Часть 19: Глава первая

Прошло три месяца. Три месяца тишины. Сначала эта тишина в моей голове была оглушительной, пугающей. Я просыпалась посреди ночи, ожидая услышать его шёпот, его советы, его упрёки. Но там была только пустота. Я садилась за планшет, и руки сами тянулись рисовать знакомые, изящные черты, но натыкались на невидимую стену. Каин ушёл. И вместе с ним ушла и та лёгкость, та болезненная эйфория, которая сопровождала меня почти год. Творчество снова стало работой. Трудной, требующей усилий, полной сомнений и поисков. Первые недели были адом. Я чувствовала себя как наркоман во время ломки. Я открыла комментарии к последней главе «Алого Затмения». Там всё ещё бушевала война. Фракция «преданных фанатов» во главе с Алексом провозгласила мой финал неканоничным и начала активно продвигать свои собственные версии — фанфики, где Каин оставался трагическим, непонятым героем. Но другая, большая часть читателей, кажется, приняла мой финал. Они обсуждали его, анализировали, спорили о психологии персонажей. Моя история перестала быть просто объектом обожания. Она стала поводом для размышлений. И это приносило мне странное, горькое удовлетворение. Я написала короткий пост. «Спасибо всем, кто был со мной. История Каина и Азриеля закончена. Я беру перерыв, чтобы подумать, что делать дальше». И закрыла «Алое Затмение». Навсегда. Это было похоже на то, как закрывают крышку гроба. Больно. Но необходимо. Мой сосед, Говард, тоже исчез. Через пару дней после той ночи он съехал. Так же тихо и внезапно, как и появился. Никаких прощаний. Никаких объяснений. Он просто исчез, оставив после себя лишь едва уловимый запах хорошего чая в коридоре и пустоту в квартире наверху. Иногда мне казалось, что я его выдумала. Что весь этот кошмар был просто долгим, лихорадочным сном. Но я знала, что это не так. Где-то там, в этом огромном, равнодушном городе, существовала тайная организация, которая сражалась с монстрами из воображения. И я была одним из их «успешно закрытых дел». Эта мысль не приносила утешения. Я начала возвращаться в реальный мир. Медленно, неуклюже, как человек, который заново учится ходить после долгой болезни. Я стала посещать все лекции в университете. Лично. Я заставила себя выходить из дома не только за едой. Я гуляла по паркам, ходила в музеи, просто сидела в кафе, наблюдая за людьми. Это было трудно. Мир казался слишком громким, слишком ярким, слишком… настоящим. А я в нём — чужой, бледной тенью. И я начала рисовать снова. Но не Каина. Я достала свои старые скетчбуки. Рисовала людей в метро, голубей на площади, причудливые тени от деревьев на асфальте. Мои руки вспоминали, что значит рисовать не под диктовку, а по велению собственного сердца. Линии получались неуверенными, кривыми. Это было не гениально. Но это было моё. И постепенно, из этих набросков, из этих наблюдений, начала рождаться новая история. Не о вампирах и проклятых лордах. А о девушке. Обычной, неловкой девушке в большом городе. О её страхах, о её маленьких победах, о её попытках найти своё место в этом сложном, пугающем, но таком живом мире. История обо мне. Это было страшно. Рисовать о себе было всё равно что раздеваться на публике. Не было больше маски прекрасного, страдающего Каина, за которой можно было спрятать свои собственные комплексы и боль. Была только я. Неидеальная. Неуклюжая. Настоящая. И вот однажды, спустя три месяца, я снова пришла в ту самую библиотеку. Не ради Юлиана. Просто… потому что мне нравилась её тишина. Я взяла несколько книг по современному искусству и села за свободный столик. Мой старый столик в углу был занят. Я рисовала в своём скетчбуке. Новую героиню. Себя. Пыталась поймать выражение растерянности и надежды в её глазах. Я была так поглощена, что не заметила, как кто-то подошёл к моему столу. — Привет. Я вздрогнула и подняла голову. Передо мной стоял он. Юлиан. Он выглядел точно так же. Тот же свитер цвета мха, те же очки в роговой оправе, та же копна взъерошенных волос. Он держал в руках книгу. Не Канта. Что-то другое. Моё сердце сделало знакомый, панический кульбит. Первая реакция была — вскочить и убежать. Спрятаться. Сгореть от стыда при воспоминании о нашем последнем «диалоге». Отвали, зануда. Мемы с котиками. Пользователь заблокировал вас. Но я не сбежала. Что-то изменилось. Я посмотрела на него. На его лице не было ни насмешки, ни презрения. Только лёгкая неловкость. Такая же, как у меня. Он увидел, что я его узнала. — Слушай, — сказал он, и я заметила, что он тоже немного нервничает. — Насчёт того раза… в сети. Я, эм… Прости, если я тебя чем-то обидел. Я, наверное, был слишком навязчив. Он извинялся. Он. Думал, что это он был виноват. Я смотрела на него, и весь мой страх, вся моя неловкость вдруг показались мне такими глупыми. Такими детскими. Передо мной стоял не идеализированный образ из моей головы. А просто парень. Немного неловкий. Немного застенчивый. Который тоже боялся быть отвергнутым. И который нашёл в себе смелость подойти первым. Дважды. Я сделала глубокий вдох. И сделала то, чего никогда не делала раньше. Я выбрала не бегство. Я выбрала реальность. — Нет, — сказала я, и мой голос, на удивление, прозвучал ровно и спокойно. — Это ты меня прости. У меня тогда был… очень плохой день. И я повела себя как полная идиотка. Я встала. И протянула ему руку. — Привет. В прошлый раз я переволновалась. Попробуем ещё раз? Меня зовут Мария. Он на секунду замер, удивлённый. А потом улыбнулся. Настоящей, тёплой, немного смущённой улыбкой. Не той жалостливой усмешкой, которую я себе напридумывала. — Юлиан, — сказал он и пожал мою руку. Его ладонь была тёплой и сухой. — Очень приятно, Мария. По-настоящему. Мы стояли так несколько секунд посреди тишины библиотеки, и я чувствовала не неловкость, а начало. Начало чего-то нового. Сложного. Непредсказуемого. И абсолютно реального.

***

Он не знал, что заставило его подойти. Логика говорила, что это бессмысленно. Девушка ясно дала понять, что не хочет с ним общаться. Её реакция в сети была странной, но недвусмысленной. Любая дальнейшая попытка была бы вторжением. Но он видел её. Она сидела за столиком, и она была другой. Не той затравленной, испуганной тенью, что он видел раньше. В её осанке было больше уверенности. В её взгляде, когда она рисовала, — больше спокойной сосредоточенности. Что-то в ней изменилось. И это «что-то» пересилило его привычку к отступлению. Он подошёл, готовый к любой реакции — к тому, что она его проигнорирует, пошлёт, снова закидает мемами. Он даже заранее продумал пути отступления. Но она… она улыбнулась ему. И извинилась. И протянула руку. Он пожал её руку, чувствуя себя так, словно только что решил неразрешимую философскую задачу. Она была не такой, как он думал. Она была сложнее. Интереснее. — Может… кофе? — спросил он, сам удивляясь своей смелости. Она рассмеялась. Настоящим, лёгким смехом. — Только если вы не будете цитировать Канта. Хотя бы первые полчаса. — Постараюсь, — улыбнулся он в ответ. — Но ничего не обещаю. Они пошли к выходу из библиотеки. И впервые за долгое время Юлиан чувствовал, что мир вокруг — не просто хаотичный набор феноменов. В нём, оказывается, тоже могла быть своя, особенная, нелогичная, но от этого не менее прекрасная гармония.

***

Кафе, которое предложил Юлиан, было полной противоположностью того автоматизированного ада, где я встречалась с Кевином. Это было маленькое, семейное заведение в паре кварталов от университета. В воздухе пахло не антисептиком, а настоящим кофе, корицей и свежей выпечкой. За стойкой стоял пожилой итальянец, который улыбнулся нам так, словно мы были его любимыми внуками. Здесь было шумно, тесно, немного хаотично. И невероятно уютно. Мы сели за маленький столик у окна. Я всё ещё немного нервничала, но паники не было. Было… волнение. Приятное, щекочущее, как перед началом нового, интересного фильма. — Итак, — начал он, когда нам принесли кофе, — Мария. Ты художница. — Пытаюсь ей быть, — поправила я, делая глоток капучино. Пена была настоящей, густой. — А ты философ. — Пытаюсь им не быть, но плохо получается, — усмехнулся он. — Это скорее состояние, чем профессия. Мы замолчали. Неловкая пауза. Та самая, которая раньше заставила бы меня захотеть провалиться сквозь землю. Но сейчас я просто смотрела на него. На то, как он поправляет свои очки. На то, как свет из окна играет в его взъерошенных волосах. Он был не идеальным. Он был живым. И это было гораздо лучше. — Так о чём ты рисуешь? — спросил он, нарушив молчание. — Я видел твои работы. В них много… мрака. Но не безнадёжного. Я глубоко вздохнула. Это был момент истины. Я могла бы соврать. Сказать, что рисую пейзажи. Или котиков. Но я не хотела больше врать. — Я рисовала комикс. Веб-комикс. Назывался «Алое Затмение». Про… ну, это была такая готическая мелодрама. Про трагическую любовь, страдания. Он был очень популярен. Я сказала это и замерла, ожидая его реакции. Внутри всё сжалось. А что, если он вспомнит? Тот день в библиотеке, тот скетчбук, который он мне подал. Скетчбук с Каином. Узнает ли он этого персонажа в моём описании? Свяжет ли одно с другим? Я увидела, как он на мгновение нахмурился, его взгляд на долю секунды расфокусировался, словно он пытался ухватиться за какое-то далёкое, смутное воспоминание. Мне показалось, или в его глазах промелькнула тень узнавания? Но этот момент прошёл так быстро, что я не была уверена, не придумала ли я это сама. Всё его внимание тут же вернулось ко мне, к моим словам, к настоящему моменту. Он смотрел на меня, и в его взгляде не было ни тени интереса к готическим мелодрамам. Был только интерес ко мне. — Был? — он уловил прошедшее время, и я поняла, что для него важна не сама история, а то, что она закончилась. — Да. Я его закончила. Несколько месяцев назад, — сказала я, и почувствовала, как напряжение отпускает. Даже если он и вспомнил тот рисунок, для него это была лишь незначительная деталь, затерявшаяся на фоне всего остального. — Это, наверное, трудно, — сказал он задумчиво. — Прощаться со своим миром. — Очень, — подтвердила я. — Но иногда это необходимо. Чтобы начать что-то новое. Я достала свой скетчбук, который лежал у меня на коленях. И, набравшись смелости, протянула ему. — Вот. Это то, над чем я работаю сейчас. Он с удивлением взял его. Я затаила дыхание. В этом скетчбуке была я. Мои страхи, мои надежды, мои поиски. Он начал медленно листать страницы. Он видел наброски моей новой героини — девушки, так похожей на меня, которая сидит на крыше и смотрит на город. Видел её неуклюжие попытки заговорить с незнакомцем. Видел её маленькие, одинокие радости — чашку горячего шоколада в дождливый день, красивый закат. Он листал, и я видела, как выражение его лица меняется. Удивление сменялось интересом. А потом — пониманием. — Она… — сказал он тихо, показывая на один из рисунков, — она ищет что-то. Но сама не знает, что. — Да, — кивнула я, чувствуя, как к горлу подступает комок. — Именно так. Он закрыл скетчбук и посмотрел на меня. И в его взгляде не было ни жалости, ни насмешки. Только глубокое, искреннее уважение. — Это… очень честно, Мария. Гораздо честнее, чем истории про благородных страдальцев. И гораздо сложнее. И в этот момент я поняла, что всё сделала правильно. Моя старая история приносила мне обожание тысяч анонимных фанатов. А эта, новая, неуклюжая, настоящая, — принесла мне понимание одного-единственного, но такого важного для меня человека. И это было ценнее всех лайков и донатов в мире. — Так, — он улыбнулся, — о чём мы будем говорить, если не о Канте? Я улыбнулась в ответ, и впервые за долгое время эта улыбка была лёгкой и настоящей. — Не знаю. Расскажи, почему ты решил, что реальность — это не просто хаотичный набор феноменов, а система, подчиняющаяся априорным формам чувственности. Он рассмеялся. — Я же просил. Хотя бы первые полчаса.

***

Он шёл домой из кафе, и мир вокруг казался ему другим. Не менее хаотичным. Но в этом хаосе появилась какая-то новая, светлая нота. Он думал о ней. О Марии. О её скетчбуке. О её глазах, в которых больше не было того животного страха. Она была не такой, как он себе представлял. Она была не просто «странной девушкой». Она была художником. Настоящим. Который не боялся быть честным. Не боялся показывать свою уязвимость. Это требовало смелости, которой, как он с удивлением признался себе, не хватало ему самому. Он прятался за чужими, великими идеями. А она… она осмелилась рассказать свою собственную, маленькую, но настоящую историю. Он вдруг понял, что завидует ей. Её таланту. Её смелости. И ему отчаянно захотелось стать частью её истории. Не персонажем. А просто… читателем. Тем, кому она доверит свои следующие главы. Он пришёл в свою комнату, взял с полки книгу. Это был не Кант. Это был сборник стихов Рильке. Он открыл его на случайной странице. «Нет одиночеству предела… Оно как дождь: на небе нет пробела, в нём даль морей вечерних онемела, безбрежно обступая города, — и хлынет вниз усталая вода» Он закрыл книгу. Возможно, подумал он, иногда стоит рискнуть. Выйти из своей крепости. И попытаться построить мост навстречу другому одиночеству. Даже если этот мост кажется хрупким и ненадёжным. Он достал телефон. Нашёл её профиль. Кнопка «Разблокировать» больше не казалась ему такой пугающей. Он нажал её. И начал печатать новое сообщение. `«Кофе был отличным. Но ты так и не рассказала, почему твоя героиня боится голубей. Мне кажется, за этим стоит целая история».` Он улыбнулся и нажал «Отправить». Первая глава их собственной, настоящей истории была написана. И он с нетерпением ждал продолжения.