Реформы, Тлен и Тайна Карбонита

      Несмотря на катастрофу, Король боролся. Он строил котельные, пытаясь согреть замерзающие города, основал Имперскую Академию – островок знаний и надежды на спасение с планеты. Он создал централизованную администрацию, налоговую систему, бюджет, поднял медицину до галактических стандартов, реформировал армию, опираясь теперь на дроидов и технику. Он ввел обязательное среднее и высшее образование, хотя оно и не дошло до глухих деревень. Но искоренить вековые суеверия и страх перед «Королем-Чародеем» он так и не сумел.       И вопреки собственному юношескому обету никогда не подпускать к себе любовь, он женился. Его избранницей стала Алисия – дочь одного из тех самых прогрессивных молодых дворян, что поддержали его переворот. Она не была похожа на его мать – у нее были огненно-рыжие волосы и смеющиеся зеленые глаза, и кожа красивого медного оттенка, как у всех истинных дочерей Монтрессора. Она не боялась его холода, видя под ним боль и решимость.       Она смогла растопить часть льда в его сердце. Их сын, маленький принц Кассиан, с золотистыми кудрями матери и медным оттенком кожи отца, стал его светом. Ради них он мечтал построить лучшее будущее. Их любовь была его тихим бунтом против жестокости мира и его собственных старых клятв.       А потом началось необъяснимое. Сначала стал угасать их сын. Юный Кассиан, всегда полный энергии, стал вялым, бледным. Лучшие врачи Королевства, обученные по галактическим стандартам, разводили руками. Анализы показывали лишь общее истощение организма, как если бы жизненные силы покидали его с каждым днем. Никаких вирусов, токсинов, генетических дефектов. Король мобилизовал все ресурсы, привозил специалистов с Корусанта – тщетно. Через несколько мучительных месяцев после того, как Совин был заточен в карбоните, маленький принц умер на руках отчаявшихся родителей, иссохший, как старик. Его золотистые кудри казались неестественно яркими на фоне восковой кожи.       Горе Алисии было бездонным. Она чахла на глазах, теряя волю к жизни. Но была и физическая слабость, та же самая, что убила сына – необъяснимая усталость, бледность, угасание. Через год после смерти Кассиана ее сердце остановилось во сне. Врачи констатировали "истощение на фоне тяжелого психологического стресса", но Король, с его аналитическим умом, чувствовал – это была лишь часть правды. Что-то невидимое, необъяснимое, высасывало жизнь из его семьи. Он искал врагов, заговоры, яды нового поколения – ничего. Его рациональный мир трещал по швам.       И только тогда, словно выполнив свою миссию по уничтожению всего, что он осмелился любить, недуг настиг самого Короля. Он иссыхал, старел на глазах, теряя силы. Его тело, изможденное годами стресса, жестокости, непосильного бремени правления и невыразимого горя, сдалось. Он метался между врачами, алхимиками, шарлатанами – все было тщетно. Теперь он был лишь тенью на троне, глядящей на застывшую в карбоните фигуру брата, стоявшую в его личных покоях как зловещий памятник и источник неосознанного страха. В минуты забытья, когда боль и слабость смывали последние барьеры, ему чудился запах ее духов – легкий, цветочный, чуждый Монтрессору. Ему слышался ее голос, читающий ему стихи на незнакомом наречии ее далекой родины. "Мама..." – вырывалось хриплым шепотом из пересохших губ. Потом сознание возвращалось, и ледяная реальность сжимала сердце тисками. Он оставался один. Всегда один.       — Почему, Медэка? – хрипел он, глядя на карбонитный блок. – Почему они умерли? Почему я угасаю? Что ЭТО?       Дроид, верный Медэка, мог лишь молчать, анализируя необъяснимое. Он не знал о Силе. Он не мог знать тайны, которую хранил карбонит.       Никто не вечен. Даже замороженный в карбоните Совин, ставший символом сопротивления, не был бессмертен. Годы анабиоза без питания, без энергии, в кромешном холоде и тьме подходили к концу. Его тело, его разум, его самая суть отчаянно цеплялись за жизнь.       Десятилетия подавленной ненависти, страха, ярости от унижений брата, слились с острым, отчаявшимся интеллектом и пробудившейся Дикой Силой. В предсмертном угаре, на грани небытия, его подсознание – или последний осколок ясного разума – поняло. Поняло источник энергии, которая могла его спасти. Самый мощный, самый ненавистный источник – его брат, его мучитель, стоявший всего в нескольких шагах. И Сила, повинуясь этой слепой, животной воле к выживанию и мести, протянула незримые щупальца голода.       Сначала – к юному Кассиану, самому беззащитному, чья яркая, неокрепшая жизненная сила была легкой добычей. Потом – к убитой горем Алисии, чье сердце и так было разбито, а защита ослаблена. И лишь когда этих источников не осталось, Сила обратилась к самому Королю – мощному, но уже надломленному потерей и годами борьбы. Невидимая, но неумолимая нить протянулась от замерзшей глыбы к сгорбленной фигуре на троне. Жизненная сила Короля, его жизненная энергия, медленно, неумолимо вытягивалась, чтобы поддержать агонизирующее существование его заклятого врага и брата в карбонитной могиле. Это была слепая, инстинктивная стратегия выживания паразита, подпитанная десятилетиями накопленной ненавистью и отчаянием Совина.       Медэка сканировал Короля вновь. Показатели были катастрофичны. Никакой логики, никаких повреждений, никаких токсинов – только необъяснимый, стремительный распад. Сила была вне его понимания, вне всех логических схем и медицинских протоколов. Она была иррациональна. Поэтому дроид лишь склонил голову и повторил свою страшную, безнадежную констатацию, не подозревая о леденящей правде, стоящей за ней: — По необъяснимой причине ваш организм угасает, хозяин.