Азартные тела

Казино не светилось неоном и не мелькало в путеводителях. Здесь не играли туристы. Здесь ставили на тех, кто уже всё проиграл — и всё равно продолжал. Шум был как пульс: приглушённый, глубокий, обволакивающий. Чипсы щёлкали по столам, как семечки. Смех был слишком громким, а взгляды — слишком откровенными. Идеальное место, чтобы исчезнуть — или показать себя. Малек провёл меня через центральный зал, почти не касаясь, но я чувствовала его рядом всей кожей. Он выглядел здесь чужим — но не потерянным. Скорее, как хозяин, который устал от гостей. — У тебя есть план? — спросила я, глядя на крутящиеся рулетки и мужчин в слишком дорогих костюмах. — Только один, — он склонился ближе. — Поставить тебя в ситуацию, где ты не сможешь отвести взгляд от себя. Он отстранился и, не поворачиваясь, добавил: — И, да. Я снял здесь президентский люкс. На всякий случай. Вдруг ты захочешь сбежать наверх. — Ты уверен, что не переоцениваешь себя? — Нет. Я просто хорошо умею чувствовать момент. Он подвёл меня к столу с блэкджеком. — Играешь? — спросил, взяв фишки. — Только если ставки — высокие, — сказала я, скрестив ноги и грациозно опускаясь на бархатный стул. — Отлично, — он щёлкнул пальцами, и дилер уже протягивал карты. — Тогда давай сыграем. Если я выиграю — ты говоришь мне одну вещь, которую держишь в секрете. — А если я? Он усмехнулся: — Тогда я сделаю тебе комплимент. Настоящий. Не пошлый. Почти искренний. — О, значит — невозможный. Я взяла карты, глядя на него поверх веера из козырей. — Принято. Игра шла быстро. Он выигрывал — и спрашивал о самом постыдном моменте в жизни. Я выигрывала — Малек говорил, что моё отчуждение пахнет сиренью. — Это не комплимент. — Это почти признание. Каждая ставка становилась интимнее, каждая карта — откровеннее. Людей становилось все больше. Вибрация. Телефон. Опять. Я посмотрела — раздражённо, резко. Рафаил… «Просто скажи, что ты в безопасности. Если ты не можешь говорить — пришли любой смайлик.» Меня прошибло. Не от страха. От того, что я почувствовала заботу, такую реальную и неловкую, что захотелось выдохнуть. Но я сжала зубы. Ответила: «Всё под контролем. Он предсказуем.» Отправив, сразу пожалела. Малек наклонился к моему телефону, не прося разрешения. Прочитал. Медленно. Пауза. Он поднял взгляд. — «Предсказуем»? Он чуть усмехнулся. Но взгляд стал на миг опасно тёмным. — Одри, тебе придётся запомнить: я предсказуем только тогда, когда мне это нужно. Я склонила голову, чуть скосив губы. — А ты, похоже, действительно веришь, что я могу потерять контроль. — Нет. Он откинулся на спинку кресла. — Я просто хочу увидеть, как ты будешь делать вид, что всё ещё держишь его, когда уже начнёшь тонуть. Я резко взяла бокал. Сделала глоток. — Я не из тех, кто тонет. Я — из тех, кто смотрит, как другие задыхаются. Он снова выложил карты. Туз. Дама. Блэкджек. — Именно поэтому я и выбрал тебя, — сказал он. — Потому что если уж кто и утопит меня — так это ты. Он подался ближе. Рука снова коснулась моей — едва-едва, как электрический разряд. Толпа сгущалась вокруг стола. Кубики танцевали по зелёному бархату, ставки выкрикивали на разных языках, а фишки летали как пули. Запахи: алкоголь, духи, кожа. Шум: удары костей, сдавленные крики, щёлканье фишек. А внутри этого хаоса — мы. Он взял меня за руку, не спрашивая, и повёл ближе к столу с кости. — Хочешь почувствовать, что значит настоящая удача? — спросил он, склонившись к моему уху. — Если она пахнет как твой парфюм, то, скорее всего, вызывает зависимость. Он остановился, чуть повернул меня лицом к столу, сам став позади. Я стояла прямо перед ним, как бы защищённая его телом, но чувствовала его каждой точкой позвоночника. — Ты кидаешь. Я подсказываю, — прошептал он, его голос — ниже, чем стоило бы в такой толпе. — Не бойся, я не кусаюсь. Пока. Он подал мне кубики — и положил руки на мои запястья, направляя. — Расслабь пальцы, Одри. Не контролируй всё. Позволь игре течь. Я медленно сжала кости. Его ладони остались на моих руках. — Ты звучишь как гуру по дыхательным практикам. — Я просто наблюдаю, как ты борешься с тем, чтобы не прижаться ко мне сильнее. Я бросила кости. Они покатились по столу — и выпали удачно. В толпе кто-то выругался, кто-то ахнул. Малек одобрительно выдохнул мне в шею. — Хорошо. Повтори. Меня заводят удачливые женщины. Я снова подняла кости. Его руки были всё ещё на мне — теперь чуть ниже. Он дышал медленно, глубоко, будто специально провоцировал. Тело за моей спиной — напряжённое, контролирующее. Как будто он играл мной, а не костьми. — Ты всегда так близко подходишь, когда кто-то выигрывает? — спросила я, повернув голову чуть вбок. — Только когда этот «кто-то» так красиво делает вид, что не чувствует моего бедра у себя сзади. Я на секунду замерла. Он не двигался. Между нами ничего не было, кроме одной тонкой ткани моего платья, которую Малек приподнял. Нас окружило столько людей, даже если бы я стояла голая, никто бы не заметил. Малек поднял платье так высоко и впился пальцами в мою задницу. Я не подала вид, но тело чуть дрогнуло. Не от испуга. Скорее от неожиданности. — Одри, — его голос стал мягче, — ты уверена, что всё ещё играешь? — А ты уверен, что не начал проигрывать? — Возможно. Но если и проигрывать, то так. Он провёл пальцами по коже — медленно, как будто запоминал на ощупь. — Ты такая чёткая. И одновременно — вся из дымки. Это… сводит с ума. Я бросила кости. Снова удачно. Малек прижал мои бедра к себе — резко. — Знаешь, ты как та ставка, которую никто не делает — слишком красивая, чтобы быть правдой. Так и хочется расстегнуть ширинку. — И всё же ты поставил. — Потому что я привык рисковать. Особенно, когда приз — такая женщина, которая не паникует, когда ощущает, как я стою у неё за спиной. Я обернулась. Наши лица оказались на несколько сантиметров друг от друга. Его рука теперь лежала на моей талии открыто. Толпа могла видеть, но никому не было дела — все были поглощены игрой. Кроме нас. Мы были в другой игре. — Малек, — сказала я тихо, — ты слишком уверен в себе. — Потому что я чувствую, как ты хочешь. Он посмотрел мне в глаза, и в этом взгляде не было ни наглости, ни угрозы. Только знание. Прожжённое, тихое, как клеймо. Малек придвинулся ещё ближе, он почти поцеловал меня. Я приоткрыла губы, но он отстранился. Я тоже. — И всё же интима не будет, Малек. Он улыбнулся. — Конечно нет. Пауза. — Пока ты так говоришь — и не может быть. — А ты умеешь ждать? — А ты умеешь понимать, что уже зашла слишком далеко, чтобы остановиться? Кости снова были в моей руке. Но сейчас — мы бросали не их. Люкс просторный, остеклённый с трёх сторон. С приглушённым золотым светом, тихим джазом в колонках и видом на ночной горизонт, мерцающий огнями. Всё было… неприлично роскошным. Как он. Малек вошёл первым, поставил бокал на тумбу у входа, как будто это был только мешающий аксессуар. Его движения были точными, вальяжными, и всё же в них чувствовалось что-то плотоядное, хищное, но как будто тело знало, что скоро ему позволят больше, чем просто шаги. Я стояла у окна, не разуваясь, не приближаясь. Он подошёл сзади. И уже не держал дистанцию. Его ладони легли на мои плечи — мягко, почти дружелюбно. И в то же время — невозможно интимно. Он не прижимался. Он просто был слишком близко. — Ты дрожишь, — прошептал он. — Это из-за меня? — Это из-за тебя, — сказала я. — Но не бойся. Я не упаду. — Одри. Он опустил руки ниже, обнимая меня за талию. — Ты уже в полёте. Просто пока ещё веришь, что стоишь на месте. Я хотела ответить — колко, резко, привычно. Но губы разомкнулись — и ничего не вышло. Он обернул меня лицом к себе. Его пальцы легко прошлись по моей шее, затем по ключицам — кончиками, как будто играл на чём-то хрупком и дорогом. Я смотрела в его глаза. Он в мои. И в этот момент стало страшно — но не от него. А от того, что я действительно хочу этого. Его. Его руки, его тело, его жар. Хочу почувствовать его так, чтобы исчезнуть хотя бы на одну ночь из себя. Телефон. Я резко отстранилась, разрывая зрительный контакт, подошла к креслу, где оставила сумочку, достала мобильный. Сообщение от Давида. «Ты жива?» Я застыла. Только тишина внутри головы. Я чувствовала, как позади он медленно подходит. Прошептал в шею: — Кто написал? — спросил он спокойно. Я повернулась. Медленно. Взгляд в его глазах был уже другим — ждущим. — Один из тех, кто всё ещё надеется, что я умею отказываться от того, чего хочу. — Ты ведь можешь уйти. Сейчас. Я не держу. Он говорил серьёзно. Без манипуляции. Без игры. Я посмотрела на него — долго. А потом — шаг вперёд. — Я хочу остаться. Не потому что ты прав. А потому что я устала быть правильной. Он поцеловал. Сначала — медленно. Его губы обжигали, он знал, как касаться, чтобы под кожей всё сворачивалось в горячий клубок. Я впилась в него руками. Ткань рубашки под пальцами. Его пальцы — уже на моей шее, потом на спине, потом ниже. Я выдохнула ему в губы: — Что ты со мной делаешь? Он сорвался в короткий смех, обжигая мне щёку. Мы отступали, сбрасывая всё: контроль, одежду, роль. Малек остался в одних брюках, я — только в трусиках. Я чувствовала, как он почти швыряет меня на кожаный диван, как будто укладывает пламя, которое вот-вот сгорит. Я так хотела стоять перед ним на коленях, и вот это случилось. Как послушная студентка: руки на коленях, голова поднята верх. Малек смотрит сверху вниз. — Я знаю, ты не забудешь, как я буду шептать тебе на ухо, как ты будешь выгибаться и просить снова. Я прикупила губу. — Каждый раз, когда ты прикусываешь губы, я думаю о том, как они будут смотреться на моем члене. — Малек… — Не надо так жалостливо стонать, — он расстегнул ремень, присел рядом. — Я не смогу забыться. Кончу раньше времени. — Ты свяжешь мне руки? — Нет, я застегну на твоей прекрасной шее. Бляшка зазвенела. Его руки — всюду. Он снова повёл меня на кожаный диван, плюхнется на него. Кожа под ним зарыпела. Он не толкал меня. Не тащил. Я покорно шла самостоятельно, предвкушая близость. Легко откинувшись, разметав руки на спинке, словно знал, что всё равно мне не убежать. Я смотрела на него, стоя между его колен. Свет отражался на его лице, на губах, на ключицах. Он был не только красив. Он был вызовом. — Ты хочешь, чтобы я была честной? — спросила я тихо. Он кивнул, глядя снизу вверх. В его глазах — огонь. — Я боюсь, что если сяду на колени — уже не встану. — Я боюсь, что если ты не присядешь — мне будет наплевать, что я обещал не торопить. Уголки моих губ дрогнули. — А я люблю, когда ты боишься. Он потянул за ремень. Медленно, чтобы он видел каждый изгиб, опустилась, заползая на него. Почувствовала, как кожа дивана под моими ладонями теплеет, и как Малек движется навстречу, обхватывая меня за бёдра, насаживая. — Вот так, — прошептал. — Ты теперь в моей игре, Одри. Без костей. Без карт. Только кожа — и твоя гордость. Я села на него, обхватив его бёдрами, чувствуя, как его тело уже готово. Он смотрел на меня снизу, руки держали за талию, крепко, жадно. Его дыхание стало хриплым, почти тяжелым. — Ты понятия не имеешь, как долго я ждал, чтобы вот так — ты, сверху. Смотришь на меня с этим своим "я всё знаю", а сама дрожишь. Прямо сейчас. Я наклонилась, провела языком от его шеи до уха. — Я дрожу, потому что ты подо мной. Не путай причины и следствия. Он выдохнул резко, его руки скользнули по моей спине, почти царапая ногтями. Я чувствовала, как его возбуждение нарастает, как он борется с собой, чтобы не перевернуть меня прямо сейчас. Он дернул за ремень, моё лицо было прямо возле его. — Я проиграю, — прошептал он. — Уже. Я приподнялась, грациозно, оседая на него плотнее. Почти вбиваясь. — Тогда проигрывай красиво. Он подался вперёд, одной рукой схватил за волосы, другой — прижал к себе. Губы, тела, дыхания — всё смешалось. Он двигался медленно, почти сдержанно, пока я не стиснула его бёдра ногами, заставляя быстрее. — Одри… — его голос сорвался. — Это... — я выдохнула ему в ухо, облизывая мочку. — То, что ты не заслужил. — Но всё равно получаешь. Он резко поднялся, прижимая меня к себе, и наш поцелуй стал диким — уже не ласкающим, а требующим. Малек поднял меня на руки, я обхватила его ногами. Он положил на диван, навис сверху, не вынимая из меня член. — Закинь ноги! Мои ногти оставляли следы на его плечах, он рвался ко мне, как будто я — последний глоток воздуха. Я задыхалась. Он — тоже. Когда я закричала — не от боли, от силы — он закрыл мне рот поцелуем. И мы шли глубже. Громче. Жестче. Кожа дивана под нами скрипела, как будто не справлялась с этим. А мы справлялись. С каждым движением. С каждым звуком. С каждым ударом сердца. Мы переместились на кровать. Я снова была на нём. Глубоко. Влажно. Каждое его движение отзывалось у меня где-то между сердцем и лопатками, вибрируя под рёбрами. Мы дышали так, как будто это были не вдохи — а срывы масок. Я запрокинула голову, его губы обхватили мой сосок, горячо, болезненно. Я ахнула — и он тут же прикусил, будто наказывает за звук. И в этот момент — звонок. Где-то на столике. Навязчивый. Настойчивый. Режущий момент на две половины. Я дёрнулась. Он не отпустил. — Игнорируй, — прошипела я, сжимая его плечи. — Не могу. — Его голос был всё ещё хриплым, но спокойным. — Это начальство. Он вытянул руку, нащупал телефон, глядя при этом мне в глаза. На экране было имя: Микаэль. — Возьми. — Он нажал на вызов, затем протянул трубку мне. — Говори с ним. Сейчас. Я замерла. — Ты с ума сошёл? — Да. — Он двинулся внутри меня. Медленно. Глубоко. — Но ты тоже. Так что отвечай. Я схватила трубку, успев выровнять дыхание, насколько могла. — Алло? — голос вышел ниже обычного, почти шепотом. Малек в этот момент вошёл снова, чуть резче. Будто специально. Слово "алло" сорвалось с придыханием, я чуть прикусила губу. — Одри? — голос Микаэля, сдержанный, спокойный. — Надеюсь, не отвлекаю. Малек смотрел мне в глаза и держал за бёдра. — Нет, всё нормально, — прохрипела я. — Ты где? Толчок. Я чуть не выронила телефон. — В городе. Я… со знакомым. Он двигался. Не спеша. Методично. Словно знал ритм, при котором я не могла закричать, но и не могла говорить ровно. — Знакомым? — пауза. — Не с Синнером? Я зажмурилась. Малек провёл ладонью по моей груди, наклонился и прошептал: — Скажи, что да. Я выдохнула: — Да. Микаэль замолчал. Я чувствовала, как напряжение пульсирует у меня внизу. Малек тем временем добавил глубины и темпа. Я всхлипнула, отведя трубку от губ на секунду. — Всё в порядке? — голос начальника потемнел. — Да. Просто… — Малек прикусил мне плечо. — …сложно сосредоточиться. Он улыбался. Мне. Себе. Он знал, что делает со мной. — Хорошо. Завтра нужна будешь с утра. Ранний осмотр. Будь в форме, Одри. — Конечно. — Отдохни. И подумай, с кем тратишь ночи. Некоторые связи… оборачиваются потерями. Клик. Звонок закончился. Я уронила телефон на подушку рядом. Смотрела на Малека — в ярости, в возбуждении, в падении. — Ты… — Я не закончила. Он уже прижал меня к себе и начал двигаться с тем ритмом, которого я просила, не прося. — Я что? — Его дыхание стало сбивчивым. — Я просто дал тебе шанс быть настоящей. — Ты дал мне шанс — обнажиться. — Нет, Одри, — прошептал он, целуя мою шею. — Ты сама захотела быть голой. И уязвимой. Передо мной. На вызове. Перед миром. Мы больше не говорили. И всё понимали. После звонка его движения стали другими. Жаднее. Глубже. Настойчивее. Он больше не держал ритм ради игры. Теперь он требовал. Как будто звонок сорвал тормоза — и то, что между нами копилось столько времени, должно было быть сожжено в одночасье. Мои бёдра уже не слушались. Шея горела от его поцелуев — тёплых, влажных, грубых. Ремень слегка натерла нежную кожу. Он оставлял следы — всюду, как подписи. Их было бы не скрыть ни под каким платьями. Но я не собиралась скрывать. Он поднял меня, как будто я весила ничего — и усадил обратно, поднимая мои руки вверх, удерживая запястья одной рукой. Вторая — скользнула вниз, между нами. Когда его пальцы нашли меня — внутри — я выгнулась, как будто меня ударило током. — Слишком, — выдохнула я, захлёбываясь. — Нет, Одри. Он приблизился, смотря прямо в глаза. — Это просто ровно столько, сколько ты всегда отрицала. Он прижал губы к моей щеке. — Ты могла выбрать любого. Но выбрала того, кто заставляет тебя терять лицо. Он вошёл снова. Я прикусывала губу — сильно, почти до крови, но не стонать уже не получалось. Он наблюдал за этим. За каждым звуком. Каждым сокращением. Каждой дрожью. — Скажи это, — прошептал он. — Что? Он снова вошёл. Жестче. — Скажи, что хочешь меня. Я мотнула головой. Он снова. — Одри, скажи. Я не собиралась сдаваться. — Ты преувеличиваешь свои умения. — Скажи. — Хочу. — Громче. — Хочу тебя, чёрт тебя подери! Он усмехнулся — и сломался вместе со мной. Теперь мы оба — не играли. Он наклонился ко мне, прижимая грудью, нашептывая в шею слова, которых я не разобрала. Их глушил шум крови в ушах, стон, хрип, взрыв внутри. И когда я обняла его крепче, прижав лицо к его шее — мне показалось, что я больше не знаю себя. Я не была Одри. Не была оценщиком. Не была психологом. Не была дочерью пастора. Я была женщиной, которая позволила себе упасть — и в этом обрела свободу. Малек выдохнул в мою шею, задержался во мне ещё несколько секунд. Потом откинулся на спинку дивана, смахивая влажные пряди с моего лба. Мы молчали. Только кожа. Только дыхание. Только мир, который замолчал вокруг. Потом — я медленно встала. Тело ломило. Внутри тихо. Он смотрел, как я подбираю рубашку его с пола. — Куда? — В душ. Иначе утром у меня на шее будет крест из засосов, а коллеги и так меня хотят предать анафеме. Он усмехнулся, не двигаясь. — Одри… Я обернулась. Он сидел, разметавшись на кожаном диване, разрушенный и довольный, с этой своей нахальной улыбкой. — Я тебя не приручил. Я тебя раздел. Я молча ушла в душ, закрывая за собой дверь. Но вода не смыла то, что было внутри. Я этого чертовски хотела. И я получила желаемое.