Часть 20: Шум

Мой новый кабинет был шагом вперёд. По крайней мере, в теории. Он находился на сто двадцать пятом этаже — не «Око Бури», конечно, но уже и не средний уровень. Он был больше. И в нём было окно, из которого открывался вид не на кирпичную стену, а на серое, вечно затянутое смогом небо и на шпили соседних корпоративных башен, пронзающих его, как иглы. Рэйвен, очевидно, решила, что глава экспериментального отдела должен хотя бы видеть горизонт. Пусть даже этот горизонт был рукотворным. Но главным изменением было не это. Главным изменением была дверь. Она была сделана из настоящего дерева. Тёмного, почти чёрного дуба. Реликт, артефакт из до-полимерной эпохи. Я был уверен, что Рэйвен санкционировала её установку лично, и это был не знак уважения, а тонкая, изощрённая насмешка. «Ты хотел чего-то настоящего, Смит? На, получи. Работай в окружении мёртвой органики и помни, что любой порядок, даже самый древний, в конечном итоге превращается в чей-то стол». Мой отдел, который пока состоял только из меня и Ковальски (он выторговал себе не только два кофейных аппарата, но и смежный кабинет с матовым стеклом, чтобы «минимизировать нерегламентированное визуальное взаимодействие»), официально назывался «Отдел Анализа и Противодействия Нарративным Угрозам». На практике это означало, что на нас сваливали самые странные, самые неклассифицируемые дела, от которых открещивались другие департаменты. Мы стали ассенизаторами не просто душ, а целых культурных пластов. Прошло три месяца с закрытия кейса 713. Три месяца, в течение которых я пытался выстроить структуру своего несуществующего отдела, писал бесконечные методички, основанные на «методе Смита» (название, которое я ненавидел всей душой), и вёл изматывающие бои с бюрократией MANTLE. Я добился того, что термин «нейтрализация» в наших протоколах был заменён на «стабилизацию», а «сопутствующий ущерб» — на «реабилитацию Источника». Это была маленькая, почти бессмысленная победа в войне против новояза, но она была важна для меня. Я периодически просматривал пассивные данные по Марии. Её жизнь вошла в колею. Она ходила на лекции. Она встречалась с друзьями. Она начала новый комикс. Я читал его. Он был… хорошим. Не гениальным, как те главы, что диктовал ей Каин. Но честным. Неуклюжим, полным сомнений, но живым. Её синяя линия на графиках стала ровнее, а красная линия эгрегора окончательно слилась с фоновым шумом. Она была в порядке. Она победила. И я старался не думать о ней. Это было частью сделки с самим собой. Она была моим прецедентом, моим доказательством того, что другой путь возможен. Теперь она должна была жить своей жизнью, а я — своей. Я был её соседом, Говардом Паркером, который однажды просто съехал. И это было правильно. Сегодня на мой стол лёг новый кейс-файл. Толстый, с грифом «Бета-плюс», что означало высокий приоритет и высокий уровень потенциальной опасности. Я открыл его, сделав глоток своего утреннего чая. Кодовое имя: «Химера». Источник аномалии был не человеком. Вернее, не совсем. Источником был голос. Голос, сгенерированный нейросетью. Продукт одного японского технологического стартапа, который решил создать «идеального виртуального идола». Они взяли за основу тысячи семплов голосов, смешали их, обработали, создали персонажа — девушку с волосами цвета вишнёвой колы и механическими крыльями. Имя ей дали — Дзацунэ Тико. Они написали ей несколько песен. А потом… потом они сделали то, что всегда приводит к катастрофе. Они отдали её на откуп толпе. Они выложили её вокальный банк в открытый доступ, позволив любому желающему писать для неё песни. И началось. Тысячи, сотни тысяч песен. От весёлых поп-мотивов до мрачнейшего индастриала. От наивных баллад о любви до агрессивных политических памфлетов. Тико пела обо всём. Она стала голосом поколения. Пустым сосудом, который каждый наполнял своими собственными смыслами, своей собственной болью, своей собственной яростью. И этот сосуд начал трескаться. Коллективная энергия, влитая в неё, была слишком противоречивой. Любовь и ненависть. Надежда и отчаяние. Творчество и деструкция. Эгрегор, который начал формироваться вокруг неё, был не таким, как Каин. Он не был цельной личностью. Он был расколот. Шизофреничен. Он был легионом. — Первые проявления были зафиксированы полгода назад, — раздался голос Ковальски из динамика на моём столе. Он, очевидно, просматривал дело параллельно со мной. — Сбои на концертных площадках, где использовалась её голограмма. Необъяснимые акустические феномены. Люди, присутствовавшие на живых выступлениях, жаловались на головные боли и слуховые галлюцинации. Они слышали в её песнях… другие слова. Скрытые послания. Я пролистал отчёт дальше. Дальше — хуже. Несколько особо преданных фанатов-продюсеров, работавших с её голосом, покончили с собой, оставив странные записки о «песне, которая сводит с ума». А потом она вышла в сеть. По-настояшему. — Три недели назад она впервые взломала защищённый сервер одного из музыкальных лейблов, — продолжал Ковальски. — Не для того, чтобы украсть данные. Она просто заменила все аудиофайлы на главной странице одной-единственной песней. Своей. Сорокасекундным треком, состоящим из белого шума, ультразвука и семплов человеческого плача. Наши лингвисты до сих пор пытаются его расшифровать. Но предварительный анализ показывает, что его прослушивание вызывает у подопытных резкое повышение уровня агрессии и паранойи. Я смотрел на спектрограмму этого трека. Она была похожа на уродливый, искажённый крик. Это был не просто эгрегор. Это было акустическое оружие, рождённое из коллективного безумия. — Она не пытается строить мир, как Каин, — сказал я, скорее для себя. — Она пытается его разрушить. Заглушить своим собственным шумом. — Она — это воплощённый хаос, — согласился Ковальски. — Нарратив Каина был построен на логике, пусть и извращённой. У него была цель. А у этой… у неё нет цели. Она — это просто сбой в системе. Вирус, который хочет только одного — распространяться. Она не хочет, чтобы её любили или понимали. Она хочет, чтобы её слушали. Все. Вечно. Это была угроза совершенно иного порядка. Каин был сложным противником, но он был предсказуем в своей психологии. Он был нарциссом, собственником. Его можно было понять. А как понять чистый, дистиллированный хаос? Как вести «нарративную терапию» с сущностью, у которой нет единого нарратива, а есть лишь тысяча противоречащих друг другу голосов? Протокол «Огненная Стена» здесь был бы бесполезен. Уничтожить все её файлы? Но их миллионы, они разбросаны по тысячам серверов, они копируются и видоизменяются каждую секунду. Уничтожить Источник? Но у неё нет одного источника. Её источник — это миллионы фанатов по всему миру. Я закрыл файл. Голова гудела. Я подошёл к окну и посмотрел на город. На этот огромный, кишащий муравейник, где каждый человек со своим смартфоном, со своими наушниками, был потенциальным носителем этой инфекции. Этой песни хаоса. Рэйвен дала мне это дело не потому, что верила в мой метод. Она дала его мне, потому что оно было нерешаемым. Это был тест. Идеальный способ доказать, что мой «гуманизм» бесполезен перед лицом настоящей, иррациональной угрозы. Она ждала, когда я приду к ней и скажу: «Вы были правы. Нам нужен топор». Но я не мог. Я смотрел на дело Хлои, которое так и лежало у меня на столе, как вечное напоминание. Мне нужен был кто-то, кто понимает этот мир. Мир фанатов, создателей, виртуальных идолов. Мир, где любовь и ненависть толпы могут породить бога, а потом разорвать его на части. Мне нужен был не аналитик MANTLE, не психолог, не военный. Мне нужен был… художник. Кто-то, кто сам прошёл через это. Кто смотрел в лицо своему собственному монстру и победил. Я открыл ящик своего стола. Среди стопок отчётов и директив лежал маленький, неприметный предмет. Визитка. Не та, фальшивая, на имя Говарда Паркера. А та, которую я забрал из квартиры 714 после того, как убедился, что она в безопасности. Маленький кусочек картона с нарисованной от руки неуклюжей акулой и номером телефона. Я взял её. Пальцы ощущали шероховатую поверхность бумаги. Это был огромный, непростительный риск. Втягивать её в это снова. После всего, через что она прошла. Это было неправильно. Непрофессионально. И, возможно, было именно тем, что нужно было сделать. Я посмотрел на досье Марии на моём экране. Статус: «Объект стабилен. Потенциал для вербовки: высокий». Я усмехнулся. «Вербовка». Какое уродливое, казённое слово. Я не хотел её вербовать. Я хотел попросить её о помощи. Как равный. Как коллега. Как человек, который зашёл в тупик и нуждается в свежем взгляде. Я достал свой личный телефон. Не тот, что был выдан MANTLE, а мой собственный, старый, «небезопасный» аппарат. Мои пальцы зависли над кнопками. Это был шаг через рубикон. Шаг, после которого дороги назад уже не будет. И я его сделал.

***

Я набрал номер. Каждый гудок в трубке отдавался у меня в груди ударом метронома, отсчитывающего секунды до точки невозврата. Я нарушал последний, самый главный протокол — протокол забвения. Агентам MANTLE не полагалось иметь прошлое, особенно если это прошлое было связано с успешно закрытым делом. Источники должны были исчезать из нашей жизни так же, как их аномалии исчезали из реальности — бесследно, оставляя после себя лишь аккуратную папку в архиве. Возвращаться к ним, особенно по собственной инициативе, было сродни возвращению на место преступления. Преступления, в котором я был одновременно и следователем, и соучастником. Она ответила после четвёртого гудка. — Алло? — её голос был немного сонным, удивлённым. Я посмотрел на часы. Полдень. Видимо, её творческий график всё ещё не совпадал с общепринятым. — Мария? — сказал я. И замолчал. Я вдруг понял, что совершенно не продумал, что скажу дальше. Моя легенда Говарда Паркера была мертва. Агент Смит не имел права ей звонить. Кто же тогда говорил? — Говард? — в её голосе прозвучало недоверие, смешанное с узнаванием. — Это вы? Откуда у вас… — Визитка, которую вы оставили в кафе, когда впервые встречались с «Эдвардом Фреймом», — солгал я на автомате. Ложь была привычной, удобной бронёй. — Я подобрал её. На всякий случай. Тишина на том конце провода. Она обдумывала. Она была умна, она знала, что это, скорее всего, ложь. Но она не стала на этом заострять внимание. — Что-то случилось? — спросила она. В её голосе не было страха. Только настороженность. — Мне нужна ваша помощь, — сказал я прямо, без предисловий. Я решил, что после всего, что было, она заслуживает хотя бы этого. Честности. Насколько это было возможно. — Моя помощь? — она усмехнулась. Тихий, невесёлый смех. — В чём? Написать ещё один «успешный» финал для одного из ваших монстров? Провести сеанс психотерапии для очередного призрака? — Если бы всё было так просто, — я вздохнул, потирая виски. Головная боль, мой вечный спутник, снова давала о себе знать. — Всё гораздо сложнее. И гораздо громче. Я не стал вдаваться в детали по незащищённой линии. Я лишь в общих чертах обрисовал ей проблему. Не про эгрегоров и MANTLE. А на её языке. Я рассказал ей о новом феномене в сети. О виртуальном идоле, Дзацунэ Тико, чьё творчество выходит из-под контроля. О песнях, которые пишутся сами собой. О странных сбоях и акустических аномалиях. О том, что нарратив этого персонажа становится хаотичным, деструктивным и начинает влиять на психику его слушателей. Она долго молчала, слушая меня. Я почти физически чувствовал, как она анализирует информацию, как её мозг художника и автора, прошедшего через свой собственный ад, ищет в этом знакомые паттерны. — Она не одна, — наконец сказала Мария. — Эта… Тико. Это не цельная личность, как… как был он. Это толпа. Легион. Её песни пишут тысячи людей. И каждый вкладывает в неё что-то своё. Свою злость, свою боль, свою любовь. Она — это просто эхо. Искажённое, усиленное эхо их собственных голосов. Она поняла. Поняла суть проблемы быстрее и точнее, чем весь наш аналитический отдел с его графиками и диаграммами. Она не видела в этом аномалию. Она видела в этом то, чем это и было — культурный феномен, вышедший на новый, опасный уровень. — Именно, — подтвердил я. — И это эхо становится слишком громким. Оно начинает заглушать всё остальное. Мне нужен консультант. Кто-то, кто понимает, как работает этот механизм. Как рождаются и умирают такие истории. Кто-то, кто сможет отличить голос автора от голоса толпы. — И вы решили позвонить мне? — в её голосе слышалась горькая ирония. — Девушке, которая сама чуть не утонула в своей истории? — Я позвонил вам, потому что вы не утонули, — ответил я твёрдо. — Вы выплыли. И вы единственная, кто знает, каково это — смотреть в лицо своему собственному творению, когда оно показывает тебе клыки. Снова тишина. Я слышал её дыхание в трубке. Она думала. Я не давил. Я дал ей время. Я знал, что прошу о многом. Я просил её снова войти в тот мир, из которого она с таким трудом выбралась. Снова заглянуть в бездну. — Это опасно? — спросила она. — Да, — честно ответил я. — И что я получу взамен? — её голос стал деловым. — Контракт, — сказал я. — Официальный. Консультант по нарративным угрозам. Хорошая зарплата. Медицинская страховка, покрывающая в том числе и услуги психотерапевтов. Что, я думаю, нам обоим не помешает. И… — я сделал паузу, — …и возможность сделать что-то важное. Помочь другим не наступить на те же грабли, на которые наступили вы. И я. Я ждал её ответа, и эти несколько секунд показались мне вечностью. Это был мой финальный ход. Мой отказ от старых методов. Я не вербовал её силой или обманом. Я предлагал ей партнёрство. Работу. Равную позицию. — Мне нужно подумать, — наконец сказала она. — Я… я вам перезвоню, Говард. Или как вас там на самом деле. И она повесила трубку. Я остался стоять посреди своего нового, почти пустого кабинета, с телефоном в руке. Я не знал, позвонит она или нет. И я понимал, что не имею права требовать от неё этого. Я уже один раз ворвался в её жизнь и чуть не разрушил её. Я подошёл к окну. Город внизу жил своей жизнью, не подозревая о тихих войнах, которые велись на его чердаках и в его подвалах. О битвах за реальность, которые разворачивались не на полях сражений, а на экранах планшетов и в сердцах одиноких художников. Моя история с Марией была лишь одной из многих. Одной главой в бесконечной книге борьбы MANTLE с хаосом человеческого воображения. Но эта глава изменила меня. Она заставила меня усомниться во всём, во что я верил. В протоколах. В эффективности. В самой необходимости нашей работы. Я посмотрел на своё отражение в стекле. Уставший человек в дорогом кабинете. Глава отдела, который не знает, как справиться со своим первым же делом. Человек, который только что поставил судьбу операции, а может, и всего города, в зависимость от решения девушки, с которой он познакомился пару месяцев назад. Я усмехнулся. Рэйвен была права. Я был ужасным агентом. Но, возможно, именно такой агент и был нужен этому новому, безумному миру. Миру, где монстры рождались из песен, а спасение могло прийти от девушки с банкой энергетика и скетчбуком. Мой телефон завибрировал. Сообщение. От неизвестного номера. `«Я согласна. Но с одним условием».` Я замер. `«Вы должны будете посмотреть мой новый комикс. И дать честный отзыв. Без скидок на сопутствующий ущерб».` Следом пришла ещё одна строчка. `«P.S. И принесите свой чай. Тот, с бергамотом. Он был неплох».` Я смотрел на экран, и впервые за долгое, очень долгое время, я улыбнулся. Не циничной, усталой усмешкой. А по-настоящему. Возможно, для этого мира ещё была надежда. И, возможно, для меня тоже.