Глава 3. Моника и Спаситель

***

      К тому моменту, как я пришёл к крыльцу столовой, у двери уже собралась приличная толпа. Я в сторонке подождал, пока все зайдут внутрь, и вошёл последним.       Во время ужина здесь было тише, чем на обеде. Наверное, пионеры и их вожатые изрядно устали за целый день, и у них не осталось сил на лишние разговоры. Я сидел за краем длинного стола, стараясь быть незаметным, ковыряя что-то отдалённо напоминающее суп. Название блюда не помню, но его цвет был красным.       Взгляд прошёлся по столу. Я сидел один, погружённый в своё спокойное одиночество. Как внезапно чья-то тень упала на мой поднос, и рядом запахло чем-то неуловимо сладким. В голове от этого запаха сразу возникала ассоциация — восток, цветущая орхидея, прекрасная женщина высшего каста. Я вздрогнул и поднял голову.       Передо мной, улыбаясь, стояла Моника. Её большие глаза смотрели на меня с тихим, спокойным любопытством.       Моника: Можно здесь сесть? — В руках она держала поднос. Её нежный голос пробился сквозь окружающий гул.       Я кивнул, не вымолвив ни слова. Она поставила поднос напротив и села с удивительной лёгкостью для той, кто недавно вытворяла невероятное на спортплощадке.       Родион: Приятного аппетита. — Моника сложила руки на столе.       Она смотрела на меня. Не оценивающе, как Ольга Дмитриевна, не с ехидцей, как Алиса, не с отстранённой грустью, как Лена. Этот взгляд был заинтересованным, как будто я был экспонатом на витрине музея.       Родион: У меня что-то на лице? — Пионерка тихо хихикнула, скрестив свои изящные пальцы.       Моника: Родион, да? — Ответом ей послужил кивок. В её глазах мелькнула искорка, или же, мне просто показалось. — Я видела тебя сегодня утром у окна клуба… И потом на пляже. Ты стоял у воды, очень долго. Как будто, не знаю, разговаривал с рекой?       «Значит, она видела… Неловко вышло, я не хотел ни с кем делиться своим одиночеством».       Родион: Следила за мной?       Моника: Ага! Точно также, как и ты за мной. — Я опешил, а кусок мясо от её ответа застрял у меня в горле.       Родион: Кхг… — Я прокашлялся, а Моника, с обеспокоенным видом привстала и поднесла стакан компота к моему рту. — Агх, спасибо… И чем я тебя заинтересовал?       Моника: Хи-хи, да шучу я. Ни за кем я не следила! Люблю по вечерам, перед закатом солнца приходить к пляжу и созерцать этот удивительный миг смены дня и ночи. Нагретый песок под босыми ногами также доставляет удовольствие, знаешь ли.       Я представил её на песчаном берегу под алым закатом. Волны лижут её стройные ноги, а она, прикрыв глаза, с лёгкой улыбкой убирает прядь волос с лица. Картина была словно не из этой планеты, не из этой реальности…       Моника: «Совёнок» вызывает Родиона! — голос Моники выбил меня из фантазии о ней же самой. Я прокашлялся и отвёл глаза, не выдержав пристального взгляда изумрудных глаз. Рядом они казались ещё более притягательными.       Её внимание внезапно привлекла моя почти нетронутая тарелка и, кажется, само блюдо.       Моника: Не нравится? — спросила она с лёгким сочувствием знатока кулинарных разочарований. Улыбнувшись, она аккуратно взяла ягоду клубники со своего десерта. — Сегодня борщ, действительно, немного своеобразный по вкусу. Но тортик что надо.       Родион: Думаешь?       Моника: Ага. Клубника свежая, прямо с местной плантации. Покушай тоже, хотя, такому парню вряд-ли нравиться сладкое. Хмм… — На мгновенье она поднесла клубничку к моему рту, но сразу же отдёрнула руку и мило нахмурилась. Моника была настолько необычной, что я не знал, как на неё реагировать.       Родион: Не то, чтобы не нравился… И какому это такому? — я смутился, кольнул вилкой половину торта и проглотил его целиком, даже не зажёвывая. Девушка похлопала глазками и рассмеялась в кулачок. Совсем не обидно, а скорее даже мило.       Моника: И-извини! Хи-хи, дура я, мучаю бедного парнишу.       Родион: Я не… — ощутив чужую мягкую ладонь на своей, я резко заткнулся и непонимающе поднял на неё взгляд. Монике было… по-настоящему весело? Невыносимый жар отпечатался на моём лице.       Моника: Да, кстати, слухи быстро расходятся по лагерю, если не знал.       Я удивленно поднял бровь. Девушка еще раз внимательно посмотрела на меня и усмехнулась.       Моника: Амнезия — это серьезно… и очень страшно. Даже не представляю, что бы я делала, если бы забыла, как играть на рояле.       Она достала платочек из кармана и изящным движением вытерла кусочек торта с моей рубашки.       Моника: Наверное, просто села бы и расплакалась, — добавила она. Я почувствовал, как щеки заливает румянец.       Родион: Нет… Ты просто забудешь о том, что даже умела на ней играть.       Моника: Это еще страшнее. Никогда не хочу потерять память! — Она внезапно сжала мою руку.       Родион: А? — Я простонал, удивленный больше от неожиданности, чем от боли. Моника округлила глаза и отпустила мою ладонь, изображая смущение.       Моника: Ой, извини. Вечно я… — прошептала она себе под нос. Это крошечное проявление неидеальности было неожиданным и удивительно человечным. — Надо быть аккуратнее, иначе твоё личное пространство будет задето!       Я слегка опустил взгляд в тарелку, будто в красноватой глади можно было разглядеть спасение от её своебразного характера. Только спустя пару секунд нашёл в себе силы поднять его снова.       «А она любит поиздеваться».       Моника доела клубнику и указала пальцем на книгу, лежавшую рядом с моим подносом. Это был томик, который я машинально взял в библиотеке, но так и не открыл.       Моника: «Семь дней лета», оригинальное издание? — спросила она, и в её голосе зазвучал неподдельный интерес.       Родион: Просто взял наугад. Сегодня читал роман от того же автора, и увлёкся так, что до вечера в библиотеке просидел. — Я потрогал корешок книги. — А ты тоже читала?              Её глаза загорелись теплым светом и, внезапно, она перестала быть «принцессой лагеря» и превратилась в простую девушку, увлеченную книгой.       Моника: О, да! Это один из моих самых любимых новелл про летнюю романтику. О том, как ловить мгновения незащищённой любви, которая простирается сквозь целые миры… — Она замолчала на секунду, будто вспоминая что-то. — Там есть потрясающая мысль о том, что счастье — от слова «часть», и человек не станет счастливым, если не ощутит себя полноценным. Или что-то в этом роде…       Она резко осознала, куда завела её мысль, и слегка смутилась, отведя взгляд к своей тарелке.       Моника: Извини, я немного увлеклась. — плечи девушки опустились и она вернула себе ту «формальную улыбку».                    Родион: Нет, всё в порядке. — Поспешно сказал я, завороженный этой вспышкой искреннего увлечения. — Это звучит красиво и мудро. Я как раз ищу чего почитать такого, что послужит мне ориентиром.       Она задумчиво приставила вилку к губам.       Моника: Компот и клубника были вкусными… А про книги спроси у Лены. Кажется, у вас схожие вкусы и вы оба нуждаетесь в одном и том же. — Она сказала это без нажима, без намёка, будто просто констатируя факт о книжном персонаже. — Хотите найти себя.       Родион: Хорошо…       Моника начала есть, неторопливо, с той самой выверенной грацией.       «Даже в самых бытовых движениях оставляет после себя ощущение музыки. Она явно профи».       Я не нашёл слов, чтобы продолжить разговор. Лишь смотрел на свою тарелку, пока через минуту её голос не развеял тишину.       Моника: Ты часто беседуешь с озером? — с намёком спросила Моника.       Родион: Мне понравилось разговаривать с тем, что не может ответить. Вода, по крайней мере, не врёт. — Она подняла на меня взгляд, в котором зелёный перелив стал чуть глубже.       Моника: Красиво сказано… или скорее грустно. — ответила она, чуть склонив голову набок, словно изучая меня в новом ракурсе. — Люди слышат то, что хотят услышать, и верят в то, во что хотят верить.       Родион: А ты? — спросил я, чтобы заполнить паузу. — Ты ведь тоже так говоришь, только не словами. Даёшь людям то, что они хотят услышать.       Моника: Ты про музыку? Ага! Это, наверное, моя лучшая форма речи. Ничто не передаёт эмоции лучше, чем исполненная с душой мелодия.       «Кажется, за её уверенностью, за этим непоколебимым спокойствием, есть слой, который она никому не показывает… И этот слой явно притягивает меня».       Моника: Если честно, — продолжила она, опуская глаза на поднос, — Я люблю, когда кто-то пытается понять не музыку, а меня. Это редко у кого получается.       Родион: Не уверен, что смогу тебя понять… Но хотелось бы.              Моника подняла голову, пронзила меня пристальным взглядом… И в её глазах впервые за этот вечер мелькнуло нечто, что я мог бы назвать не наигранным теплом.       Моника: Тогда, может быть, ты заглянешь ко мне в клуб завтра?       Родион: К тебе? В музыкальный клуб?       «Она пригласила меня к себе, в место, где за роялем начинается её настоящий мир». — Если бы мне это предложил кто угодно, кроме Моники, я бы отказался. Но так как это была она…       Родион: Хорошо. Во сколько приходить?       Моника: Правда?! Можешь проходить в любое время. Но слишком быстро ты согласился, однако. Есть какие-то планы на меня, Родион?              Родион: Эмм… Не знаю. — После моего унылого ответа, Моника облокотилась локтём об стол и направила взгляд к окну, словно за эту секунду я превратился в жалкий таракан в её глазах.       Родион: Что-то не так? — Я прокашлялся в кулачок.       Моника: А, нет… Просто вспомнила один недавний случай. Скажи своё отношение к музыке. Интересно будет послушать.       Родион: Отношение никакое… Но твоя музыка мне понравилась. Звучит на самом деле прекрасно.       Моника: Я правда польщена! Мне все так говорят. Иногда у окна или веранды клуба собирается маленькая толпа слушателей, которые с странным восхищением смотрят на то, как я играю. А ты можешь зайти и послушать изнутри.       «И чем я заслужил её внимание?» — Я кивнул, хотя разум тут же начал спорить с самим собой, пытаясь понять, зачем я так легко согласился. — «Может потому, что за всё это время именно она первая говорила со мной так, словно я не пустая оболочка, а кто-то живой?».       Мы перекинулись парой ничего не значащих слов: о том, что в столовой каждый день один и тот же компот, и о том, что завтра будет солнечно. Она поднялась первой и взяла свой поднос. Я машинально хотел помочь, но Моника ловко справилась сама.       Моника: Спасибо за компанию, Родион. И за интересный разговор. Ты интересный парень.       Её изумрудные глаза встретились с моими. В них мелькнула та самая лукавинка, что была минуту назад.       Родион: Ты тоже… необычная. Я так думаю.       Моника: Знаешь, вечером в музыкальном клубе обычно бывает тихо. Я часто репетирую… или просто читаю. Если захочешь тишины или разговора о книгах… — Она сделала небольшую паузу, а затем добавила, и в её голосе зазвучали нотки лёгкого, озорного интереса. — …Или просто послушать, как я пытаюсь не заляпать рояль яблочным соком, заходи в любое время.       Родион: Даже после отбоя?       Моника: Даже после отбоя. Хи-хи… — И прежде чем я успел хоть как-то отреагировать, она подмигнула и повернулась, унося с собой запах клубники и свежей бумаги. Её белый бант, похожий на крыло чайки, мелькнул в сумеречном проходе между столами и растворился.       Я сидел, уставившись в пустое место напротив. В ушах звенела тишина, нарушаемая только эхом её слов. Простые слова сложились в самую интригующую карту, которую я получал за этот долгий день.

***

      Лагерь погрузился в синие сумерки, нарушаемые лишь редкими огоньками фонарей и далёким смехом. Я сидел на деревянных ступеньках своего домика. Сорвав травинку, и закусив её во рту, я откинулся назад, глядя на яркую луну. Её красота среди сотен и тысяч светлых, но маленьких белых точек казалась неоспоримой.       «Это… прекрасный вид. Я рад, что мне удалось увидеть такую красоту» — не естественную и не человеческую красоту, а красоту экзистенциальную. То, на что можно смотреть часами и не отрывать взгляда.       Я вытянул вперёд руку, прикрыл вид на луну своей ладонью и поднявшись с лестницы, развернулся к двери. Изнутри домика раздавались звуки, явно намекая, что мой сосед уже ждёт меня внутри.              «Ну, или не ждёт. Какая вообщем разница?».

***

      Прошёл примерно час с того момента, как я зашёл в домик и занялся изучением своей половины комнаты. Здесь оказалось много моих вещей, о существовании которых я узнал впервые. Например механические часы или ручка с блокнотом. Но нигде не было чего-то похожего на этот синий браслет, с которым я не расставался весь день.              «Ничего интересного не нашёл, а блокноты вообще пустые». — С разочарованием подумал я.       Осмотр был окончен. Я лежал на своей кровати и читал книгу под тусклым светом лампы. Комната дышала тьмой, в которую проникал лишь тонкий, едва различимый луч лунного света, падавший из приоткрытого окна. Тишина казалась плотной. Где-то далеко за стенами стрекотали сверчки, но здесь, в этой крошечной клетке на две койки, всё звуки будто теряли вес. Мой сосед на соседней кровати тихо перевернулся, пружины жалобно скрипнули.       — Ты спишь? — полушёпотом спросил Семён.              — Я похож на того, кто спит? — с иронией ответил я, перелистывая страницу. — Скоро буду ложиться.       — Я тут просто подумал, и мысль одна взбрела в голову… Сон — это самое бессмысленное, что можно делать в таком месте, — сказал Семён, и я услышал, как он сел, спустив ноги на пол. — В мире всё самое интересное случается именно тогда, когда остальные спят.              — Например? — Я чуть повернул голову в его сторону. Семён хмыкнул и в этом жесте было слишком много насмешки.       — Например… люди перестают играть свои роли. Перестаёт быть важно, кто они «по днём». И остаются только… ну, их настоящие лица. — Он сделал паузу, будто взвешивая, стоит ли продолжать. — Ты знаешь, что у тебя за лицо, Родион?       — Лицо, которое я вижу в зеркале.       «Серьёзно, я слишком устал за этот свой первый день. Ну не мог он подождать до утра?»       — А что, если зеркало врёт? Кому ты тогда веришь?       — Если зеркало врёт, значит, тебе пора к врачу. Вроде так это работает.       Семён промолчал, откинулся на спинку кровати и, кажется, посмотрел на меня.       — Я думаю, — сказал он, — ты сам себе не веришь. Как будто эмм… боишься, что если докопаешься до правды, то она окажется хуже, чем всё, что ты сейчас себе придумываешь.       — Наверное, так и есть. А ты, значит, всё про себя знаешь?       — Нет. — Его ответ был мгновенным, без паузы. — Но я хотя бы не притворяюсь, что меня это волнует. Тебе как будто вообще плевать на амнезию, внезапное пробуждение, и всё происходящее.       Мы замолчали. В темноте это молчание было ощутимым, как натянутая струна. Я уже почти решил, что разговор окончен, когда Семён снова заговорил.       — Скажи, а если бы завтра ты проснулся и оказался… кем-то другим, ты бы стал счастливее?              — Зависит от того, кем именно.       — Интересно, — в его голосе промелькнул сарказм, — то есть ты не привязан к себе?       «Как он надоел…»       — Если не знаешь, кто ты, привязываться сложно. — Я почувствовал, что это вырвалось слишком честно, но мне было всё равно. Семён чуть наклонился вперёд, и его голос стал ниже.       — А что, если кто-то другой знает, кто ты? Мне тебя жалко, ты словно птица, запертая в клетке…       Я не ответил сразу. Где-то в животе появилось тошнотворное ощущение — смесь раздражения и странного предчувствия.       — Нарываешься на драку? Давай отложим это на завтра.       — Нет, я не боец, — он откинулся обратно на койку, — просто мысли перед сном. Знаешь, назойливый шепот мозга.       Его силуэт в темноте слегка шевельнулся, и я услышал, как пионер лёг, натягивая одеяло до подбородка.       — Спи, Родион. Завтра будет длинный день.       Я сделал так, как он и сказал. Отодвинул в сторону книгу и откинулся назад, утопая в мягкости своей подушки. Перед тем, как заснуть, я бросил своему соседу:       — Ты странный, Семён. — Послышался неловки смешок.       — А ты нет? — Эта последняя реплика повисла в воздухе, как невидимая насмешка, и я уже не мог сказать, был ли в них заложен какой-то смысл.

***

      Минут через пять я услышал ровное дыхание соседа. Но спал ли он — или просто хотел, чтобы я так думал — я не мог сказать. Я лежал, уставившись в потолок, где тусклый лунный свет, просачивавшийся из окна, рассеивался так же бессмысленно, как и мои мысли. Сон вытеснялся ими, заставляя меня проводить бездумную секунду за бездумной секундой. В голове внезапно появились недавние слова:       «Если зеркало врёт… кому я должен верить?»       Я вздохнул и тихо сел на кровати. В комнате стало душно, поэтому, стараясь не шуметь, я приподнялся и открыл окно. Казалось, стены теснились всё ближе, как будто деревянная коробка пыталась загнать меня обратно в сон, но я сопротивлялся. Ноги сами нашли сандалии, руки привычно толкнули дверь, и я шагнул в прохладную ночь.       «Вроде ещё не слишком поздний час. Пойду прогуляюсь».       Воздух был свежим, терпким, с запахом хвои и влажной земли. Небо над лагерем мерцало крупными звёздами, от которых не было толку — слишком далеки, чтобы освещать путь, но слишком близки, чтобы не замечать их холодного сияния. Дорога вела к площади, и я последовал за ней.       Посреди сумеречной тишины, освещаемой фонарями, я заметил фигуру. Девушка с длинными косами неторопливо подметала плитку у памятника, её движения были ритмичны и аккуратны.       Родион: Ты всё ещё не спишь, — констатировал я, подходя ближе.       Славя подняла голову, её глаза отразили лунный свет и засияли тихим золотом. Она улыбнулась, как будто действительно была рада моей неожиданной компании.       Славя: А ты чего? Полуночником захотелось побыть? — произнесла она, улыбаясь.       Родион: Не получилось уснуть. — Я пожал плечами и посмотрел на веник в её руках. — Помогаешь лагерю даже ночью?       Славя кивнула.       Славя: Когда всё затихает, легче наводить порядок. Днём слишком шумно, слишком много людей, всем нужно помогать. — Она скользнула взглядом по каменной фигуре, возвышавшейся в центре. — Здесь хранится так много историй, что не сосчитать. Хочется побыть одному и повспоминать их всех наедине.       Я наклонился, поднял с плитки засохший лист и бросил его в кучу мусора.       Родион: Не уверен, что хочу услышать истории этого места, — безразлично ответил я. Славя мягко улыбнулась.       Славя: Спасибо… Но именно из прошлого складывается это место, Родион. Из твоего и моего тоже.       Я замер. Слово «прошлое» больно резануло слух. Она сказала его так легко, как будто у каждого оно было — простое, понятное, обыденное.       Родион: Знаешь, я тут читаю одну книгу… В нём есть персонаж настолько жалкий и ничего из себя не представляющий, что читателю на него плевать. У него нет историй и прошлого. Что тогда делать?       Славя посмотрела внимательнее, её улыбка слегка потускнела, а глаза округлились от удивления.       Славя: Ну, тогда есть шанс построить его заново. Но я ни на что не намекаю, хи-хи! — одним ответом она сделала второсортным, ничего не значащим как мой пример, так и мою проблему.       «Эта девушка умнее, чем кажется. Даже если она и блондинка…»       Мы замолчали. Я помог ей собрать ещё несколько куч листьев. В этой простоте, в тягучем ритме метлы по плитке, было что-то успокаивающее.       Наконец, когда работа закончилась, она выпрямилась, вытерла лоб и посмотрела на меня с благодарностью.       Славя: Спасибо, что помог. Не ожидала тебя встретить.       Родион: Я и сам не ожидал, — признался я. — Просто… вышел прогуляться, чтобы не сойти с ума.       Славя тихо рассмеялась, и благодаря её смеху, ночь стала чуть теплее. Я оставил её на площади и направился к умывальникам. Тропа шла между корпусами, и в тишине слышался лишь шелест ветра. Когда я подошёл ближе, услышал плеск воды и приглушённое хихиканье.       У умывальников, стоя босиком на бетонной плитке, плескалась Ульяна. Её волосы растрепались, футболка была наполовину мокрая, а глаза сверкали проказливым огоньком.              Ульяна: О, бродяга! — воскликнула она, заметив меня. — Чего тут забыл в такую поздноту?       «Бродяга? Новое прозвище?» — я смутился.       Родион: Хотел спросить тоже самое.       Она засмеялась и, зачерпнув ладонями холодной воды, брызнула прямо в мою сторону. Капли ударили в лицо, и я вздрогнул от резкой прохлады.       Ульяна: Вот так-то лучше! — радостно прокомментировала она. — А то ходишь всё угрюмый, будто на похоронах.       Родион: Грубая ты. Вдруг, у меня и правда траур? — буркнул я, вытирая лицо рукавом рубашки.       Ульяна: Тогда иди проплакайся на коленках у Леночки и грусти как не бывало. Двух зайцев одним выстрелом, хи-хи!       Родион: Причём тут она… — смущённо ответил я, отведя взгляд.       Ульяна же, довольная произведённым эффектом, снова зачерпнула воды и окатила себя с головы до ног, визгнув от холода.       Ульяна: Ну вот! Теперь я чистая и готова ко сну! — она потрясла руками, как собака, стряхивая капли. — А ты? Не хочешь омолодиться?       Я молча нагнулся, зачерпнул горсть ледяной воды и плеснул на лицо. Холод обжёг, но вместе с тем пробудил что-то внутри — словно мир действительно стал острее, а чувства яснее.       Родион: Что, довольна? — спросил я, опустив взгляд к её довольному лицу.       Ульяна: Ещё бы! — Она рассмеялась и, накинув на плечи мокрую рубашку, побежала в сторону домиков. — Спокойной ночи, Бродяжка!       «Мне бы её тягу к веселью…»       Я остался один у пустых умывальников. Вода стекала по рукам, по вискам, и казалось, что вместе с ней стекает часть той невидимой тяжести, которую я носил весь день.

***

      Когда я вернулся в наш домик, Семён всё так же лежал неподвижно. Его дыхание было ровным. Я тихо закрыл дверь и шагнул к своей кровати. Но прежде, чем лечь, заметил на столе что-то новое. Лунный свет пробился сквозь оконное стекло, освещая одну знаменательную вещицу. Там, где раньше лежал пустой блокнот, теперь красовалась надпись, выведенная чётко и уверенно, будто рукой того, кто не сомневался в каждом штрихе:

«Спаситель»

      Я замер, забыв как дышать. В комнате никого не было, кроме нас двоих. Семён спал, и не похоже, что поднимался, а я точно не прикасался к блокноту. Слово сияло в полутьме, будто впитало в себя холодный лунный свет.       «Спаситель» — но кого? От чего? И почему именно я?» — мысли роились в голове невыносимым гулом. Слишком назойливым для конца этого дня.       Я сел на край кровати, не в силах пошевелиться. И лишь когда глаза начали закрываться от усталости, я понял, что надпись на самом деле появилась.       «Спрошу завтра у Семёна, что это за дич». — подумал я и лёг, наконец, на подушку. Сон приходил ко мне неспешно, с большой неохотой. Ведь в голове ясно отпечаталось это слово… Спаситель.