. Они впились в округлости ее ягодиц под тонкой тканью юбки с такой силой, что Элизабет вскрикнула – не от боли, а от шока. Он не просто коснулся – он схватил, притянул ее к себе резким, мощным движением, буквально насаживая ее на себя, вгоняя себя в нее глубже, чем когда-либо, преодолевая тонкий барьер трусиков, ощущая наконец-то ее горячую, влажную, сжимающуюся плоть без преград. "Нет!" – успела прошипеть Элизабет, но было поздно. Волна, которую он сдерживал, обрушилась с невероятной силой. Конвульсивное сжатие ее внутренних мышц в момент ее собственного пика спровоцировало его немедленный, неудержимый ответ. Он вскрикнул, дико, по-звериному, и его тело выгнулось, прижимая ее к себе. Горячие струи выплеснулись глубоко внутрь нее, смешиваясь с ее собственными соками. Это был взрыв, сметающий все на своем пути – стыд, страх, протоколы. На мгновение он ощутил только невероятное, освобождающее наслаждение и власть – власть над ней, над ситуацией, над собой. Мгновение длилось вечность. Потом реальность ворвалась обратно, холодная и жестокая. Сначала пришло осознание того, что он сделал. Коснулся ее. Кончил в нее. Нарушил все ее правила. Все ее условия. Ужас, холоднее космического вакуума, обрушился на него. Элизабет отпрянула от него, как от раскаленного железа. Ее лицо, еще секунду назад искаженное наслаждением, стало маской ледяной ярости. Глаза горели холодным огнем. Она соскользнула с него, резко поправив юбку. Ее рука взметнулась в воздух и со всей силы опустилась на его щеку. Шлепок! Звук был хлестким, гулким в тишине рубки. Боль обожгла кожу, но была ничто по сравнению с леденящим страхом в его груди. - Скотина! – ее голос дрожал от бешенства, срываясь на визг. "Я же сказала! Никаких прикосновений! Никакого… этого!" Она резко махнула рукой вниз, к его все еще полуобнаженному, быстро опадающему члену, к пятну влаги на его бедре. - Ты осмелился! Осмелился кончить в меня! Антон молчал, прижимая ладонь к горящей щеке, не в силах поднять на нее глаза. Стыд и ужас душили его. - Ты думал, что можешь? – она наклонилась к нему, и ее дыхание, еще недавно возбуждающее, теперь обжигало холодом. - Что твои жалкие животные инстинкты дают тебе право? Нет, Щукин. Нет. Она выпрямилась, поправила блузку с резким, отрывистым движением. Лицо ее было каменным. - Сегодня ты не получишь ничего. Ни сладкого," – она презрительно кивнула в сторону экранов. - "Ни лишних баллов рейтинга. Ты остаешься на станции. Отработаешь свои минуты опоздания… - Она сделала паузу, наслаждаясь его унижением. -…и еще четыре часа. За наглость. И за грязь. Она повернулась и резко щелкнула замком, распахнув дверь. Яркий свет коридора ворвался в полумрак рубки, ослепляя Антона. - Приведи себя и рубку в порядок, – бросила она через плечо, уже выходя. - И чтобы я больше не видела таких… сбоев в протоколе." Дверь захлопнулась. Антон остался один в тишине, нарушаемой только гудением систем. Щека горела. Между ног было липко и неприятно. Запах ее, смешанный с запахом их сексом, висел в воздухе, напоминая о случившемся безумии и последовавшем крахе. Он медленно поднялся, дрожащими руками застегнул комбинезон. Стыд жгли его изнутри. Он проиграл. Потерял все, что мог получить сегодня. Навлек на себя ее гнев. Будущее снова висело на волоске. Но… когда он вернулся к экранам, чтобы начать бессмысленную отработку четырех лишних часов, в глубине души, под слоями страха и унижения, тлел тот самый темный, тревожный, но живой огонь. Он вспомнил ее вскрик, ее содрогание, когда он вогнал себя в нее глубже. Вспомнил выражение ее лица в миг наивысшего ее наслаждения, которое он вызвал, пусть и нарушив правила. Вспомнил силу, с которой его руки сжали ее ягодицы, ее теплоту, ее влажность, ее реальность вокруг себя. Оно того стоило, – пронеслось в голове, дикая, предательская мысль. – Хотя бы на мгновение… я чувствовал себя не рабом, а мужчиной. Он включил экраны. Тетрис был пуст и безмолвен. Но внутри Антона Щукина бушевал ураган. Страх перед ее местью смешивался с горьким стыдом и… с диким, запретным возбуждением от воспоминания о том, как он потерял контроль. И как она потеряла его на миг вместе с ним. *** Элизабет Ким шагала по коридорам "Рассвета" быстрым, резким шагом. Гнев кипел в ней, как расплавленный металл. Наглец! Жалкий червь! Осмелился! Прикоснуться! Кончить в нее! Нарушить ее правила, ее контроль! Ее тело все еще слабо дрожало от недавнего пика и от шока. Между ног было липко, некомфортно. Она чувствовала его семя внутри себя – оскорбительный, грязный знак его дерзости. Она сжала кулаки, ногти впились в ладони. Социальный рейтинг Щукина будет гореть в аду. Она сделает так, что он пожалеет о каждой секунде своей жалкой жизни… Она ворвалась в свою каюту – просторную, стерильно чистую, с панорамным, хотя и искусственным, видом на туманности. Дверь душевой кабины шипела, отъезжая в сторону. Элизабет сорвала с себя юбку, блузку, белье – все это казалось ей запачканным, оскверненным. Она швырнула кружевные трусики в угол – прямое доказательство его преступления. Вода хлынула горячими потоками, смывая с кожи пот, запах секса, его прикосновения. Она втирала гель в кожу с яростной силой, пытаясь стереть память о его руках на своей коже. - Наглый щенок! Я его сломаю! Она закрыла глаза, подставив лицо под почти обжигающие струи. И в этот миг… перед внутренним взором всплыло не ее яростное лицо, а его. Антон. В момент потери контроля. Его глаза, широко распахнутые, полные не животного желания, а… чего-то дикого, отчаянного, голодного. Его лицо, искаженное не просто наслаждением, а какой-то первобытной страстью. Сила, с которой его руки – сильные, рабочие руки – впились в ее ягодицы, притягивая ее к себе, вбирая ее. Тот момент полной потери власти с ее стороны, когда он просто взял. Элизабет замерла. Струи воды текли по ее шее, груди, животу. Гнев никуда не делся, но… к нему примешалось что-то другое. Щемящее. Опасное. Воспоминание о его силе, о его абсолютной, неконтролируемой жажде именно ее… Оно ударило по ней с неожиданной стороны. Она медленно опустила руку. Не к гелю, а ниже. К животу. К тому месту, где еще несколько минут назад был он. Пальцы скользнули по влажной коже, нашли чувствительный бугорок. Прикосновение заставило ее вздрогнуть. Не от отвращения. От… чего-то иного. Как он вцепился… – пронеслось в голове, назойливо, против воли. Как будто хотел вобрать, сломать… Ее пальцы начали двигаться сами собой. Медленно, почти неосознанно. Круговые движения. Легкое надавливание. Тепло разлилось от точки соприкосновения. Она прислонилась лбом к прохладной кафельной плитке. Перед глазами снова стоял он. Его напряженные мышцы рук, державших ее. Его дикий, потерянный взгляд. Его стон, когда он кончил в нее. Стыд? Да. Гнев? Безусловно. Но… было и другое. Щекочущее, предательское возбуждение. От его силы. От его потери контроля. От ее потери контроля в тот миг. "Ах…" – вырвалось у нее, когда пальцы нашли нужный ритм и давление. Она мастурбировала в душе, под горячими струями воды, стиравшими его следы, но не стиравшими память. Вспоминая не унижение, а силу его рук. Не нарушение правил, а дикую, животную страсть в его глазах. Ту самую страсть, которую она так тщательно пыталась вытравить из их "сделки". Страсть, которая, против ее воли, зажгла ответную искру в ней самой. Оргазм накатил внезапно, короткой, резкой волной, больше нервной, чем глубокой. Она вскрикнула, сжавшись, опираясь о стенку кабины. Вода лилась на нее, смывая последние следы их встречи. Элизабет стояла, тяжело дыша. Гнев все еще клокотал где-то глубоко. Месть была неизбежна. Но теперь в нем горела и другая искра. Любопытство? Опасное влечение к тому самому пламени, которое она разожгла в Антоне и которое теперь обожгло ее? Она не знала. Знала только, что правила игры снова изменились. И Щукин, этот жалкий, наглый Щукин, только что доказал, что способен на нечто большее, чем просто послушный инструмент. Он доказал, что может быть опасен. И по-своему… привлекателен. Она выключила воду. В тишине каюты ее собственное дыхание казалось слишком громким. Предстоящий разговор с Антоном о его "наказании" теперь виделся ей в новом, тревожном и странно заманчивом свете.