Ты думаешь, это твоя игра?

Почему я хотела, чтобы он заставил меня встать на колени и схватил за волосы? Почему я хотела, чтобы он смотрел в мои слезливые глаза и толкался глубоко в горло? От похабных мыслишек меня оторвал голос Давида: — Одри, ты где летаешь? Мы сидели в архиве, куда я зашла за тем, чтобы разыскать старое дело. В «Астрее» архив — не просто место с бумагами. Здесь документы дышат, ворочаются, как живое мясо. Иногда шепчут. Особенно если оставаться после полночи. — Я? Я с вами. Простите, — ответила я и немного притихла. О чем я думаю вообще? — Ты немного растеряна, может нужно отдохнуть? - с грустью в глазах поинтересовалась Фелония. — Если нужен выходной, ты только скажи, я замолвлю словечко перед Микаэлем. — Я как раз вечером буду свободна. Прогуляюсь… одна… если вы не против. — Ты не в клетке, — Давид не поднимал глаза, он сосредоточенно глядел в папку. — Главное будь на связи и вернись до ночи. — Угу, мамочка, — ответила я. Давид и Фелония заулыбались. Лишь Кассиэль как всегда выглядел слишком сурово. Я продолжала листать досье. Бумаги пахли холодом. В «Астрее» они были физическими — здесь не доверяли цифрам. Только весу. Запаху. Подписи на пергаменте. Вдруг телефон завибрировал в кармане. «Я знаю твои сегодняшние планы. Вино, живая музыка, официант, облегающее черное платье, которое уже ждёт тебя на кровати, смокинг и Бонд, Джеймс Бонд.» Отбросила телефон в сторону. Я засмеялась. Устало. Без участия. Но в уголках живота всё равно дрогнуло что-то живое. Иногда я ненавижу, как хорошо он чувствует, когда стоит мне написать. Стук пальцев по бумагам, шелест. Рафаил и Давид спорили тихо, почти ритуально: один считал, что субъект был «граничным», другой — что «тёмным». Фелония молчала, как всегда, а Кассиэль методично делал пометки, будто фиксировал не чью-то судьбу, а точную температуру воздуха в комнате. Я перелистывала дело подростка, совершившего поджог храма. — Ты бы поставила его в серую зону? — спросил Давид, бросив взгляд на мою папку. — Нет, — отозвалась я. — Он искал Бога. Он просто пошёл другим путём. Храм был пустой. Это было... обращение. Или крик. Но не злоба. — Ты романтизируешь разрушение, — сухо заметила Фелония, не поднимая глаз. — Нет, — ответила я. — Я просто знаю, как звучит молитва, когда она отчаянная. Тут зажужжал мой телефон. « Молчишь? Не заставляй меня грешить, Одри? Или решила питаться моими грехами?» Я закатила глаза. Признаться в том, что каждый раз, когда он пишет — внутри что-то вздрагивало — значило бы сдаться. Я то хотела этого, но признаться в этом себе - никогда! «20:30. "Рошер". Я заказал столик. Ты знаешь, где это. P.S. Не придумывай отговорку. Всё равно придумаешь неубедительную.» Никаких «хочешь», никаких «если сможешь». Только время и место. Малек был человеком, который умеет исчезать — и появляться только тогда, когда ты как раз пытаешься его забыть. Я быстро свернула экран, но было поздно. Кассиэль уже смотрел на меня. Его взгляд — тихий и прямой. Но спрашивал. Слишком честно. — Проблемы? — негромко спросил он. — Нет. Только... развлечение, — сказала я. Я постаралась, чтобы голос звучал безразлично, но он предательски дрогнул. Рафаил переглянулся с Фелонией. Оба опустили глаза в папки, как будто одновременно что-то поняли. Ещё одно сообщение от него. Последнее. «Я знаю ты сейчас с ними. Сделай то, что я скажу и получишь конфетку. Прикрой себя, чем угодно, пледом или курткой, чтобы они не видели, и сделай себе приятно, вот так, при всех. Я проверю!» — Что!? — громко крикнула я. Все обернулись. — Простите, — я заметно покраснела. Он что, с ума сходит? Больной! Рафаил подошёл сзади, неслышно, как всегда. В его голосе не было ни капли участия — только осторожность.  — Ты в последнее время ведешь себя ну о-очень странно. Я ничего не ответила, лишь придвинула очередную стопку папок и уткнулась в неё. Малек смеётся надо мной, играет, а я только и могу, что дрожать от его капризов. Ему хватало одного лишь моего взгляда, чтобы понять, что я хочу развести ноги и схватится за его плечи. Рядом на диванчике Кассиэль, я медленно играю своими волосами, тихо возмущаясь собственным мыслям. Неужели я сделаю это? Нагребла побольше папок и листков, положила на ноги, выжидаю. Смотрю на каждого астрейца. — Эти бумаги пахнут бабушкиным чердаком, — пробурчал Давид из-за стеллажа. Он хмурился, будто архивная пыль — его личный враг. — Потому что ты весь день их нюхаешь, а не читаешь, — фыркнула Фелония. — А вот и нет, — откликнулся Рафаил, стоя у окна, куда пробивался свет сквозь пыльное стекло. — Ты просто не умеешь слушать, как говорит бумага. Касс подался ближе, его голос стал тише, почти личным: — Так ты правда в порядке, да? Я повернула голову. Он был слишком близко — в приятном смысле. Его взгляд тёплый, внимательный. Я улыбнулась краешком губ, но мне необходимо от него побыстрее избавиться. — Да! А подай мне пожалуйста во-он ту стопку документов у выхода. Найди дело номер 345 или 349. — Зачем тебе? — спросил Кассиэль, но при этом уже поднялся с дивана. Я лишь мотнула головой. Демон отошел и я наконец осталась одна в радиусе двух метров. Шустро расставила ноги, аккуратно просунула руку между папок. Мне не нужно было представлять ничего пошлого, я уже была мокрая. Коснулась чувствительного месте через трусики и прикусила губу. Заёрзала быстрее. Малек ничего не говорил про оргиазм, мне нужно просто немного себя поласкать. — Здесь нет папок с таким номером, — заявил Касс не поворачиваясь ко мне. — У-угу, значи-ит в соседней стопке, — протянула я. Чёртов Малек! Мой мозг уже рисует неприличные сцены, представляя размер члена Синнера, как он отодвигает трусики и вставляет два пальца так глубоко, что мне приходится стонать. Недолго думая, я отодвигаю ткань белья и средний палец уже там. Бумаги задрожали на ногах и разлетелись по полу, лишь несколько пустых папок прикрывают меня от стыда. Кассиэль присел рядом, принялся поднимать записи. Я застыла. Демон поднял глаза, смотрел на меня, я резко сдвинула ноги и улыбнулась. Не знаю, поймал ли он меня с поличным, но сердце пропустило несколько ударов. В этот момент за шкафом что-то грохнулось — Давид уронил коробку. — Чёрт! — раздалось его возмущение. — Почему всё тяжёлое всегда падает именно на меня? — Потому что ты карма в действии, — отозвался Касс и направился ему на помощь. Я не замечена. Прикрыла глаза на секунду. Успокоилась. Смех прокатился по архиву, короткий, тёплый. И среди этого пыльного хаоса, старых дел и вороха сухих страниц, я вдруг ощутила, как живо бьётся сердце этого места. 

***

Я долго смотрела на себя в зеркало, не узнавая выражения лица. Было что-то унизительное в том, как тщательно я подбирала серёжки. И унизительно, как я представляла полумрак, на нём уже нет ремня, а я стою нагая и мечтаю, чтобы он снял всё лишнее. Я же умная, в конце концов. Начитанная. Критически мыслящая. Я же не из тех, кто ведётся на мужчин с глазами, в которых темно, но уютно. И всё же — я подбирала губную помаду так, будто от неё зависела судьба моей души. Или вечера. Я вспоминала: «Ты не боишься меня, Одри? — Нет. — Напрасно.» Он сказал это после нашей первой полноценной беседы. Когда я прошлась по его психоаналитическому методу, как по просроченному вину — с насмешкой. Он слушал тогда с лёгкой улыбкой, наклоняя голову. Сейчас, перед зеркалом, я чувствовала, как что-то внутри скребётся — не страх и не влечение. Предчувствие. Тягу. — Не делай из этого событие, — прошептала я себе. — Это просто ужин. Но даже голос прозвучал неубедительно. Я примеряла чёрное платье оставленное Малеком — откровенное, с глубоким декольте и вырезом на ноге — чуть-чуть «слишком скромное». Поверх — пальто. Волосы убрала назад, открыв шею. Чёрт. Почему открыла? Телефон снова загорелся. «Через три минуты. Не пытайся сбежать — машина быстрее.» Улыбнулась. — Вот самовлюблённый выродок, - сказала вслух. Чёрный автомобиль стоял у самого тротуара. Водитель — молчаливый силуэт. Не такси. Не служебный. Машина выглядела… личной. Той, в которую ты не садишься просто так. Я взяла сумочку, посмотрела на ключи — и положила их обратно. Сегодня мне не понадобится путь обратно. Если я решу уйти, я уйду с ним. Или никуда. Спускаясь по лестнице, прокручивала в голове наш последний разговор: «Ты не умеешь сдаваться, Одри. — Это плохо? — Это опасно. Как будто ты всё ещё веришь, что добро можно измерить. — А ты — нет? — Я — не верю в добро.» Я должна была уйти тогда. Но я осталась. Потому что его голос звучал не как угроза — а как признание. Как вызов. Вызов - который интересовал и сводил с ума. Дверь машины открылась плавно, как будто сама. Водитель даже не обернулся. Я села. Салон пах кожей, табаком и чем-то еле уловимо сладким — как корица, оставшаяся на коже после чьего-то прикосновения. На сиденье — бокал. Неполный. Красное вино. Он ждал меня в ресторане. Но даже в машине — оставил след. Машина тронулась. В зеркале заднего вида я смотрела на себя. Словно ехала не на встречу. А на причастие.

***

Интерьер соответствовал: тёплый полумрак, обивка кресел глубокого бордового цвета, деревянные балки под потолком, свечи на каждом столе. Никакой фоновой музыки. Только шелест скатертей, звон бокалов и тяжёлые взгляды. Место, где заказывают не еду — а намерения. Он сидел в углу, у стены, спиной к остальному залу — как человек, который не привык бояться, но всё равно предпочитает видеть вход. На нём не было пиджака, без галстука, слегка расстёгнутая чёрная рубашка, запястья — открыты. Он смотрел прямо на меня, как будто знал, что я стояла здесь уже минуту, наблюдая за ним. — Неужели ты правда пришла? — Его голос был бархатным и издевательски тёплым. — Я ставил на то, что сбежишь в последнюю минуту. Или притворишься, что умерла. — Я ещё не решила, — ответила я, подходя ближе. — Возможно, я просто пришла на собственные похороны. Он усмехнулся, не отрывая от меня взгляда. — Тогда ты слишком красиво одета для погребения. Хотя... если бы я хоронил тебя — именно так бы и хотел тебя запомнить. Я села. Пальцы скользнули по столу, зацепив вилку — металл был прохладным, как и взгляд Малека, когда он медленно, намеренно осмотрел мою шею. Не грудь. Не губы. Шею. Артерию. — Ты всегда так смотришь на женщин за едой? — я наклонилась чуть ближе. — Или только на тех, кого хочется разорвать? — Я не ем женщин, Одри. Я их... изучаю. — Как преподаватель? — я склонила голову. — Или как хищник? — А есть разница? — Он взял бокал и медленно отпил. Вино оставило алый след на его нижней губе. — Один даёт знания. Другой отнимает иллюзии. — А ты отнял у меня что-нибудь? — спросила я, чуть тише. Он наклонился к столу. Пространство между нами стало меньше. Воздух — плотнее. — Пока нет. Но я очень хочу. Он посмотрел прямо в мои глаза. — Твой самоконтроль, например. Твоё «я умею держать дистанцию». И особенно твоё «я тебя читаю». Потому что ты меня не читаешь, Одри. Ты меня... чувствуешь. А это куда опаснее. Я сжала колени под столом, чувствуя, как внутри поднимается знакомое напряжение. Не страх. Что-то другое. Что-то, что невозможно отвести взглядом. Как если бы тебя звали по имени — медленно, почти ласково, но с прицелом. Он сделал жест официанту. Без слов, без взгляда — просто лёгкое движение пальцев. Его слушались везде. Это тоже раздражало. И возбуждало. Зачем я снова думаю про это? — Итак, — он облокотился на стол, сцепив пальцы. — Сегодня ты не будешь говорить о морали, границах и терапевтической этике? — Только если ты не начнёшь обсуждать комплекс Электры. — Я приподняла бровь.— Хотя… не исключаю. Ты производишь впечатление человека, которому это нравится. — Мне нравится, когда умные женщины делают вид, что защищаются, — тихо сказал он. — Потому что чаще всего — они уже давно внутри огня. Они просто не признают, что им там нравится. Я почувствовала, как он меня ведёт. Медленно, терпеливо, без единого прикосновения — но ведёт. И что хуже всего — я позволяла. Задумалась, почему на нём нет галстука. Не держит ли он его под столом, чтобы связать. — Ты привык получать то, что хочешь? — спросила я. Он не ответил. Просто посмотрел на меня — долго. Потом сказал: — С тобой не получится. Пауза. — Именно поэтому я хочу именно тебя. Он заказал еду без моего согласия — как всегда: тёплый салат с морепродуктами, сыр, какой-то медленно тающий в бокале алкоголь. Всё было рассчитано — на язык, на аромат, на... сближение. Он даже не притворялся, что это случайность. — Ты ведь понимаешь, зачем я тебя зову, Одри? — сказал он, медленно обводя пальцем край бокала. — Это не игра. И не попытка соблазнить. Ты — не та, кого соблазняют. Ты та, кого вовлекают. — Серьёзно? — я чуть подалась вперед, заигрывая. — И каков у тебя уровень успеха с такими, как я? — А ты думаешь, я зову на ужин часто? — Я думаю, ты говоришь это всем. Он усмехнулся. — А ты думаешь, тебе помогает язвительность? — Его голос стал ниже. — Ты прячешься за ней, как за последней рубашкой. Но я тебя уже видел без неё. Он говорил не о теле. И всё же у меня по спине прошёл холодный дрожащий ток — будто я и правда была раздетой. Не телом. Тем, что не надевается — только скрывается. Телефон в сумочке завибрировал. Я не хотела смотреть. Но посмотрела. И, как назло, экран остался включённым слишком долго, и он тоже увидел имя. Кассиэль. Я разблокировала, быстро. Сообщение было коротким. Без приветствия. И именно поэтому — таким искренним. «Пожалуйста. Просто не забывай, кто он. Это не ревность. Это — просьба. Осторожнее.» Я ощущала, как лицо застыло. Ни боли, ни жалости — только резкий внутренний сдвиг. Как будто кто-то резко повернул ручку громкости — и внезапно тишина вокруг стала подозрительно громкой. Малек не спрашивал, кто это. Он знал. Конечно знал. — Они беспокоятся, — тихо сказал он, кладя вилку на край тарелки. — Они думают, что знают, кто я. Думают, что ты — слабее, чем кажешься. Или сильнее, чем есть. — А ты как думаешь? — Я посмотрела на него прямо. Не в глаза. В лицо. В человека, которого не могла расколоть. Он подался ближе. Его рука легла рядом с моей — не касаясь, но тепло уже ощущалось. — Я думаю, ты на грани. Думаешь… я не чувствую как ты дрожишь? Пауза. — А значит, ты вкуснее всех. Сердце пропустило удар. И не из-за фразы. А потому что я поверила. И потому что внутри всё хотело — не остановиться, а прыгнуть с края. Прыгнуть к нему в койку, чтобы он хорошенько вдолбился, закидывая ноги себе на плечи. — Молчишь? — спросил он. — Обдумываешь? Ты прекрасно понимаешь, чем закончится этот вечер. Главное не нервничай, иначе всё закончится очень быстро. Ты же этого не хочешь? — Тебе можно только помечтать! — Неужели? — Малек ухватил стул, на котором я сидела и одним рывком притянул к себе. — Будешь противится моим чарам? Синнер нагнулся и заправил выпавший локон, нагнулся и быстро лизнул шею, обводя языком узоры. Я смогла только охнуть. — Неужели мои чары не действуют? — прошептал он. — А мне кажется, то что ты впилась в подлокотник, уже о многом говорит. Я резко расслабила руки и положила их на колени. — Напиши своим коллегам, что у тебя всё хорошо. А то нагрянут, испортят вечер. Он отодвинулся, принялся сербать янтарный виски. Я молча взяла телефон и ответила Кассиэлю. — Это вино… чертовски плотное, — сказала я, отставляя бокал. — Почти как ты. Он чуть склонил голову, наблюдая за мной — лениво, с полуулыбкой. — Интересно. Это комплимент или попытка сбежать? — Это прелюдия, — ответила я, беря кусочек креветки вилкой. — К разрушению твоего самолюбия. Я медленно подвела вилку ко рту, чуть коснулась губ — и нарочно не спешила. Глаза Малека чуть сузились. Он заметил. Конечно. Я улыбнулась. Уверенно. — Ты флиртуешь со мной, потому что хочешь отвлечься от собственной паники? — тихо спросил он. — Или потому что уже чувствуешь, как я тебя распутываю? — Я просто играю, Малек. Я прикусила нижнюю губу. Он медленно откинулся на спинку стула. Его взгляд опустился — не на моё лицо. Ниже. Медленно, по траектории, которую я почувствовала всем телом. Долго смотрел на мой глубокий вырез. — Ты уверена, что умеешь играть, Одри? Он взял бокал, повернул его в пальцах. — Потому что я не тот, кто бросает фишки. Я — тот, кто забирает банк. Я наклонилась ближе. Настолько, что наши дыхания почти пересеклись. — А может, я просто тебя исследую. — Я провела пальцем по краю своего бокала. — Анализирую. Ты же любишь, когда женщины тебя читают, верно? Он молчал. Смотрел. Мгновение — и телефон на столе завибрировал. Он неохотно оторвался от меня. Посмотрел на экран, и бровь слегка приподнялась. Никаких эмоций — но я почувствовала: что-то изменилось. Он ответил. Голос стал холоднее, почти механический: — Да. ... — Она со мной. ... — Нет, не сейчас. ... — Через двадцать минут. Отправь адрес. Я молча наблюдала за ним, сохраняя на лице лёгкую полуухмылку. Но внутри всё стало чуть острее. Он положил телефон, взглянул на меня. — Есть предложение. Новое место. Теплее. Там меньше свечей — но больше настоящего. Шумно. Как у тебя в голове. — Слишком загадочно, — отозвалась я. — Ты хочешь, чтобы я испугалась? — Я хочу, чтобы ты перестала держать дистанцию. — Он говорил спокойно. — И почувствовала, что происходит, когда ты доверяешь тому, кого не можешь объяснить. Я взяла салфетку, аккуратно промокнула губы. — Я пойду. Я встала, глядя на него сверху. — Но только потому, что мне интересно, насколько глубоко ты закапываешь. Он встал медленно. Его рука едва коснулась моей талии — случайно, как бы между делом. Но это прикосновение жгло. — Осторожнее, Одри. Он наклонился к моему уху. Его дыхание — слишком близко. — Если начнёшь играть по-взрослому… выигрыш может оказаться неприлично дорогим.