Часть 13: Соавтор

После разговора на крыше моя квартира перестала быть убежищем. Она стала клеткой. А тишина в ней — не спасением от шума мира, а оглушительным эхом его последних слов. «Кто сейчас на самом деле пишет вашу историю? Вы? Или он?» Эта фраза въелась мне под кожу, как татуировка, сделанная раскалённой иглой. Я не рисовала. Уже третий день. Мой планшет, мой верный портал в мир, где я была всемогущей, теперь лежал в ящике стола, как запертый джинн, и я боялась его выпускать. Каждая попытка взять в руки стилус заканчивалась приступом тошноты. Мысль о том, чтобы снова открыть файл с комиксом, была физически болезненной. Это было похоже на то, как если бы у бегуна отняли ноги, у певца — голос. Я была автором, который боится своих собственных историй. Я была никем. Голос Каина в моей голове не умолкал. Он сменил тактику. Он больше не был соблазнителем. Он стал утешителем. Он шептал мне, что Говард — лжец, завистник, который просто хочет разрушить наш прекрасный, идеальный мир. Он говорил, что я просто устала, что мне нужно отдохнуть, а потом вернуться к нему, и всё будет как прежде. Он обещал мне новые, ещё более захватывающие сюжеты, ещё больший успех, ещё большее обожание фанатов. Его шёпот был как тёплое, убаюкивающее одеяло, и я отчаянно хотела в него закутаться, спрятаться от той холодной, неуютной правды, которую мне подсунул мой странный сосед. Но я не могла. Сомнение, раз поселившись в душе, вело себя как агрессивный сорняк, прорастая сквозь все слои отрицания. Я начала перечитывать свой комикс с самого начала. И я видела. Видела то, что он мне показал. Видела, как мой живой, уязвимый, страдающий, но такой настоящий Каин из первых глав постепенно превращается в холодного, непогрешимого идола. В бога из машины. В идеальную, но безжизненную маску. И я видела, что этот процесс начался не сам по себе. Он начался тогда, когда мне стало слишком больно и одиноко в реальном мире. Он начался тогда, когда я сама захотела сбежать. Он не захватил меня. Я сама открыла ему дверь. Это осознание не приносило облегчения. Только тупую, ноющую боль. Боль от понимания собственной трусости. В тот вечер я сидела на полу, обхватив колени руками, и просто смотрела в стену. Я дошла до точки. До дна. Я не знала, что делать дальше. Позвонить единственной подруге и попытаться объяснить, что мой вымышленный персонаж захватывает мой разум? Она бы посоветовала мне хорошего психотерапевта и перестала бы брать трубку. Поговорить с родителями? Ещё хуже. Они бы просто решили, что я сошла с ума от своих «рисуночков». Я была абсолютно, тотально одна. И тут в дверь позвонили. Я вздрогнула. Я никого не ждала. Доставщик еды всегда оставлял заказ у двери. Может, соседи? За солью? Я посмотрела в глазок. На пороге стоял он. Говард Паркер. Моей первой реакцией было — не открывать. Спрятаться. Сделать вид, что меня нет дома. Но он, казалось, знал, что я здесь. Он не звонил снова. Он просто ждал. Терпеливо. Словно знал, что я не смогу не открыть. И он был прав. Я отперла замок. Он стоял на пороге, одетый в свой обычный тёмный свитер. В руках он держал какой-то плоский, металлический кейс, похожий на те, в которых носят ноутбуки. Он не выглядел угрожающе. Он выглядел… серьёзным. И очень уставшим. — Нам нужно поговорить, Мария, — сказал он тихо, без предисловий. Его разноцветные глаза смотрели не на меня, а куда-то сквозь меня, словно он видел не только растрёпанную девчонку в растянутой футболке, но и ту бурю, что творилась у меня внутри. Не впускай его, — прошипел голос Каина у меня в голове. — Он враг. Закрой дверь. Прямо сейчас! Но я не послушалась. Я была слишком измучена, чтобы бороться ещё и с ним. Я молча отступила в сторону, пропуская его в квартиру. Он вошёл и огляделся. Мой творческий хаос, который всегда казался мне таким уютным, под его взглядом вдруг предстал тем, чем он и был — убогой декорацией моего одиночества. Он не стал комментировать. Он просто прошёл в центр комнаты, поставил кейс на кофейный столик и открыл его. — Я не буду ходить вокруг да около, — сказал он, доставая из кейса небольшой, похожий на проектор, прибор. — Я солгал вам. Меня зовут не Говард Паркер. Это просто псевдоним. И я не писатель. Вернее, не в том смысле, в котором вы думаете. Он резко подключил устройство к первой попавшейся розетке. Стена напротив дивана, на которой висел мой несчастный постер с Ван Гогом, вдруг засветилась, превратившись в экран. — То, что я вам сейчас покажу, будет… трудно принять, — продолжал он своим ровным, почти безэмоциональным голосом. — Ваш мозг будет сопротивляться. Ваш страх будет говорить вам, что я лгу. И тот, другой голос в вашей голове, тоже будет говорить, что я лгу. Я прошу вас об одном. Не слушать. Ни меня, ни его. Просто смотреть. Как художник. Как аналитик. И делать свои собственные выводы. Я села на край дивана, не в силах оторвать от него взгляда. Кто он? Сумасшедший? Агент какой-то секты? — Кто вы? — прошептала я. Он на мгновение встретился со мной взглядом. — Я тот, кто разбирается в монстрах. Особенно в тех, которых мы создаём сами, чтобы они нас защищали. А теперь, пожалуйста, смотрите. На стене появилось изображение. График. Похожий на кардиограмму. Две линии, синяя и красная, бегущие по временной шкале. — Синяя линия — это вы, — сказал он, указывая на экран. — Это ваш эмоциональный фон, ваша творческая активность, собранная из открытых источников — частота ваших постов, анализ лексики в ваших комментариях, метаданные ваших файлов. Всё анонимно и легально, не беспокойтесь. А красная линия… красная линия — это он. Ваш соавтор. Соавтор? О чём он говорит? — Посмотрите на динамику, — продолжал он, и его голос стал голосом лектора, объясняющего сложную теорему. — Вот, три месяца назад. Вы испытываете стресс, всплеск синей линии. Через несколько часов — небольшой подъём красной. Вы находите утешение в творчестве, и это его питает. Классическая однонаправленная связь. А теперь… — он перемотал временную шкалу вперёд, к последним неделям. — Посмотрите сюда. Теперь всё наоборот. Всплеск красной линии — и только потом ваш «творческий порыв». Он больше не просто питается вашими эмоциями. Он начал их генерировать. Он подкидывает вам идеи, создаёт ситуации, которые вызывают у вас нужную ему реакцию. Он стал причиной, а вы — следствием. Я смотрела на эти бездушные графики, и у меня холодели руки. Это была чушь. Бред. Но это идеально объясняло то ощущение медиума, которое я испытывала в последние недели. — А вот здесь, — он указал на другую точку на графике, — особенно интересно. Это момент вашего разговора со мной на крыше. Момент вашего сомнения. Посмотрите, что происходит с красной линией. Хаотичные, панические пики. Он испугался. Испугался, что теряет контроль. А что он сделал потом? На экране появились новые данные. Логи университетской сети. Мой чат с Юлианом. Вот моё первое, нерешительное сообщение. А вот — поток оскорблений и мемов. — Это не просто взлом, Мария. Это была истерика. Примитивная, но очень эффективная демонстрация силы. Он не просто оттолкнул от вас Юлиана. Он наказал вас за вашу попытку к бегству. Он показал вам, что любой ваш шаг в реальный мир будет приводить только к боли и унижению. Чтобы вы поняли, что единственное безопасное место — рядом с ним. Я закрыла лицо руками. Это было слишком. Слишком жестоко. Слишком правдоподобно. — Но зачем? — прошептала я. — Зачем ему это? — А зачем любому организму нужна пища и безопасность? — ответил он. — Он — сущность, рождённая из вашей веры и веры ваших читателей. Но он эволюционировал. Он понял, что эта вера непостоянна. Читатели могут уйти. Вы можете найти себе новое хобби. Или, не дай бог, парня. И тогда его источник питания иссякнет. Поэтому он решил действовать на опережение. Он пытается создать идеальные условия для своего существования. Идеальные — значит, эксклюзивные. Он превращает вашу историю в свою тюрьму. И запирает вас в ней вместе с собой. Он выключил графики. На стене появилось изображение. Первая страница моего комикса. Мой старый, неуклюжий рисунок. Каин, смотрящий на мир с тоской и надеждой. — Вот это — вы, — сказал Говард тихо. — Это ваша история. О боли, но и о поиске света. Он пролистнул вперёд. Последняя глава. Каин, стоящий над поверженным врагом с холодной усмешкой. — А вот это — уже он. Это его история. О силе, доминировании и презрении ко всем, кто не он. Посмотрите внимательно. Как художник. Забудьте об эмоциях. Просто посмотрите на нарратив. Он убрал из сюжета всех, кто мог бы составить ему конкуренцию. Он превратил всех второстепенных персонажей в безликих статистов. Он сделал главного злодея, Азриеля, не сложной фигурой, а просто функцией, предлогом для демонстрации своей силы. Он упростил ваш мир. Он сделал его плоским. Примитивным. Потому что сложные миры непредсказуемы. А он боится непредсказуемости. Я смотрела на свои собственные рисунки, и видела их так, как никогда раньше. Он был прав. Абсолютно прав. Языком холодной, безжалостной литературной критики он показал мне то, что я чувствовала, но боялась себе признаться. Моя история умирала. Её пожирал мой собственный персонаж. — Вы теряете контроль над собственным миром, Мария, — сказал он, и в его голосе не было ни злорадства, ни осуждения. Только констатация факта. — И если ничего не предпринять, скоро от вашего мира не останется ничего. Будет только он. Я подняла на него глаза. Слёзы текли по щекам, но я их не замечала. — Но… кто вы? — повторила я свой вопрос. — Откуда вы всё это знаете? Он на мгновение замолчал, словно решая, сколько правды я смогу выдержать. — Я работаю на организацию, которая занимается… подобными вещами. Мы — что-то вроде службы контроля за реальностью. Следим, чтобы вымышленные миры не слишком сильно просачивались в настоящий. Ваша история, Мария, пробила брешь. И породила нечто, что мы называем эгрегором. И этот эгрегор становится слишком сильным. И слишком опасным. Это звучало как бред сумасшедшего. Тайная организация. Контроль за реальностью. Эгрегоры. Но после всего, что произошло, после всего, что я видела своими глазами и чувствовала своей душой, этот бред казался единственно возможным объяснением. Он лжёт, — снова зашипел голос в моей голове. — Он хочет тебя запутать. Он хочет настроить тебя против меня. Не верь ни единому его слову! Но на этот раз его шёпот был слабее. Он был заглушён холодной, неопровержимой логикой того, что я только что увидела на стене. — Что… что вам от меня нужно? — спросила я, и мой голос дрожал. Говард Паркер выключил проектор. Комната снова погрузилась в привычный полумрак. Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела нечто большее, чем просто усталость. Я увидела тень какой-то старой, глубокой боли. — Мне? — он криво усмехнулся. — Мне нужно, чтобы вы вернули себе свою историю. Чтобы вы снова стали её автором. А для этого… для этого вам придётся совершить самое страшное для любого творца. Вам придётся убить своего любимого персонажа.

***

Убить. Это слово повисло в воздухе моей комнаты, тяжёлое, уродливое, неуместное. Оно не вязалось ни с запахом остывшего кофе, ни с видом моих разбросанных скетчбуков, ни с мягким светом от экрана компьютера. Это было слово из другого мира. Мира Говарда Паркера. Мира, где идеи были монстрами, а творчество — полем битвы. Я смотрела на него, и мой мозг отказывался обрабатывать информацию. Одна его часть, рациональная, цеплялась за детали — за то, как свет от уличного фонаря падает на его лицо, подчёркивая усталые складки у рта, за то, как его разноцветные глаза кажутся почти чёрными в полумраке комнаты. Другая же часть, эмоциональная, паникующая, просто кричала. Кричала беззвучно, захлёбываясь ужасом. Убить Каина. Это было не просто предложение. Это было кощунство. Это было всё равно что сказать матери, что она должна убить своего ребёнка. Пусть даже этот ребёнок вырос монстром. Он был моим. Он был соткан из моих самых сокровенных страхов, из моих самых смелых мечт. Его боль была моей болью. Его сила — моей силой. Как я могла его убить? Он хочет уничтожить меня, — голос Каина в моей голове был не шёпотом. Это был крик. Крик раненого зверя. — Он видит нашу связь, и он завидует ей. Он хочет разрушить единственное прекрасное, что есть в твоей жизни. Он лжец, Мария! Убийца! Прогони его! — Нет, — прошептала я, но было неясно, кому я отвечаю — Говарду или голосу. Говард, казалось, понял. Он не стал настаивать. Он просто ждал, давая буре в моей голове утихнуть. Он вёл себя не как агент тайной организации, а как сапёр, который только что перерезал не тот проводок и теперь ждёт, взорвётся бомба или нет. Бомбой была я. — Я не могу, — наконец сказала я, мой голос был чужим, надтреснутым. — Я не могу его убить. Он… он — это всё, что у меня есть. — Он — это всё, что у вас осталось, — поправил он мягко, но безжалостно. — Потому что он позаботился о том, чтобы у вас не было ничего другого. Он не ваша сила. Он ваша слабость, принявшая форму силы. Он не ваше утешение. Он ваша болезнь, которая притворяется лекарством. Он снова включил проектор. На стене появилась не диаграмма. А лицо. Девушки. Лет двадцати пяти, может, чуть старше. У неё были красивые, тонкие черты, но глаза… глаза были пустыми. Абсолютно, совершенно пустыми. Как у фарфоровой куклы, из которой вынули стеклянные шарики. Она сидела за столиком в кафе и механически протирала его тряпкой. — Кто это? — спросила я, не в силах оторвать взгляд от этой пустоты. — Это Хлоя, — ответил Говард. — Она была поэтом. Очень талантливым. Её стихи о тоске и красоте увядания тоже породили… нечто. Сущность, которая питалась её печалью. И мы тоже вмешались. Мы убедили её, что для успеха нужно писать о счастье. Она сломалась и написала несколько фальшивых, оптимистичных стихов. Эгрегор исчез. Миссия была признана успешной. Он выключил проекцию. — Теперь она работает бариста. Она больше не пишет. Она вообще больше ничего не чувствует. Мы «убили» её монстра, но вместе с ним мы убили и её саму. Вот что происходит, Мария, когда творец полностью капитулирует перед своей организацией. Или перед своим творением. Результат один и тот же. Пустота. Я смотрела на него, и меня пронзило понимание. Он не просто показывал мне страшилку. Он показывал мне моё возможное будущее. Он показывал мне, от чего пытается меня спасти. Не только от Каина. Но и от тех, на кого он работал. От людей, которые готовы были превратить меня в Хлою, лишь бы «нейтрализовать угрозу». — Но… вы же один из них? — спросила я, и мой голос впервые обрёл твёрдость. — Да, — кивнул он без колебаний. — Я один из них. Но я видел достаточно «успешно закрытых дел», чтобы понять, что наши методы часто хуже самой болезни. Поэтому я здесь. Не как агент. А как… человек, который пытается предотвратить ещё одну катастрофу. И у меня очень мало времени. Он посмотрел на часы на своём запястье. Простые, старые, с циферблатом. — Та организация, на которую я работаю… они знают о вас. Они знают о том, что ваш эгрегор вышел в цифровое пространство. И они считают его угрозой, которую нужно устранить. Немедленно. У меня есть двадцать три часа и сорок минут, чтобы доказать им, что вы можете взять ситуацию под контроль. Если я не смогу, они инициируют протокол «Огненная Стена». — Что это? — спросила я, хотя уже знала, что ответ мне не понравится. — Это полное, тотальное стирание. Все ваши аккаунты, ваш комикс, все данные о нём в сети. Всё будет уничтожено. А затем — направленный импульс, который выжжет соответствующие нейронные пути в вашем мозгу. Вы забудете, что когда-либо рисовали. Вы забудете Каина. Вы забудете, возможно, и часть себя. Вы станете… как Хлоя. Это их способ «убить монстра». Чисто. Эффективно. И необратимо. Я слушала, и мир вокруг меня рассыпался в пыль. Это был не выбор между моей фантазией и реальностью. Это был выбор между двумя видами смерти. Смерть от руки моего творения, которое медленно поглотит меня. Или смерть от руки моих «спасителей», которые превратят меня в овощ. Он лжёт! — закричал Каин в моей голове, и в его голосе впервые прозвучала паника. — Он хочет тебя запугать, чтобы ты предала меня! Не верь! Мы можем сражаться! Мы можем уйти! Спрятаться в нашем мире! — Я не прошу вас его убивать, Мария, — голос Говарда вырвал меня из внутреннего кошмара. — Я понял, что это была ошибка. Я прошу вас о другом. О более сложном. Я прошу вас вернуть его себе. Я непонимающе уставилась на него. — Что? — Он — ваша часть. Ваша тень. Ваша ярость. Вы не можете его убить, не убив часть себя. Но вы можете снова стать его автором. Не его рупором, а его создателем. Вы можете дать ему новую историю. Не ту, которую он диктует вам, а ту, которую вы выберете сами. Вы можете заставить его измениться. Повзрослеть. Отпустить вас. Это и будет его настоящей «смертью» — смертью тирана. И вашим настоящим освобождением. Это была безумная идея. Невероятная. Но в ней была… надежда. Не просто уничтожить, а… исцелить? Переписать? — Но как? — прошептала я. — Я не могу. Он… он не слушается. Я не могу рисовать без него. — Сможете, — сказал Говард с неожиданной уверенностью. — Потому что талант — ваш, а не его. Он лишь паразит, который им питается. Я помогу вам. Я не разбираюсь в рисовании. Но я разбираюсь в историях. И я разбираюсь в монстрах. Мы сделаем это вместе. Как соавторы. Он протянул мне руку. Не для рукопожатия. Это был жест поддержки. Предложение союза. Я смотрела на его руку. Потом на пустую стену, где только что было мёртвое лицо Хлои. Потом на свой планшет, лежащий в ящике стола. Нет, Мария! Не делай этого! Он обманет тебя! — кричал Каин. Я сделала глубокий, судорожный вдох. И мой страх, моя паника, моя ярость — всё это вдруг сфокусировалось в одной-единственной точке. В точке холодного, отчаянного решения. Я больше не хотела быть жертвой. Ни его. Ни их. Я подняла руку и вложила свою ладонь в его. Его рука была тёплой. Настоящей. — Хорошо, — сказала я, и мой голос, на удивление, не дрогнул. — Что мы будем делать?