Часть 14: Автор мёртв. Да здравствует автор!

Решение. В тот момент, когда моя ладонь коснулась его тёплой, настоящей руки, мне показалось, что я сделала самый важный шаг в своей жизни. Я выбрала. Я выбрала борьбу. Я выбрала реальность, какой бы уродливой она ни была. На долю секунды я почувствовала прилив сил, пьянящее ощущение свободы. А потом мир взорвался. Это не было похоже на то, что показывают в фильмах. Не было грохота или вспышки света. Это был внутренний коллапс. Тихий, но абсолютный. Воздух в комнате загустел, стал тяжёлым, как вода на большой глубине. Свет от настольной лампы померк, а тени в углах комнаты пришли в движение, начали вытягиваться, сплетаться в узоры, которые я слишком хорошо знала. Узоры с виньеток моего комикса. — Ты совершила ошибку, Мария. Голос Каина был повсюду. Он не звучал у меня в голове. Он исходил от стен, от потолка, от пола. Он был в скрипе паркета, в гудении холодильника, в шелесте занавесок. Вся моя квартира, моё убежище, стала его рупором. — Что происходит? — прошептала я, инстинктивно делая шаг ближе к Говарду. Он был единственным твёрдым, неподвижным объектом в этой плывущей реальности. — Он контратакует, — голос Говарда был напряжён, но спокоен. Он вытащил из кармана какой-то маленький, похожий на флешку, прибор и воткнул его в розетку. — Пытается разорвать твою связь с реальностью. Изолировать. Не поддавайся. Цепляйся за то, что реально. Но что было реально? Стены моей комнаты начали таять, как восковые. Бумажные обои с дурацкими цветочками потекли вниз, обнажая под собой холодную, тёмную каменную кладку. Кладку замка Ночного Шипа. Мольберт в углу вытянулся, превращаясь в виселицу. А мой письменный стол с компьютером и планшетом начал плавиться, стекая на пол, и из этой лужи, как из первобытного хаоса, начал формироваться трон. Чёрный, иззубренный, как будто вырезанный из застывшей лавы. Его трон. Ты выбрала его, — голос Каина был полон ледяной, оскорблённой горечи. — Чужака. Лжеца. Ты променяла наш мир на его серую, скучную реальность. Ты предала меня. Снова. Я видела, как он формируется на троне. Сначала — просто тёмный силуэт, сотканный из теней. Потом он обрёл цвет, объём. Серебряные волосы, бледная кожа, глаза цвета грозового неба. Он был прекрасен. И он был в ярости. — Это нереально, — шептала я, цепляясь за руку Говарда, как утопающий. — Этого нет. — Для него — реально, — ответил Говард, не отрывая взгляда от фигуры на троне. — И он пытается сделать это реальным и для тебя. Не смотри на него. Смотри на детали. На то, что не вписывается. Детали. Я попыталась сфокусироваться. Да, каменная кладка была как в моём комиксе. Но из щелей между камнями пробивались мои обои с цветочками. Трон был величественным, но рядом с ним валялась моя дурацкая плюшевая игрушка — акула из Икеи. Иллюзия была сильной, но неидеальной. Она была сшита из двух миров. Зачем ты цепляешься за этот мусор? — пророкотал Каин, указывая на плюшевую акулу. — Это всё неважно. Важны только мы. Я могу дать тебе всё. Мир, где не будет боли. Не будет унижений. Не будет парней, которые смеются над тобой, и людей в костюмах, которые хотят тебя использовать. Будет только красота. Только наша история. Стены комнаты окончательно растворились. Мы стояли посреди тронного зала замка Ночного Шипа. Сквозь высокие готические окна лился багровый свет умирающего солнца. Иллюзия была почти совершенной. А потом она начала меняться. Она стала ещё более личной. Картины на стенах, изображавшие битвы и древних королей, вдруг сменились другими образами. Вот — стеллажи университетской библиотеки. Вот — лицо Юлиана, искажённое презрительной усмешкой. Вот — лицо Кевина, который смеялся, и изо рта у него сыпались не слова, а токены блокчейна. Это были мои страхи. Мои унижения. Он вытаскивал их из моей памяти и транслировал на стены, как в кинотеатре ужасов. Помнишь? — шептал он. — Вот твой реальный мир. Мир, в котором тебя никто не ценит. Мир, в котором ты всегда будешь одна. Зачем он тебе? Я зажмурилась, не в силах смотреть на это. Слёзы текли по щекам. Он был прав. Мир был жестоким. И я так устала от него. — Мария, смотри на меня! — голос Говарда был как пощёчина. Я открыла глаза. Он держал меня за плечи, заставляя смотреть ему в лицо. — Не слушай его! Это не твои мысли. Это его интерпретация. Он использует твои страхи против тебя! Но иллюзия стала ещё изощрённее. Она начала проникать не только в моё сознание, но и в его. Внезапно, на стене рядом с лицом Юлиана появилось другое изображение. Лицо женщины. Строгой, с седыми волосами, собранными в узел. Рядом с ней — пустое, безжизненное лицо девушки-бариста. Хлои. Я не знала, кто это, но я увидела, как Говард вздрогнул. Его хватка на моих плечах на мгновение ослабла. А это — твои монстры, «писатель», — голос Каина теперь был направлен на него. Он научился. Он прощупывал не только мои, но и его слабые места. — Ты тоже боишься. Боишься своих ошибок. Боишься того, что ты сделал с ней. Ты не спаситель. Ты такой же разрушитель, как и все остальные. Говард побледнел. Его лицо на секунду потеряло свою непроницаемую маску. Я увидела в его глазах тень той же боли и вины, что была у Хлои. Атака Каина на него не прекратилась. Образ сменился. Вместо лиц на стене возникла другая сцена. Тускло освещённый кабинет, похожий на его собственный, только более старый. За столом сидел он, Говард, но моложе лет на десять. Он выглядел почти как студент. Его лицо было не уставшим, а… полным надежды. Он с жаром доказывал что-то невидимому собеседнику, жестикулируя, его разноцветные глаза горели огнём. На столе перед ним лежала папка с логотипом MANTLE. Он только что поступил на службу. Он верил. Верил в миссию, в порядок, в то, что он может сделать мир лучше. Затем сцена сменилась снова. Он же, но уже старше. Он стоял перед Рэйвен. Той самой женщиной. Он докладывал об «успешной нейтрализации» дела Хлои. Его лицо было непроницаемым, голос — ровным, протокольным. Но его руки, сжатые за спиной, дрожали. И последняя сцена. Он сидит один в своём стерильном кабинете. На столе — чашка с чаем. И он смотрит в окно на ночной город. И в его отражении в стекле — абсолютная, всепоглощающая пустота. Та же самая пустота, что была в глазах у Хлои. Я смотрела на это, и моё собственное горе на мгновение отступило. Я видела не агента, не «человека в костюме». Я видела человека, который сам давно стал жертвой той системы, с которой якобы борется. Человека, который так долго носил маску цинизма, что она начала врастать в его лицо. Говард отшатнулся от стены, словно его ударили. Он смотрел на эти образы, на призраков своего прошлого, и его дыхание сбилось. Он понял. Эгрегор не читал его мысли. Он использовал Марию, её обострённую эмпатию к нему в этот момент, как линзу, как резонатор, вытаскивая и искажая то, что она сама в нём чувствовала. — Прекрати… — прошептал он, но было неясно, к кому он обращается — к Каину или к своим собственным воспоминаниям. Почему? — голос Каина был полон ядовитого, искреннего любопытства. Он вскрыл его, как и меня, и теперь с интересом разглядывал содержимое. — Ты ведь хотел того же, что и она. Спрятаться. Найти порядок. Сбежать от хаоса. Но ты выбрал другую клетку. Не из грёз, а из протоколов. Какая ирония. Ты пытаешься спасти её от того, чем давно стал сам. Иллюзия дрогнула. Каин, увлечённый своим новым объектом для препарирования, на секунду ослабил хватку на мне. И этой секунды мне хватило. Боль Говарда, его уязвимость, его собственная трагедия — они не вызвали у меня злорадства. Они вызвали странный, неожиданный отклик. Он был не просто моим тюремщиком или спасителем. Он был таким же, как я. Заблудившимся. Одиноким. Ищущим смысл в мире, который, казалось, его лишился. Вся его критика, все его колкости про «патологию» и «нарративную несостоятельность» вдруг предстали в ином свете. Это была не просто отстранённая аналитика. Это была его собственная боль, облечённая в броню сарказма. Он критиковал мой эскапизм, потому что ненавидел свой. Эта мысль, простая и ясная, ударила меня с силой физического толчка. Она вернула мне меня. Я поняла то, что пытался донести до меня Говард. Каин не был сложным. Он был простым. Он был примитивным. Он брал одну эмоцию — боль, страх, гнев — и раздувал её до вселенских масштабов. А реальность… реальность была другой. Она была нелепой, смешной, трагичной и абсурдной одновременно. В ней агент тайной организации мог сломаться не от вида монстра, а от вида собственного, полного надежд прошлого. В ней девушка, говорящая с порождением своего разума, могла влюбиться в парня, читающего Канта, из-за его дурацкого свитера. Реальность была сложной. А мир Каина был плоским. Я перестала бояться. Я посмотрела на трон, на котором сидел мой идеальный, прекрасный, но такой предсказуемый монстр. И ярость, которую я чувствовала раньше, сменилась чем-то другим. Жалостью. И твёрдой, холодной решимостью. Я вырвала свою руку из ослабевшей хватки Говарда. И сделала шаг вперёд. К трону.

***

Мир вокруг меня замер. Багровый свет из окон застыл, тени перестали плясать. Фигура Каина на троне напряглась, его безупречное лицо исказила тень недоумения. Он ожидал от меня чего угодно — слёз, мольбы, паники, даже ненависти. Но он не ожидал этого. Спокойствия. А я была спокойна. Осознание того, что Говард — не всемогущий циничный бог, а такой же сломленный, запутавшийся человек, как и я, — стало для меня точкой опоры. Его уязвимость стала моей силой. Она разрушила его авторитет в моих глазах, но парадоксальным образом заставила меня ему доверять. Он был не идеален. А значит, он был настоящим. И это всё меняло. Я смотрела на него, на своё творение, на своего ментального тирана, и впервые видела его не как всемогущее божество или прекрасного мученика. Я видела его таким, каким его показал мне Говард. Плоским. Предсказуемым. Простым. Что ты делаешь? — его голос в моей голове утратил свою бархатную глубину. В нём прозвучали панические, почти детские нотки. — Отойди от меня! Вернись к нему! Он сломлен! Он не сможет тебя защитить! Я сделала ещё один шаг. Моя дурацкая плюшевая акула валялась у ног, и я пнула её в сторону. — Нет, — сказала я вслух, и мой собственный голос прозвучал в этом иллюзорном тронном зале твёрдо и уверенно. — Он не должен меня защищать. И ты тоже. Я могу сделать это сама. Я защищаю тебя! — Ты не защищаешь меня. Ты используешь меня, — я остановилась прямо перед троном, глядя ему в глаза. В них больше не было гипнотической глубины. Только отражение моего собственного лица. — Ты питаешься моими страхами, моим одиночеством. Ты превратил мою боль в свою силу. Ты — паразит, Каин. Красивый, трагичный, но всего лишь паразит. Его лицо исказилось гневом. Иллюзия вокруг нас затрещала. Каменные стены снова подёрнулись рябью моих цветочных обоев. Как ты смеешь?! — взревел он, и трон под ним задрожал. — Я — это ты! Я — твоя лучшая часть! Я — всё то, чем ты боишься быть! — Нет, — я покачала головой. — Ты не моя лучшая часть. Ты — моя самая простая часть. Моя самая ленивая часть. Ты — это мой эскапизм. Моё желание спрятаться от сложностей, от боли, от неловких разговоров и отчаянной попытки поверить, что реальность может быть иной. Ты — это лёгкий путь. Красивая, драматичная ложь, в которую так удобно верить. Я мысленно вернулась к своему комиксу. К тем последним главам, что я рисовала под его диктовку. Где каждый персонаж — функция. Где каждый диалог — пафосная декларация. Где нет места случайности, неловкости, юмору. Где нет места жизни. — Ты упростил мой мир, — сказала я тихо, но каждое слово было ударом. — Ты взял мою историю, полную сомнений и полутонов, и превратил её в дешёвую мелодраму. Ты сделал всех персонажей глупее, чтобы на их фоне казаться умнее. Ты сделал их слабее, чтобы казаться сильнее. Ты не творец. Ты вандал. Ты пришёл в мой дом и начал делать в нём ремонт по своему дурному вкусу. Я увидела, как его идеальные черты на мгновение дрогнули. Как в его глазах цвета грозового неба мелькнул неподдельный ужас. Ужас не от моей силы. А от моего анализа. Я говорила с ним не как жертва. Я говорила с ним как автор, который отчитывает своего зарвавшегося персонажа. — А теперь ты пытаешься сделать то же самое с моей реальностью, — продолжала я, чувствуя, как ко мне возвращается моя собственная сила, мой собственный голос. — Ты показываешь мне мои страхи, мои унижения. Но ты показываешь их плоскими. Гротескными. Ты не понимаешь их сути. Ты думаешь, я боюсь, что Юлиан считает меня «ботаном»? Нет. Я боюсь, что он считает меня неинтересной. Это разные вещи, Каин. Это нюанс. А ты не способен на нюансы. Твой мир — чёрно-белый. А мой… — я обвела рукой иллюзорный тронный зал, который уже почти полностью сменился моей захламлённой квартирой, — мой мир сложный. В нём есть место и Канту, и мемам с котиками. И людям, которые ломаются не от вселенской трагедии, а от простого, тихого осознания того, что вся их жизнь, возможно, была ошибкой. Я мельком взглянула на Говарда. Он выпрямился, стряхнув с себя оцепенение. Он смотрел на меня, и в его глазах больше не было боли. Только напряжённое, сосредоточенное внимание. Он снова был агентом. Но теперь он был на моей стороне. По-настоящему. Я снова посмотрела на Каина. Его фигура начала терять чёткость, мерцать, как плохая голограмма. Он терял власть надо мной, потому что я перестала в него верить. Не в его существование. А в его величие. Нет… не уходи… — его голос стал тихим, жалобным. Тем самым голосом, который я так любила рисовать. Голосом сломленного мальчика. Он снова пытался манипулировать. Но это больше не работало. — Я не ухожу, — сказала я. — Я возвращаюсь. Ты был хорошим персонажем, Каин. Возможно, лучшим из тех, что я когда-либо создам. Но ты забыл своё место. Ты забыл, кто здесь автор. Я подняла руку, сложенную в кулак. Я не знала, что я делаю. Я просто действовала инстинктивно. — Это МОЯ история! — крикнула я, вкладывая в эти три слова всю свою боль, весь свой страх, всю свою обретённую заново волю. И в этот момент иллюзия рухнула. Не было взрыва. Не было вспышки. Просто… всё вернулось на свои места. Тронный зал исчез. Стены снова стали стенами с дурацкими цветочками. Трон снова стал моим письменным столом. А фигура Каина… она растаяла, как дым, оставив после себя лишь ощущение холода и слабый запах озона. Я стояла посреди своей комнаты, тяжело дыша. Наступила тишина. Абсолютная, полная тишина. Даже в моей голове. Впервые за долгое время там было тихо. Голос умолк. Я посмотрела на Говарда. Он моргнул, словно вынырнув из глубокого транса, и посмотрел на меня. На его лице было написано такое сложное выражение — смесь облегчения, изумления и чего-то, похожего на уважение. — Поздравляю, Мария, — сказал он тихо. — Вы только что провели свою собственную нарративную нейтрализацию. И, кажется, дали мне пару идей для служебной записки в отдел психокоррекции. Я не улыбнулась. Я чувствовала себя абсолютно опустошённой. Но это была хорошая пустота. Чистая. Как белый лист. Как начало новой главы. Я сделала свой выбор. Я выбрала не Говарда и не Каина. Я выбрала себя. Себя как автора. И теперь мне предстояло решить, что же я напишу в своей собственной, настоящей истории.