Глава 8

Прошло два месяца. Два месяца странного, двойственного существования для Антона Щукина. Его новый кабинет в секторе «Альфа» был просторным, с панорамным пусть и виртуальным видом на туманности, которые он когда-то мог видеть лишь на общих экранах в «аквариуме» для общего посещения. Роскошь обстановки – мягкие кресла, настоящий деревянный стол, пусть и реплика, отдельный санузел – должна была льстить. И поначалу льстила. Теперь же она казалась золотой клеткой, прекрасной и душной. Его рабочий день был заполнен до предела. Элизабет скинула на него горы отчетности, ранее лежавшие мертвым грузом «на ее столе». Данные со всех станций наблюдения за Тетрисом стекались к нему. Его задача – искать аномалии, похожие на ту, что привела его сюда: гигантский звездолет под эльфийским храмом. Он копался в квантерабайтах информации, выискивая малейшие нестыковки, отклонения в энергетическом фоне, странные сигналы. Работа была кропотливой, часто скучной, временами обескураживающей. Он чувствовал себя Сизифом, катящим камень в гору, где вершина постоянно отдалялась. И была другая часть его «обязанностей». Элизабет Ким. Их «договор» работал с пугающей пунктуальностью. Иногда она приходила к концу его рабочего дня, когда коридоры уже пустели. Иногда – после особенно изматывающего совещания с начальством, от которого у нее оставался лишь холодный гнев в глазах и напряжение в плечах. Сценарий был почти неизменен: короткая фраза «Щукин, ты мне нужен» или просто властный взгляд, щелчок замка двери, и он опускался на колени перед ее стулом или у края своего же роскошного стола. Она откидывалась, расстегивала комбинезон ровно настолько, чтобы он мог добраться до ее тепла языком, и отдавалась ощущениям. Молча, лишь по дыханию и легким судорогам в бедрах Антон понимал, что делает все правильно. Завершалось это всегда одинаково: ее резкий вдох, тихий стон, сжатие его волос в кулаке в момент кульминации, а затем – отстраненное «Спасибо. На сегодня все». И она уходила, как будто ничего не произошло, оставляя его на полу с путаницей чувств: стыда, странной гордости от выполненной «работы», и гнетущего осознания своей зависимости. Постепенно Антон заметил парадокс. Физически он научился доставлять ей удовольствие, и в этом был какой-то извращенный навык. Но эмоционально… Он ловил себя на мысли, что ему нравится момент, когда ее холодный контроль тает под его усилиями, когда в ее глазах вместо привычного цинизма вспыхивает чистое животное наслаждение. Это была крошечная победа в их игре, где все правила диктовала она. И это чувство – смесь власти и унижения – пугало его своей интенсивностью. Он начал ждать этих визитов, одновременно боясь и желая их. Рабочие же его доклады она слушала с видом человека, делающего одолжение. «Нашел что-нибудь?» — спрашивала она рассеянно, просматривая что-то на своем планшете. Он рассказывал о тупиковых ветках, о ложных сигналах, о часах, потраченных впустую. Она кивала: «Продолжай копать, Щукин. Рано или поздно что-то выплывет. Или не выплывет». Ее вера в его способность найти что-то значимое была призрачной. Повышение, как он все чаще думал, было нужно ей лишь для удобства – иметь под рукой компетентного работника и… удобного любовника. Мысль о том, что он всего лишь «инструмент», грызла его. Последние две ночи Антон провел за экраном почти без сна. Что-то не давало ему покоя. Он анализировал поток данных из Рубикона – сектора станции, где располагались рубки наблюдения за полярными регионами Тетриса. И заметил странность. Из рубки №13, закрепленной за Александрой Смирновой, поступали показатели, которые словно… просеивались. Не то чтобы данные фальсифицировались – они были слишком сложны для подделки в реальном времени. Создавалось впечатление, что часть информации просто не доходила до центрального процессора. Как будто стоял фильтр, отсекающий определенные частоты или временные промежутки. На графиках это выглядело как аккуратные провалы, почти незаметные на фоне общего массива, но для его натренированного глаза – как кричащие аномалии. Александра Смирнова. Наблюдатель второй категории. Рыжая, с острым языком и репутацией отличного специалиста. Антон помнил ее по «аквариуму» – она всегда была на голову выше остальных, смелой, немного дерзкой. Ее повышение было заслуженным. И ее открытая симпатия к Руслану, была предметом легких сплетен. Антон никогда не пересекался с ней близко, но ее уверенность, почти наглость, его отталкивала. Она всегда говорила с таким тоном словно она тут самая умная, она тут всё знает, а её окружают недалёкие люди. И так она себя вела и с равными, и с начальством. Но красивым и умным людям подобный тон сходил с рук, а она как на зло была и красивой, и умной. И сейчас он подозревал, что она что-то скрывает. Он отправил официальный запрос через внутреннюю систему: «Ув. Смирнова А.И. В потоке данных из вашей рубки (ID-13, сектор Рубикон) за последние 72 часа отмечаются необъяснимые лакуны в диапазонах Gamma-7 и Theta-3. Прошу предоставить разъяснения и полные сырые данные за указанный период. Ст. набл. Щукин А.В.». Ответа не было. Час. Два. Рабочий день Александры заканчивался. Антон чувствовал, как раздражение смешивается с тревогой. Он не мог игнорировать это. Используя свои новые, хоть и сомнительные, полномочия, он вызвал ее в свой кабинет через служебный канал с пометкой «Срочно». Он ждал, нервно постукивая пальцами по столу. Прошло минут пятнадцать – срок, граничащий с неуважением. Наконец дверь открылась, и в кабинет вошла Александра. Она была в стандартном комбинезоне наблюдателя, но носила его с какой-то вызывающей небрежностью. Ее рыжие волосы были собраны в небрежный хвост, на лице – открытое недовольство. - Вызывали, товарищ старший наблюдатель? — ее голос был ледяным, ударение на его новом титуле звучало как издевка. Она не села, осталась стоять посреди кабинета, скрестив руки на груди. Антон почувствовал, как кровь приливает к лицу. Ее презрение било точно в цель – в его неуверенность, в сомнительность его положения. Он взял себя в руки, стараясь говорить ровно, как Элизабет в моменты холодной ярости. - Да, Смирнова. Ваш ответ на мой запрос не поступил. Речь о пробелах в данных из рубки 13. Gamma-7, Theta-3. Последние 72 часа. Объясните. Александра фыркнула, ее зеленые глаза сверкнули. - Пробелы? Оборудование, Щукин. Знаете, железки? Они ломаются. Энергия скачет. У нас в Рубиконе за последнюю неделю трижды срабатывали аварийные отсечки. Проверьте логи – все зафиксировано. - Ее тон был вызывающе спокойным, как будто она объясняла что-то очевидное ребенку. - Проверил, — парировал Антон. — Отсечки были кратковременными и не могли вызвать такие аккуратные потери именно в этих двух узких диапазонах. Это выглядит как… фильтрация. - Фильтрация? — Александра подняла брови с преувеличенным удивлением. - И кто, по-вашему, этим занимается? Я? Сижу, ручками вычищаю ненужные вам биты из потока? Может, у меня такой хобби? - Она усмехнулась. - Вы слишком много о себе возомнили, сидя тут в своем золотом гнездышке. Вы слишком мало отработали в рубке, чтобы выставлять подобные замечания! Знаете, каково это – когда экраны гаснут, а потом нужно заново калибровать всю систему под вопли начальства о сроках? Нет? Тогда не делайте далеко идущих выводов о данных, которые вам не нравятся. Ее слова жгли. Часть правды в них была, и это делало их еще обиднее. Он не работал на рубке после повышения. Его мир сузился до этого кабинета, данных и… Элизабет. Но он тоже был под жёстким давлением руководства после отключения электричества, и давление то было побольше того что оказывается на неё. Но его интуиция кричала – здесь что-то не так. Он попытался парировать: - Моя задача – анализировать поступающую информацию. И если я вижу аномалию, я обязан ее расследовать. Ваше нежелание сотрудничать… - Нежелание? — перебила она, шагнув ближе к столу. Ее голос зазвенел. «У меня есть работа, Щукин. Реальная работа. А не выискивание черных кошек в черной комнате по прихоти человека, который получил должность неизвестно за что! Вы мне не начальник, чтобы вызывать меня для разноса и читать нотации! Пишите официальный запрос через Ким, если так приспичило. А у меня смена заканчивается. И у меня есть личное время. Антон вскочил. Он чувствовал, как трясутся руки. Гнев, унижение и страх потерять лицо перед этой дерзкой девчонкой смешались в нем в ядовитый коктейль. Дверь кабинета распахнулась без стука. В проеме, залитая светом из коридора, стояла Элизабет Ким. Она была в своем безупречном комбинезоне начальницы отдела, но сегодня он казался особенно строгим. Ее лицо было каменной маской, лишь тонкие ноздри слегка раздувались. Взгляд, холодный как космический вакуум, скользнул с Антона на Александру и обратно. В кабинете повисла гробовая тишина. - Что происходит здесь, Смирнова? — голос Элизабет был тихим, но каждый слог резал воздух как лезвие. — Почему вы повышаете голос на старшего наблюдателя в его кабинете? Антон увидел, как Александру передернуло. Ее уверенность мгновенно испарилась, сменившись настороженностью и… страхом? Она выпрямилась. - Товарищ Ким. Я… Старший наблюдатель Щукин вызвал меня для обсуждения… технических неполадок в моей рубке. Я пыталась объяснить ситуацию… - Объяснить? — Элизабет вошла в кабинет, дверь автоматически закрылась за ней. Она медленно прошла мимо Александры, даже не взглянув на нее, и остановилась рядом с Антоном, спиной к девушке. Ее близость, знакомый запах дорогих духов с нотками цветов, ударил Антона в ноздри. Он почувствовал, как по спине пробежали мурашки. В ее тоне, когда она говорила с Александрой, он уловил нечто большее, чем просто гнев начальника. Была ли это… ревность? Мысль была дикой, но от нее стало жарко. - Щукин, — Элизабет повернула к нему лицо, ее глаза были непроницаемы, но в глубине, казалось, тлел тот самый опасный огонь. — Доложите суть. Антон собрался, стараясь говорить четко, глядя ей прямо в глаза, как она когда-то приказывала. - Товарищ Ким. В данных из рубки 13, закрепленной за наблюдателем Смирновой, выявлены систематические лакуны в специфических диапазонах – Gamma-7 и Theta-3. Они не коррелируют с зафиксированными сбоями питания. Наблюдатель Смирнова отказалась предоставить развернутые пояснения и сырые данные по запросу, сославшись на неполадки оборудования и… мою некомпетентность. - Последние слова дались ему с трудом. Элизабет медленно повернулась к Александре. Та стояла, опустив глаза, но подбородок был все еще упрямо поднят. - Ваша версия, Смирнова? — спросила Элизабет, и в ее голосе Антону почудилось ледяное любопытство хищницы. - Я… я уже объясняла старшему наблюдателю, товарищ Ким. Сбои питания, устаревшее оборудование в секторе Рубикон. Мы делаем все возможное. Я не считаю эти лакуны значимыми для общего анализа… - Значимость определяю не вы, наблюдатель Смирнова, — отрезала Элизабет. Ее голос стал еще тише. — И не старший наблюдатель Щукин. Определяю я. Я сама проверю журналы, логи и сырые потоки данных с рубки 13 за последнюю неделю. Лично. И на основании этого сделаю выводы. О вашей компетентности. О качестве вашей работы. И о том, заслуживаете ли вы своего места на «Рассвете». Ваш тон должен соответствовать качеству работу. Александра побледнела. Ее губы дрогнули, но она сжала их. - Пока вы свободны, — закончила Элизабет, махнув рукой в сторону двери, не глядя на девушку. — Ждите моего вызова. И будьте готовы ответить на вопросы. Детально. Александра бросила быстрый, полный ненависти взгляд на Антона, резко развернулась и вышла, стараясь идти уверенно, но Антон заметил, как дрожит ее рука, когда она нажимала на панель открытия двери. Дверь закрылась с тихим шипением. Тишина в кабинете стала густой, напряженной. Антон почувствовал, как по спине струится холодный пот. Он не знал, что ожидать. Гнев Элизабет был очевиден, но направлен ли он на него? На Александру? Или на них обоих? Элизабет стояла неподвижно, глядя на закрытую дверь. Затем, она медленно подошла к двери, ее рука потянулась к замку. Раздался щелчок – механический, окончательный. Заперто. Антон невольно сглотнул. Она медленно обернулась. Ее лицо больше не было каменным. В глазах бушевала буря: гнев, презрение, что-то дикое и… голодное. Она не сказала ни слова. Ее пальцы нашли молнию комбинезона на шее и резко дернули вниз. Ткань расстегнулась, обнажив тонкую майку под ней. Еще одно движение – и комбинезон сполз с ее плеч, упал на пол у ног. Она стояла перед ним в майке и трусиках, но в этом внезапном обнажении было больше дерзости и власти, чем в любом откровенном наряде. Ее тело было совершенным, подтянутым, сильным – оружием и соблазном одновременно. - Подойди сюда, Щукин, — ее голос был низким, хриплым, лишенным всяких интонаций приказа, но это был приказ. Непреложный. Антон подчинился, как загипнотизированный. Он подошел вплотную, чувствуя исходящее от нее тепло и запах возбуждения, смешанный с духами. - Ты помнишь, что было в прошлый раз? — она смотрела ему прямо в глаза, ее взгляд прожигал. — Ты помнишь, как я просила? Он кивнул, не в силах вымолвить слово. Прошлый раз… Она хотела, чтобы он вошел в нее. Не стоя на коленях, а как мужчина. Но тогда что-то пошло не так – он был слишком скован, слишком боялся, слишком помнил о правилах. Это ее разочаровало. - Сегодня, — она положила ладони ему на грудь, ее пальцы впились в ткань его комбинезона, — ты сделаешь это. Снова. Но правильно. Понял? Ее руки скользнули вниз, к его поясу. Ловкими, уверенными движениями она расстегнула его. Комбинезон Антона упал следом за ее. Он стоял перед ней в нижнем белье, чувствуя себя одновременно уязвимым и невероятно возбужденным. Ее власть над ним была абсолютной, и в этом была своя порочная сладость. Она указала на его кресло – массивное, кожаное, символ его нового статуса. - Сядь. Он сел. Кожа была прохладной под его горячей кожей. Элизабет подошла вплотную, ее бедра оказались на уровне его лица. Ее пальцы вцепились в его волосы, заставив запрокинуть голову. Она смотрела вниз, ее глаза были темными безднами. - Сними с меня все, — приказала она. Дрожащими руками Антон стянул с нее майку, обнажив упругую грудь. Затем трусики. Она стояла перед ним нагая, богиня гнева и желания. Совершенная. Недосягаемая. И принадлежащая ему в эту секунду. Не дожидаясь команды, он потянулся к ней, чтобы прикоснуться, но ее рука как кнут опустилась на его запястье, отбрасывая его руку прочь. - Нет! — ее голос был резок. — Руки на подлокотниках. Держись. Не двигай ими. Он послушно схватился за холодную кожу подлокотников, пальцы впились в нее до побеления костяшек. Его возбуждение было болезненным, пульсирующим под тонкой тканью белья. Элизабет медленно, с королевской грацией, опустилась на него. Он почувствовал ее тепло, влажность, невероятную мягкость, обволакивающую его твердость. Она села, приняв его полностью, глубоко, с тихим, удовлетворенным выдохом. Ее глаза закрылись на мгновение, губы чуть приоткрылись. Затем она открыла глаза и зафиксировала его взгляд своим. - Смотри на меня, Антон, — прошептала она, и его имя на ее устах звучало как заклинание. — Только на меня. Не отводи глаз. Он смотрел. В ее глазах отражался его собственный страх, желание, потерянность. Он видел, как зрачки расширяются, как тени пробегают по ее лицу. Она начала двигаться. Медленно. Чувственно. Каждое движение тазом было тщательно выверенным, бесконечно растянутым во времени наслаждением и пыткой. Она контролировала все: глубину, угол, скорость. Антон стиснул зубы, чувствуя, как волна нарастающего удовольствия угрожает смыть его раньше времени. Он был пассивным участником, сосудом для ее удовольствия, обязанным лишь смотреть. Но ее контроль был неполным. Он видел, как ее дыхание сбивается, как на шею и грудь выступает легкая испарина. Видел, как ее сосочки наливаются, становясь темно-розовыми, твердыми бугорками. Видел, как губы чуть трясутся. И тогда, нарушая собственный приказ, но следуя какому-то более глубокому инстинкту, Элизабет сама нарушила молчание. - Грудь… — прошептала она, голос сорвался. — Ласкай… мою… грудь… Приказ был парадоксом. Руки должны были оставаться на месте, но он должен был прикоснуться. Антон, дрожа, оторвал одну руку от подлокотника и медленно, почти благоговейно, коснулся кончиками пальцев ее правой груди. Кожа была горячей, как шелк над пламенем. Он осторожно провел пальцем по напряженному соску. Она резко вдохнула, ее бедра дернулись сильнее. - Да… — вырвалось у нее. — Так… Его пальцы обрели уверенность. Он сжимал, ласкал, крутил упругие бутоны, следуя ритму ее движений. Каждое прикосновение вызывало у нее новый вздох, новый толчок бедер. Ее глаза не отрывались от его, но в них уже не было холодного контроля. Там горел огонь. Дикий, неконтролируемый. И тогда она сделала то, чего он не ожидал. Ее левая рука резко вцепилась ему в горло. Не чтобы задушить, а чтобы держать, прижать его голову к спинке кресла. Ее пальцы сжимали шею с такой силой, что дыхание перехватило, в глазах поплыли искры. Одновременно ее правая рука рванулась вниз, между их тел. Ее пальцы нашли ее клитор и начали быстрые, яростные круговые движения. Все это время она продолжала ерзать на нем, двигая тазом с нарастающей, почти бешеной скоростью, не отрывая взгляда от его лица, искаженного смесью боли, нехватки воздуха и невероятного возбуждения. Он видел, как ее лицо искажает гримаса надвигающегося экстаза. Видел, как губы обнажают сжатые зубы. Слышал ее прерывистые, хриплые стоны. Чувствовал, как ее внутренние мышцы судорожно сжимают его. И в тот момент, когда ее тело взметнулось вверх на гребне оргазма, сдавленный крик вырвался из ее горла, а пальцы на его шее впились с такой силой, что он увидел черноту – Антон сам сорвался в пучину, кончая глубоко внутри нее, его собственный стон смешался с ее криком. Волны удовольствия смыли все – страх, стыд, мысли об Александре, о данных, о станции. Осталось только это безумное слияние, боль в горле и невероятное чувство освобождения. Они замерли. Тяжелое, прерывистое дыхание Элизабет было единственным звуком в кабинете, кроме гула вентиляции. Ее рука медленно разжалась на его шее, оставив болезненное жжение. Она откинулась назад, все еще сидя на нем, ее тело дрожало мелкой дрожью. Капли пота стекали по ее вискам, между грудями. Она закрыла глаза, ее лицо на мгновение стало удивительно уязвимым, почти девичьим в момент полного опустошения после пика. Антон не мог оторвать от нее взгляда. В нем самом все горело и ныло. Постепенно дрожь утихла. Элизабет открыла глаза. И снова это были глаза начальницы. Холодные, оценивающие. Она медленно поднялась с него. Он почувствовал болезненную пустоту и холод. Она, не глядя на него, нагнулась, подобрала с пола свою майку и начала вытирать себя между ног. Движения были резкими, почти злыми. Затем она натянула трусики, комбинезон. Поправила волосы перед отражением в темном экране монитора. Лицо ее было непроницаемым. Антон сидел, ошеломленный, все еще полураздетый, чувствуя липкость между ног и нарастающий стыд. Его рука непроизвольно потянулась к синякам на шее. Элизабет повернулась к нему. Ее взгляд был тяжелым. - Зачем ты позвал ее сюда, Антон? — спросила она ровно, но в голосе слышалась сталь. — Разве у тебя нет рабочей почты? Служебного чата? Протоколов запроса данных? Антон растерялся. Он ожидал чего угодно – гнева за его слабость в прошлый раз, оценки его сегодняшней «работы», – но не этого. - Я… я отправлял запрос, товарищ Ким. Она не ответила. Я подумал, что личный контакт… - Личный контакт? — она перебила его, шагнув ближе. —«Чтобы она могла вот так вот, — Элизабет резко ткнула пальцем в воздух, имитируя жест Александры, — тебе в лицо кричать о твоей некомпетентности? О том, что ты не заслужил свое место? - Ее голос повысился. - Ты – старший наблюдатель! Ты должен командовать! Твой голос должен быть законом для таких как она! А не устраивать тут… базарные разборки! Антон опустил голову. Она была права. Он выглядел жалко. - Над этим надо работать, Щукин, — продолжила она, чуть смягчив тон, но не став менее опасной. — Над твоим авторитетом. Над твоим… командным голосом. - Она сделала паузу, и следующая фраза прозвучала с ледяной, режущей ясностью: - Но запомни раз и навсегда. Я не желаю видеть здесь всяких… молоденьких сучек. В твоем кабинете. У моего заместителя. Понял? Слова «моя сука» висели невысказанными в воздухе. Антон почувствовал, как горит лицо. Элизабет посмотрела на него долгим, тяжелым взглядом, в котором смешалось что-то нечитаемое – раздражение, усталость, может быть, тень чего-то еще. Затем, не дав ему возможности оправдаться или что-то сказать, она резко развернулась и вышла из кабинета. Дверь закрылась за ней с глухим щелчком. Антон остался сидеть в своем роскошном кресле, полураздетый, с синяками на шее и липкостью на теле. Эхо ее оргазма еще пульсировало в его крови, смешиваясь с горечью ее последних слов. «Молоденькие сучки». Он закрыл глаза. Образ Александры, ее дерзкого, презрительного лица, всплыл перед ним. И рядом – лицо Элизабет в момент кульминации, искаженное чистым, животным экстазом. Страх перед ее гневом боролся с остатками дикого возбуждения и… новой, опасной мыслью. Она ревновала. Холодная, циничная Элизабет Ким ревновала его. Эта мысль была одновременно леденящей и невероятно пьянящей. Он был ее инструментом, ее рабом, ее «сучкой». Но в эту минуту, в запахе ее секса и боли на его шее, он чувствовал себя… нужным. И это было страшнее всего.