Шепот в пустоту

      Прошло еще два месяца, погода сильно изменилась. Дожди стали все чаще, море холоднее. Но в ясные деньки они ездили по пустырям Иден Прайм изучая руины. Какие-то ей даже удавалось активировать. Они все также делили кровать. В качестве компромисса Феникс постелила между ними свернутое в колбасу одеяло. Она переживала что каждую ночь он боится уснуть потревожив ее сон. Ближе они не стали, но и дальше тоже.       Существуя бок о бок она привыкала не вздрагивать если он подходил слишком близко.       — Ты не вытираешь голову, смотри сколько воды — Джеймс указал на пол на кухне и лужи которые оставались от волос и не вытертых ног.       — Вода высох… — в момент когда Феникс собиралась сесть она наступила в одну из лужиц, что остались, Джеймс, испугавшись, схватил ее, но и сам потерял равновесие. Он держал ее через чур крепко, так что они вместе оказались на полу. Он на спине, а она сверху.       Он держал ее руки слишком сильно, а от удара не сразу понял что произошло. Она вырвалась с неестественной силой и отпрянув забилась в угол. Огромные аметистовые глаза были наполнены ужасом и слезами. Она закрыла уши и прижала ноги. Голос, голос этого ублюдка в ее голове: «Вот так шлюха, чувствуешь.» Звук дождя за окном, напомнил звук шокера, мышцы свело «Пой пташка пой». Она закричала пытаясь перебить мысли.       — Эй… эй… это всего лишь я… и я идиот… Фэн… никого нет… слышишь… это я… — Он хотел ее обнять, но она сжималась так сильно как никогда до этого. В ее глазах был не он, она снова вернулась в камеру пыток. Закрыв глаза она продолжала кричать.       Выдохнувшись она уснула в углу на кухне так и не тронувшись с места, обнимая ноги и покачиваясь.       Вега связался с Чаквас. Описал ситуацию. В ответ получил, что такие травмы не уходят быстро и триггером может стать что угодно.       — Я могу приехать, если нужна помощь — Чаквас звучала так словно уже собирает вещи — Если снова войдет в ступор, сразу сообщи я немедленно приеду.       — Пока не нужно, я продолжу наблюдать, посмотрим когда проснется — его руки тряслись, он хотел спасти от падения, а вместо этого зашвырнул ее в ад.       — Джеймс, не вини себя, это последнее, что нужно делать! Если ты не прекратишь, я приеду к тебе, а не к ней! — Доктор говорила серьезно — Близким людям тяжело жить с такими травмами, но винить себя последнее, что ты должен делать. Она видя твои терзания может прийти к неверным решениям, и тогда ты точно потеряешь ее.       — Спасибо док… Я учту, конец связи — он отключил канал.       Ударив себя по щекам нашел тряпку и вытер воду на кухне. Она так и сидела обняв ноги и уткнувшись лицом в колени. Во сне плечи расслабились, хотя руки все еще цеплялись за ноги.              Он заварил себе кофе, и пил украдкой посматривая на девушку в углу. Она зашевелилась.       — Прости… — ее голос был шепотом, сквозь дождь за окном почти не слышно. — Я испугалась и снова этот мерзкий, — она быстро задышала, словно приближался новый приступ, обняла ноги не поднимая головы.       — Тут его нет, он мертв, мне нужно было отпустить твои руки, а теперь я оставил синяки — он старался погасить боль в голосе, но чувство беспомощности брало верх. — Будь со мной, не отвлекайся на голоса… Я тут…       — Я… Мне нужно, голова кружится… — она не поднимала глаз, не говоря о том, что просидела так больше десяти часов.       — Если позволишь, то я донесу тебя, или помогу встать. — Вега знал ответ, но все равно продолжал предлагать.       Она покачала головой. Тогда он ослабив крышку поставил ей бутылку с ее смесью. Времени прошло много и ей пора было есть. Он отошел у другой конец кухни, он всегда так делал если пугал ее. Она неуверенно встала, но бутылку не взяла, как бы случайно уронив. Феникс прошла в комнату и в этот раз закрыла дверь.       Фэн снова ускользала от него. По ее просьбе он спал в другой комнате. Она вновь стала отказываться от смеси. Делала вид что пьет, но он знал что она выливает ее. Он слышал. Феникс совсем перестала говорить, лицо осунулось, даже от своего любимого кофе она полностью отказывалась.       Спустя почти неделю, вечером они сидели на кухне она крутила в руках чашку с кофе ни разу к ней не притронувшись. Вега варил бульон его терпение заканчивалось, он уже более настойчиво умолял ее поесть.       — Я прошу тебя, ешь… Две ложки всего… — он налил бульон в маленькую тарелку и поставил перед ней положив чайную ложку. — Чуть-чуть.       — Нет — она сказала это впервые за долгое время упрямо и четко.       — Фэн, без еды ты… — он осекся.       — Не хочу — ее голос стал резче, он понимал она осознанно это делает.       — Хоть ложку — он почти умолял.       — Зачем, Джеймс? Зачем все это? Я мусор, сломанная кукла. Они сделали это со мной. Осквернили, сломали. Даже когда я смогу снова дышать — не боясь, без боли. Что тогда? У нас не будет с тобой долго и счастливо. Я бесполезна! Уходи!       — Мне плевать — он приблизился к ней, к ее лицу.       Она фыркнула. Отвернулась.       — Ты должен!       — Почему? — он не отступал, выжидающе смотрел требуя ответа, рука безвольно сжималась в кулак.       — Ты заслуживаешь большего — она осмотрела себя, выпирающие кости, синяки под глазами, тощие руки — Чем я…       Он не ответил, он устал бороться с ее упертостью, он устал от всего что происходило, в этот момент он пытался оставить ее рядом. Он хотел чтобы она дышала, но устал боятся. Взяв ее за руку он прижал губы к ее ладони, к ключице, к уголку рта.       — Ты не мусор — он прошептал ей на ухо       Она отодвинулась и отвернулась, пытаясь вырвать свою руку, зрачки расширились, она начинала паниковать.       — Доказательства?       — Ты дышишь.       — Этого мало.       Он взял ее за подбородок заставив смотреть в глаза:       — Ты смотришь на меня.       — И что? — ее голос почти срывался       — И чувствуешь… — он поцеловал ее в губы, нежно без требований, без надежды на ответ. Феникс замерла       «Почему, почему он, что он делает?!»       Его губы были теплыми, твердыми, реальными       — Тебе это не нужно — она отстранилась, уже настойчивее       — Мне нужна ты, все без остатка       — Я не могу тебе ничего дать — она сама положила руку на его щеку       — Ты уже даешь, — он поцеловал ее шрам на запястье       Она сжала зубы, но его руки упрямо держали ее. В этом его упрямстве было что-то, что заставляло ее сердце биться быстрее, но уже не от страха.              Он притянул ее ближе. Его пальцы нежно скользнули по талии, ощущая каждое ребро, каждый изгиб, который раньше был плавным, а теперь стал угловатым, острым. Он чувствовал, как её тело напряжено, как она вся — один сплошной оголенный нерв.       Внезапно напряжение разом ушло. Сила окончательно оставила её. Голова тяжело и бессильно упала ему на плечо, а сжатые до белизны костяшек пальцы разжались. Кончики её ладней едва коснулись его запястья — нежно, как перо, — словно проверяя, реально ли его прикосновение, и в конечном счёте, признавая его право быть здесь, она полностью безоговорочно сдалась       Он почувствовал эту тихую капитуляцию всем своим существом — по внезапной тяжести её тела на нём, по этому призрачному, крошечному касанию, которое значило больше, чем все слова на свете.       — Хорошо, — прошептал он ей в волосы, его голос стал тише и глубже. — Всё хорошо… Я тут.       И только тогда, не дожидаясь других слов, которых уже не могло последовать, он поднял её и посадил на край стола, и его губы снова нашли ее. Сначала лоб, затем веки, закрытые дрожащие от его прикосновений.       — Я не прошу тебя быть сильной — Целуя он шептал ей — не прошу быть целой или красивой. — Губами он поймал ее слезу на щеке — Я прошу тебя просто быть…       Феникс напряглась. Что-то внутри словно надломилось, та часть ее, что долго была скована льдом, дрогнула. Ее пальцы сжали футболку на его плечах. И тогда…       Она поцеловала его в ответ. Сначала неуверенно почти боязно. Потом сильнее, отчаяннее, будто пытаясь через этот контакт передать все, что не могла сказать словами. Ее дыхание сбилось, тело напряглось, на мгновение — старый страх и привычка отступать. Но Джеймс прижал ее к себе, его руки теплыми ладонями легли на ее спину.       — Не думай — прошептал ей в губы — просто будь со мной       Она ногами обвила его бедра, пальцы впились в плечи, когда он поднял ее со стола. Губы не размыкались ни на секунду. Ее поцелуй стал жадным, требовательным, как будто она пыталась через него вдохнуть жизнь в свое изможденное тело.       Вега нёс её по коридору, не торопясь, останавливаясь у каждой стены, чтобы прижать её спиной к холодной поверхности, дать ей почувствовать контраст, его жара и остывающих стен.       Переступив порог комнаты, дверь закрылась с глухим щелчком, отсекая прошлое. Джеймс не отпускал ее ни на секунду, его руки горячие и уверенные обхватывали ее талию, пока ее собственные пальцы впивались в его плечи, так крепко будто боялись что он исчезнет.       Воздух уплотнился, он наполнился трепетным ожиданием и страхом. Он прижал ее к стене, чувствуя как ее сердце колотится о его грудь — бешено, испуганно.       — Не думай… — его голос звучал твердо, без намека на дрожь — оставайся со мной…       Первой коснулась пола её кофта. Он стягивал её медленно, давая ткани скользить, обнажая бледные, почти фарфоровые плечи, оставляя мурашки на своём пути. Его грубые пальцы задержались на рёбрах, слишком сильно проступающих под тонким слоем кожи. В этом прикосновении была вся его боль за неё, вся нежность, на которую он был способен. Его дыхание стало глубже, но руки не дрогнули.       — Будь со мной… — прозвучало мягко, но непререкаемо. Он видел, как её большие аметистовые глаза начали тускнеть, уходя в себя, погружаясь в бездну, откуда её так сложно было вытянуть. Он прикоснулся кончиками пальцев к ее виску очертив контур ее лица до подбородка, она подняла ресницы, положив свою ладонь на его руку.       — Со мной… только здесь…       Внезапно её тело окаменело, дыхание остановилось. Сердце пропустило удар, она смотрела сквозь него остекленевшим взглядом.       — Нет! — его голос прозвучал резко, как пощечина, но руки оставались мягкими. — Возвращайся ко мне. Сейчас!       Его губы обожгли шею влажным горячим поцелуем, заставив её вздрогнуть. Она заморгала, и в потухших глазах мелькнула искра осознания.       — Дыши со мной… — Он сделал глубокий вдох рядом с её лицом, словно пытаясь вдохнуть в неё жизнь, вытянуть с воздухом весь её ужас. Её грудь с судорожным всхлипом поднялась, наполнилась воздухом. — Хорошо. Вот так. Со мной…       Брюки легко соскользнули с её узких бёдер. Он опустился перед ней на колени, его прикосновения были уверенными, не оставляющими места страху. Поднимаясь вдоль ноги, целуя внутреннюю сторону бедра, он словно запечатывал её в настоящем, закрепляя каждую частичку здесь и сейчас.       — Mi pequeña diosa… — шёпотом касалось её кожи, и его низкий голос становился бархатным. — Чувствуй только меня. Мои руки.       Когда он поднялся, сбрасывая одним плавным движением свою футболку, их тела соприкоснулись полностью. Её хрупкая, истощённая фигура почти исчезла в его объятиях на фоне крупного телосложения и широких плеч. Он прижимал её к себе, ощущая, как напряжение постепенно тает под его ладонями. Она позволила ему вести себя к кровати, её шаги были неуверенными, но послушными.       В момент, когда её спина коснулась прохладных простыней, тень снова поползла в её взгляде. Но он был неумолим.       — Смотри на меня, — приказал он, занимая место над ней. Его тёмные, почти чёрные глаза стали спасательным кругом в бушующем океане боли, а ровное дыхание — нитью, за которую можно было уцепиться. — Я твоя реальность. Только я.       Её ладонь, лёгкая и невесомая, как паутинка, коснулась его груди. Он замер, позволяя ей исследовать, вспоминать каждый сантиметр. Она остановилась там, где под её пальцами билось его сердце, прислушиваясь и подстраивая свой ритм под его.       Прижав её руку плотнее, он покрывал её тело поцелуями. Каждый из них был точным, лишёнными суеты. Его губы находили шрамы — не задерживаясь на них с жалостью, а принимая, как часть её. Длинный, грубый след под левой грудью, сеть мелких порезов на боках… Его шёпот звучал с каждым прикосновением губ.       — Ты здесь. Со мной.       Он чувствовал, как под его ладонями оживает её кожа, и когда взгляд полностью прояснился, отразив его лицо, он позволил себе улыбнуться.       Она слышала его голос, как сквозь толщу воды, и шла на него, цепляясь за реальность в каждом его движении. Всё её существо плавилось от влажных касаний его губ, от жара его дыхания. Она резко обхватила его бёдра ногами, притянув ближе, и он ощутил, как его спина застыла в напряженной дуге, плечи задрожали от усилия, чтобы удержаться на локтях, не давя на её хрупкость.       — Mi reina… — его шёпот оседал на её коже тёплыми облаками. — Mi amor…       Его пальцы скользнули ниже, обнаруживая её готовность. Он целовал её, пока она не застонала, пока тело не затрепетало под его ладонями. И только тогда, убедившись, что она с ним, здесь и сейчас, он вошёл с бесконечной бережностью, чувствуя, как каждая её частичка обнимает его, принимает. Движение было медленным, почти невыносимым для них обоих, но он не спешил, давая ей время ощутить, привыкнуть, вспомнить.       Мощная фигура, привыкшая к грубой силе, теперь двигалась с почти неузнаваемой мягкостью, подчиняясь новому, трепетному ритму.       Его ладонь, жесткая от оружия, полностью накрыла её крошечную кисть, и в этом контрасте было что-то бесконечно трогательное. Но когда её пальцы слабо сжали его в ответ, он понял — она не боится. Не сейчас.       — Не останавливайся… — её шёпот был едва слышен, но для него прозвучал громче любого приказа.       Он замер, чувствуя, как её тело отзывается на него вибрацией каждой клеточки. Их дыхание слилось в унисон. Когда он отстранился, чтобы не давить весом, её ноги с внезапной силой сомкнулись у него за спиной, пятки впились в поясницу.       — Я… выдержу, — прошептала она, и в её глазах, всегда таких отстранённых, теперь горело живое пламя.       Его руки скользнули под её спину, бережно перевернули — теперь она над ним, и её тёмно-фиолетовые волосы рассыпались по плечам, касаясь его груди. Этот новый ракурс открывал иные грани их близости. Его ладони легли на бёдра, не сковывая, а лишь направляя, позволяя ей найти свой ритм.       Они двигались медленно, словно боясь пропустить хоть один момент этого воссоединения. Каждое прикосновение, каждый вздох, каждый стук сердца — всё складывалось в сложную, прекрасную музыку двух тел, снова учащихся гармонии.       Её спина выгнулась, когда его губы снова коснулись длинного шрама под левой грудью. Он целовал его с нежностью, будто хотел стереть саму память о боли. В ответ её пальцы вплелись в его коротко стриженые волосы — не цепко, а бережно, как будто боясь спугнуть этот хрупкий момент.              Их движения постепенно находили общий ритм — уже не робкие, но всё ещё осторожные. Когда волна накрыла её, он почувствовал это всем существом — по дрожи, прокатившейся по её тонкому телу, по прерывистому стону, по тому, как пальцы вцепились в его плечи.       Только тогда, убедившись, что она не ускользнёт, не испугается, он позволил себе отпустить последние оковы контроля. Их тела наконец слились воедино, в совершенном, окончательном аккорде.       Она обессилено опустилась на него, лёгкая как перышко. Его руки обвивали, прижимая так, словно хотели навсегда впитать в себя её тепло, вжать в себя её хрупкие формы.       В тишине комнаты теперь слышалось только их синхронное дыхание.       За окном, сквозь полуприкрытые шторы, пробивались первые лучи рассвета, касаясь её фиолетовых волос, лежащих на его груди.

***

      Неестественно теплое солнце, светящее через окно согревало так, словно вернулось лето, проснувшись она зажмурилась ослепленная яркими лучами. Под одеялом становилось жарко. Феникс выспалась, мышцы ныли, а по всему телу разливалась слабость, приятная, как после долгой тренировки. Повернувшись, она уперлась лицом в голую грудь Джеймса. Его дыхание было ровным, кажется, сегодня и он спал спокойнее обычного, и даже не отреагировал на то, что она ерзала рядом.       Мысли начали роиться как надоедливые мухи: «Что он подумает, когда проснется?» Дыхание сбилось, она искала куда деть руки и глаза. Она напугалась, не потому что он так близко — она боялась того, как он будет на нее смотреть. С жалостью? С ожиданием, что теперь всё волшебным образом исправилось? А может, с разочарованием, вспомнив, с кем он на самом деле делит постель? Сломанной вещью, которую пытался починить.       Она задержалась еще на мгновение, впитывая его тепло, запах его кожи — смесь чистого пота и чего-то неуловимо своего. Это был запах безопасности. Но затем страх снова сжал горло. Она должна была уйти, пока он не проснулся. Пока не пришлось встречать его взгляд и искать в нем ответы на его немые вопросы.       Осторожно переведя дыхание, она приподнялась, стараясь не потревожить тяжелую руку, лежавшую у нее на талии. Прохладный воздух комнаты коснулся кожи, и она почувствовала себя внезапно уязвимой. Не физически — а так, будто с нее содрали все защитные слои, оставив оголенные нервы.       Она не пошла к своей полке с привычными, черными кофтами и длинными рукавами. Вместо этого пальцы нащупали в тумбочке ее старую рубашку в клетку — мягкую, свободную. Из-за того, что она сильно исхудала, ткань безвольно свисала с плеч, а широкий воротник съехал, частично обнажая ключицу.       На бледной коже у самого края темнел свежий, едва проступивший засос — немое напоминание о страсти и близости прошлой ночи. Она машинально провела пальцами по этому пятну, чувствуя странную смесь стыда и собственнического чувства. Эта рубашка была не укрытием, как раньше. Теперь она была просто одеждой, которая сидела на ней слишком свободно, как на вешалке, напоминая о том, как много она потеряла и как медленно возвращается к своей прежней форме.       Пижамные штаны оказались на удивление легкими и удобными, не давя на талию. В глубине ее пальцы наткнулись на что-то плюшевое. Теплые тапочки в виде милых огромных зайцев — глупый, трогательный подарок Каэлы, который она никогда не решалась носить, считая их слишком несерьезными для себя прежней. Ее руки сжали мягкий материал. Сегодня вся ее экипировка которую она прятала отдельно, казалась уместной       На цыпочках она выскользнула из комнаты и закрыла за собой дверь, не оборачиваясь.       На кухне царила утренняя тишина. Она двигалась на автомате: вставила капсулу в кофеварку, поставила под носик большую кружку. Нажала кнопку. Аппарат гудел, а потом раздался долгожданный звук — первый всплеск горячего кофе, ударивший о дно керамики. Ш-ш-ш… кап-кап-кап…       Она замерла, завороженная этим ритмичным, простым звуком. Кап-кап-кап. Она сосредоточилась на нем, впиваясь в него взглядом, цепляясь за него, как за якорь, стараясь не дать воспоминаниям о чужих грубых руках и голосах снова заполонить сознание. Кап-кап-кап. Это был звук здесь и сейчас. Звук нормальности, которую она пыталась украсть у этого утра.       Пока машина мерно наливала напиток, она уперлась руками в столешницу и уставилась в окно, не видя ничего. Ногти правой руки принялись методично обдирать заусенец на большом пальце левой, пока не выступила крошечная капля крови. Физическая боль была проще. Ее можно было локализовать и понять.       «Что я скажу ему? Спасибо? Прости?» Слова казались пустыми и фальшивыми. «Ты должен был уйти. Ты должен был понять, что я уже не смогу… что я не…»       Тихий щелчок кофеварки, сигнализирующий об окончании цикла, вернул ее в реальность. Она взяла кружку, добавила сливок — густых, жирных, почти как раньше. Почти.       Она стояла, сжимая теплую керамику в обеих ладонях, но не пила. Просто смотрела, как кремовые разводы расходятся в черной глади, создавая причудливые мраморные узоры. Это было похоже на нее — попытка чего-то светлого и нежного раствориться в чем-то темном и горьком, чтобы хоть как-то смягчить горечь.       Фэн слышала каждый скрип половиц в доме, прислушиваясь к звукам из спальни. Готовая в любой момент отпрянуть, исчезнуть, снова надеть маску безразличия. Ночь была прорывом, но утро было проверкой. И она до сих пор не знала, выдержит ли она это испытание. Выдержит ли оно ее — эту новую, хрупкую надежду, что была такой же нежной, как пенка на ее кофе, и так же легко могла лопнуть.

***

      Джеймс проснулся от тишины и пустоты в постели. Пространство рядом с ним остыло, и его рука легла на простыню, где еще хранилось легкое углубление от ее тела. Мгновенная, острая тревога кольнула его под ребро — не ушла ли она? Не случилось ли чего?       Он прислушался. В доме было тихо, но не пусто. И сквозь эту тишину он уловил едва слышный, знакомый аромат кофе.       Сбросив одеяло, он натянул первые попавшиеся под руку штаны и босиком, стараясь не скрипеть половицами, вышел из комнаты и спустился вниз.       Он замер в дверном проеме, наблюдая за ней.       Она стояла у столешницы, застывшая, как статуя, с неподвижным взглядом, устремленным в окно. В руках она сжимала большую кружку, из которой не сделала ни глотка. Этот образ был настолько странным и несопоставимым с ее характером, что Джеймс на секунду опешил. На ней висела ее же собственная рубашка в клетку, слишком просторная теперь, делающая ее еще более хрупкой. Под ней виднелись пижамные штанишки с какими-то мелкими, нежными цветочками. А на ногах красовались самые нелепые и огромные пушистые тапки-зайцы. Он даже не догадывался, что подобные вещи могут существовать в ее гардеробе, всегда состоявшем из строгих линий и темных тонов.       Растрепанные фиолетовые волосы и широкий ворот, сползший и открывавший бледную ключицу с темным следом его вчерашней страсти, завершали картину такой уязвимой, почти детской беспомощности, что у него сжалось сердце.       Первым порывом был страх. Все ли в порядке? Не унесло ли ее снова в тот темный уголок памяти, откуда он с таким трудом ее выманивал?       Но затем его взгляд скользнул по деталям, и тревога медленно отступила, уступая место чему-то теплому и тихому. Он не удержался и тихо улыбнулся.       Она выглядела так… по-домашнему. Такой непричесанной и настоящей. Этот нелепый, мягкий наряд был полным антиподом той собранной, идеальной, отгороженной Феникс, которую он знал все эти месяцы. И даже ее отсутствующий взгляд был иным. На ее лице не было гримасы ужаса или боли. Черты были расслаблены, губы чуть тронуты задумчивой грустью. Она была не в кошмаре. Она была просто очень далеко — возможно, в воспоминаниях о той ночи, возможно, в попытке осмыслить то, что между ними произошло.       Он сделал осторожный шаг вперед, намеренно шаркнув босой ногой по полу, чтобы не напугать ее внезапным появлением.       — Место занято? — тихо спросил он, его голос прозвучал немного хрипло от сна. — Или кофе только для избранных?       Она в ответ чуть вздрогнула, словно возвращаясь из очень далекого путешествия, и неуверенно повернулась к нему. Взгляд ее скользнул по его лицу и тут же ушел в сторону, словно ей было стыдно встретиться с ним глазами. Она словно осознала всю нелепость и уязвимость своего вида.       Почувствовав, что кофе в ее руках уже давно остыл, она резко развернулась к раковине и вылила его одним движением, словно избавляясь от улики. Затем принялась торопливо мыть кружку, смывая каждую каплю, тщательно вытирая ее насухо и ставя обратно в шкаф. Ее движения были резкими, почти механическими. Она достала новую капсулу, поставила его кружку, запустила кофеварку. Потом схватила тряпку, чтобы протереть столешницу, и направилась к холодильнику, чтобы убрать сливки — она лихорадочно старалась стереть все следы своего недолгого присутствия на кухне, вернуть всему стерильный, нетронутый вид.       Джеймс мягко подошел к ней и осторожно остановил ее руку, которая уже тянулась к пачке сливок. Ее пальцы под его ладонью были холодными и напряженными.       — Фэн, — тихо сказал он, заставляя ее наконец поднять на него взгляд. В ее аметистовых глазах плескалась целая буря — смущение, страх, остатки той далекой задумчивости. — Ты в порядке?       Она замерла, словно пойманная на месте преступления. Губы ее дрогнули, пытаясь сформировать слово «да» или «нормально», но звук так и не родился. Вместо этого она лишь бессильно покачала головой, и в этом жесте было столько растерянности и боли, что ему снова захотелось обнять ее и не отпускать.       — Не надо ничего убирать, — его голос прозвучал мягко, но настойчиво. — Не прячься. Останься здесь, со мной. Пожалуйста.       Он не отпускал ее руку, и это прикосновение было не цепью, а спасательным кругом — попыткой удержать ее в настоящем, не дать снова утонуть в хаосе мыслей и страхов.       Он попытался разрядить обстановку.       — Ты так и не позавтракала, — тихо сказал он. — Давай я что-нибудь приготовлю.       Она задумалась, возвращаясь в реальность. Взгляд стал более осознанным.       — Может, сегодня я? — ее голос прозвучал тихо, но четко. — Ты опять все сожжешь…       Улыбки не последовало, но она развернулась и нажала почти незаметную кнопку на стене за холодильником. Раздался легкий щелчок, и в полу бесшумно открылся люк. Она спустилась вниз, в прохладный подвал-кладовую. Спустя пару минут она поднялась обратно, держа в руках упаковку бекона, яйца и хлеб для тостов.       Джеймс молча наблюдал, прислонившись к дверному косяку. Она двигалась по кухне неторопливо, почти ритуально. Включила плиту, разогрела сковороду. Шипение бекона и аромат поджаристого хлеба постепенно вытеснили запах кофе. Она не суетилась, каждое ее движение было выверенным и экономичным, лишенным суеты. Она готовила так, словно выполняла точный расчет за терминалами на работе — без эмоций, с максимальной эффективностью.       Вскоре на тарелке перед ним оказалась аккуратная порция: хрустящий бекон, яичница-глазунья с идеально сохранившимся желтком и золотистый тост. Она уже тянулась за тряпкой, чтобы протереть блестящую от капель масла поверхность плиты, когда он мягко остановил ее.       — Фэн, — он взял ее за запястье, нежно повел к столу и усадил на стул рядом с собой. — Остановись. Просто посиди со мной.       Она не сопротивлялась, позволив усадить себя. Он начал есть, стараясь не проявлять излишнего энтузиазма, но и не скрывая, что еда ему нравится. Хруст бекона, аромат свежего тоста — он наслаждался каждым кусочком, погружаясь в простые утренние ощущения.       Фэнриа сидела неподвижно, положив руки на колени, и смотрела куда-то в пространство рядом с его плечом. Ее взгляд был отсутствующим, но тело больше не было напряжено готовностью к бегству.       Не глядя на нее, почти не задумываясь, он отломил небольшой кусочек хрустящего тоста с краешка своей тарелки и молча протянул ей. Он не настаивал, не смотрел на нее с ожиданием — просто предложил, оставив выбор за ней, готовый в любой момент убрать руку, если она отпрянет.       Фэн замерла, глядя на этот золотистый ломтик. Прошло несколько томительных секунд. Затем ее пальцы медленно, почти нерешительно, потянулись вперед и приняли угощение. Она поднесла его ко рту и съела. Механически, без тени удовольствия на лице, просто выполнив действие. Но — съела.       Ободренный, но не подавая вида, он через минуту аккуратно отделил вилкой небольшой кусочек яичницы и так же молча предложил. Она снова, после короткой паузы, приняла еду. Медленно прожевала и проглотила. Ее движения были лишены всякого интереса к еде, будто она пережевывала безвкусную питательную массу, а не свежеприготовленный завтрак.       Когда он, воодушевленный ее согласием, осторожно протянул ей следующий кусочек, она чуть заметно отстранилась. Почти неуловимое движение головы и легкое напряжение в плечах. Этого было достаточно. Слишком. Хватит.       Он тут же убрал руку, кивнул ей с пониманием и доел предложенный кусок сам. Он не стал давить, не спросил «почему» или «тебе не нравится?». Он просто принял ее молчаливый сигнал.       И тогда она сделала нечто удивительное. Она не ушла. Не замкнулась в себе. Она просто осталась сидеть рядом, положив руки на колени, и продолжила смотреть, как он ест. Ее взгляд, все еще отстраненный, скользил по его рукам, подносящим ко рту вилку, по его лицу, выражавшему искреннее удовольствие от простой еды. Казалось, сам процесс наблюдения за тем, как кто-то наслаждается тем, что она приготовила, давал ей какое-то странное, тихое удовлетворение, гораздо большее, чем она могла бы получить от самой еды.

***

      …Спустя несколько дней.       На кухне царила тихая, сосредоточенная атмосфера. Феникс стояла у столешницы, медленно и с невероятной тщательностью нарезая овощи для супа. Каждое движение было выверенным, но далеким от легкости — будто она разгадывала сложную формулу, а не готовила обед. Джеймс сидел за столом, стараясь не нарушать ее хрупкую концентрацию.       — Может, я помогу с нарезкой? — осторожно предложил он, уже зная вероятный ответ.       Она, не оборачиваясь, отрицательно качнула головой, не прерывая ритма ножа.       Через несколько минут последний овощ был отправлен в кастрюлю. Она отложила нож и вытерла руки.       — Нарезать уже нечего. Все там, — она тихо указала на плиту. — Остается только ждать.       Она повернулась и посмотрела на небольшую горку грязной посуды в раковине.       — Но если хочешь помочь… можешь помыть посуду.       Джеймс молча кивнул и встал. Он включил воду и начал споласкивать тарелки, стараясь производить как можно меньше шума. Феникс, тем временем, молча подошла к кофеварке. Механическими, заученными движениями она насыпала молотые зерна, залила воду и нажала кнопку. Аппарат зашипел и заурчал, нарушая тишину. Она стояла рядом, опершись о столешницу, и смотрела, как он моет посуду, ее взгляд был отстраненным, но не пустым — она была здесь, мысленно присутствовала в моменте.       Как только кофе был готов, а он как раз выключил воду, она потянулась за кружкой. Но его мокрая от мыльной пены рука мягко, но настойчиво легла поверх ее пальцев.       — Сначала поешь, — тихо сказал он. — Суп уже почти готов.       Она не стала спорить, просто ослабила хватку, позволив ему забрать чашку. Он поднес ее к губам и сделал глоток крепкого черного кофе.       — Вкусно, — констатировал он, но по его лицу было видно, что напиток для него слишком крепкий.       Она молча, с упрямым видом, вытянула руку и забрала свою кружку обратно. Ее пальцы сжали керамику, отвоевывая свое. Она сделала небольшой глоток и тут же поморщилась — горький, обжигающий вкус явно пришелся не по душе. Она отставила кружку, слегка подтолкнув ее от себя.       Джеймс, не говоря ни слова, достал из холодильника небольшую бутылку со сливками. Он знал, как она пьет кофе. Он налил в ее кружку обильную порцию, почти до краев, так что темный напиток превратился в светло-бежевый. Аккуратно помешал и снова подвинул чашку к ней.       Она посмотрела на него, потом на кофе. Медленно, все еще с легкой гримасой недоверия на лице, сделала новый, пробный глоток. На этот раз ее лицо расслабилось. Она не улыбнулась, но кивнула ему коротко, почти незаметно, и оставила кружку перед собой, не отодвигая.       Это была не победа, а маленькое перемирие. Она приняла его помощь.       Джеймс разлил по тарелкам густой ароматный суп, положив в ее порцию побольше мяса, которое она так упорно игнорировала. Он сел напротив, принявшись за еду с солдатским аппетитом, не следя за каждым ее движением, давая ей пространство и время.       Феникс сидела, уставившись на свою тарелку. Она взяла ложку, но не ела, а медленно вращала ее над бульоном, словно гипнотизируя или ожидая, что содержимое тарелки исчезнет само по себе. Ее взгляд был отстраненным, направленным куда-то внутрь себя.       Джеймс, проглотив очередную ложку, нарушил тишину, стараясь говорить спокойно и ненавязчиво:       — Может, съездим в Центральную колонию? Все хотят тебя увидеть… — Он сделал паузу, наблюдая за ее реакцией краем глаза. Не видя отрицания, продолжил: — Или можем снова съездить, погулять по руинам. Крошка в гараже заскучала, а погода пока радует…       Она медленно подняла на него глаза, словно возвращаясь из далекого путешествия. Ее пальцы сжали ложку чуть увереннее. Она не ответила сразу, а сначала, наконец, зачерпнула суп и осторожно поднесла ко рту. Прожевала медленно, механически, не выражая ни удовольствия, ни отвращения. Просто выполнила необходимое действие.       Она сделала еще один глоток, на этот раз уже с небольшим кусочком мяса. Помяла его во рту, словно изучая новую, забытую текстуру.       — Руины… — она задумалась, отложив ложку. — Возможно. Просто… посидеть там. Без чужих глаз.       Джеймс кивнул, продолжая есть. Он не давил, не уговаривал. Просто принял ее решение.       — Хорошо. Только мы. Когда захочешь.       Она кивнула в ответ и снова погрузилась в свое неторопливое, методичное поглощение еды. Она съела уже не две ложки, а почти половину тарелки, но делала это с той же отрешенной сосредоточенностью.       Внезапно она подняла на него взгляд, ее лицо было серьезным.       — Ты все время пишешь Карин, — сказала она негромко, но четко. — Если ты ей еще не рассказал о… нас… о той ночи… — Феникс отвела глаза, смотря куда-то в сторону окна. — Мне бы не хотелось, чтобы ты вдавался в такие подробности. Она врач, и для нее это просто отчет. Но для меня это…       Она не договорила, сжав губы, давая ему понять, насколько это для нее личное и уязвимое.       Джеймс отложил ложку, его выражение лица стало серьезным и внимательным.       — Я не сообщал ей об этом, — тихо, но твердо ответил он. — А ты… ты все замечаешь, хотя отчеты я отправляю, когда ты спишь. — В его голосе прозвучало легкое изумление, смешанное с уважением. — Или не спишь?       Она медленно отложила ложку. Суп в тарелке почти остыл.       — Ты каждый день посылаешь отчеты, и… и… — она искала слова, смотря куда-то мимо него, — мне не комфортно. Чувствую себя объектом наблюдения. Подопытной.       Джеймс внимательно посмотрел на нее, его выражение лица стало мягким.       — Я отправляю официальную информацию Чаквас всего раз в неделю, — пояснил он тихо. — А каждый день… я пишу свои наблюдения. Для себя. Что тебя пугает… что, может, нравится… что помогает. Чтобы лучше понимать.       Она с недоверием подняла на него глаза, но любопытство перевесило.       — Свой… дневник? — она произнесла это слово с легкой иронией, но в ее голосе прозвучал интерес.       — Что-то вроде того, — он поднял руку, и над его запястьем всплыла голографическая проекция из его омни. Он не мог передать ей файл — это было слишком личное. Но он мог показать.       Она нехотя приблизила взгляд к мерцающим строчкам. Ее глаза пробежались по записям. «Хлопнул холодильником — испугалась, но не убежала» «Села рядом на диване, коснулась плечом» «Выпила чай, который приготовил для себя» «Смотрела на море 10 минут, не плакала»       Уголки ее губ дрогнули в слабой, почти незаметной улыбке. Она видела, как он подмечал каждую, самую крошечную победу. Как он верил в нее, когда она сама в себя не верила.       Но затем ее взгляд стал внимательнее, она пролистала немного назад, ее брови слегка сдвинулись. Она подняла на него вопросительный взгляд.       — Ты не вписал… нашу ночь… — в ее голосе прозвучала не обида, а растерянность и легкая боль, как будто он обесценил самое важное.       Джеймс мягко взял ее руку и прижал ее к своей груди, прямо к сердцу.       — Самые важные для себя вещи я записываю по другому, — сказал он тихо, но с такой непоколебимой уверенностью в голосе, что по ее коже побежали мурашки. — Все записано тут. — Он прижал ее ладонь крепче, чтобы она чувствовала каждый удар его сердца. — И тут. — Он коснулся пальцем ее виска. — И мне не нужны слова, чтобы это помнить.       Он смотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде не было ни капли сомнения или смущения. Была только абсолютная, непоколебимая уверенность.       Она замерла, чувствуя под ладонью ровный, сильный ритм его сердца. Ее собственное дыхание затаилось. Ее пальцы слабо сжали его футболку.       — Понятно… — прошептала она, и ее голос дрогнул. Она больше не смотрела на голограмму. Она смотрела только на него.

***

      Несколько недель прошли без громких событий. Они ездили по руинам, спали в одной кровати, но она снова возвела между ними стену из свернутого одеяла. Джеймс не расстраивался и не давил, принимая ее правила. Но он замечал детали: несмотря на чуть отстраненное поведение, она снова стала носить майки с открытыми плечами. Правда, после ночных кошмаров, от которых она плакала в душе, думая, что он не заметит, снова, к его огорчению, облачалась во все черное и ходила только босиком, словно в трауре по самой себе.       Она проснулась в холодному поту, не крича, но слыша в ушах тот мерзкий голос, снова ощущая на своей коже призраки чужих рук. Это липкое, грязное чувство не отпускало.       Сорвавшись с кровати, она натянула первое, что попалось под руку — черные штаны и темную майку — и бесшумно спустилась вниз, в свой кабинет-бункер. Прошло много времени, пока она пряталась в своем забытьи и ложном комфорте. Мир не стоял на месте, и она должна была знать, что происходит.       Тыкая в монитор дрожащими пальцами, она пролистывала новости. Совет осудил Альянс за зверства, за попытку играть в богов… Но за осуждением ничего не последовало. Альянс оставался сильным игроком. В ответ на попытку введения санкций они угрожали активировать системы «Свой-Чужой» на всех восстановленных ретрансляторах. Феникс не верила своим глазам: Альянс отнекивался, обвиняя во всем Цербер и фальсификации. Шепард была исключена из состава Альянса, путь на Землю ей заказан. Альянс требовал возвращения «Нормандии».       Цербер пытался давить на всех фронтах, даже финансово, но у него не было технологий перемещения между системами. Антиа пыталась угрожать ограничением поставок имплантов, но пока Совет выступал за перемирие, это мало что решало. Цербер вывел флот на границы, защищая свои колонии. В некоторых системах происходили локальные бои.       От совета галактики только советница от азари требовала немедленно наказать главарей Альянса.       На экране вспыхнул свежий выпуск новостей от Калиссы аль-Джилани. «Кто такая Феникс? Куда она делась после громкой порно-трансляции? «Жертва системы» просто исчезла вылив в сеть подставные кадры! Галактическая шлюха, показавшая лицо для смонтированного видео. Все мы видим, что она сдалась сама. Возможно, ей даже нравилось происходящее».       Кадры. Увеличивающиеся, отборные кадры. Гарик смеется. Она кричит. Ее лицо, искаженное болью и унижением, заполнило весь экран.       «Не слишком убедительная актерская игра», — язвительно комментировала аль-Джилани. — «Альянс никогда не допустил бы такого. Все это фальсификация и провокация Цербера для попытки ограничить поставки и вывести свои воиска».       У Феникс перехватило дыхание. Горло сжалось спазмом. Она схватилась за шею, пытаясь сдержать крик, но из ее груди вырвался лишь хриплый, животный стон. Она выбежала из кабинета, ослепленная слезами, и наткнулась на твердую грудь Джеймса. Он стоял там, на лестнице. Он все слышал.       Она замерла, сердце колотилось бешено. Она смотрела на него, пытаясь прочитать на его лице отвращение, разочарование, уверенность в правдивости репортажа. Она ждала, что он оттолкнет ее, эту «галактическую шлюху».       Но он просто обнял ее. Обнял так крепко, как будто пытался защитить от всего мира.       И в ней что-то оборвалось. Она взорвалась. Громкие, надрывные рыдания вырвались наружу.       В слезах она кричала, вцепившись в его футболку, ее голос срывался на хрип от надрыва.       — Все было зря! — выкрикивала она, ее слова тонули в рыданиях. — Все! Всё тщетно! Я старалась, шла до конца. А они, они просто…       Ее тело сотрясала новая волна рыданий, еще более отчаянных.       — Как бы я ни пыталась, что бы не делала. Система, она всегда сильнее! Она всегда уничтожит. Сотрет в порошок… А потом… потом еще и плюнет на то, что осталось! Называя это — правдой!       Она откинула голову назад, глядя на него мокрыми от слез глазами, полными безысходной ярости и боли.       — Они не просто убили меня там… Они теперь убивают мое имя… мою память… всё, что осталось! Им мало того, что они сделали… им нужно, чтобы все поверили, что я этого хотела!       Ее пальцы судорожно сжали ткань его футболки.       — Зачем я вообще… зачем я боролась? Зачем выжила? Чтобы стать этим? Посмешищем? Оправданием для их грязной войны? Чтобы они могли вот так, вот так…       У нее перехватило дыхание, слова потерялись в новом приступе рыданий. Она уже не кричала, а просто бессильно рыдала, опустив голову ему на грудь, ее тело обмякло от истощения и отчаяния.       И вдруг она резко отстранилась, словно обожглась, споткнувшись чуть не упала. Он попытался ее подхватить, но она не дала. Слезы все еще текли по ее лицу, но в глазах появилось что-то новое — острая, колючая подозрительность. Она смотрела на него, изучая каждую черту его лица.       — Ты… ты знал, — прошептала она, и ее голос стал холодным и хриплым. — Ты все знал. Сколько мы тут? Все это время! Почему ты не сказал? — ее голос сорвался на крик глаза бегали в поисках ответа. — Почему не сказал, что для всего мира я теперь обычная шлюха?!       Не дожидаясь ответа, она резко развернулась и побежала прочь, по лестнице вверх. Дверь в ее комнату с грохотом захлопнулась. Послышался звук щелчка замка, а затем — приглушенных, но отчаянных, громких рыданий навзрыд. Она сидела на полу, прислонившись спиной к двери, закрыв ее своим телом, как последний рубеж обороны.       Джеймс не пошел за ней. Он медленно опустился на ступеньку лестницы, опустил голову на руки. Затем активировал свой омни-тул. Голографический интерфейс отбросил синеватый свет на его осунувшееся лицо. Он открыл файл дневника.       Его пальцы зависли над клавиатурой на мгновение, а затем он медленно, с болью в каждом движении, начал печатать: «Надо было рассказать…»       Он замер, глядя на эти три слова. Как он должен был это сделать? Подойти и сказать: «Знаешь, Фэн, все, через что ты прошла, вся боль, вся борьба — всё было зря. Ничего не изменилось. Твои мучители торжествуют, а тебя выставили продажной шлюхой на всю галактику»?       Он сжал кулаки, чувствуя, как волна самоедства накатывает на него. Он пытался защитить ее, дать ей передышку, все этим месяцы, что выстраивал с ней безопасный мост. Он снова все сделал не так. Он сидел на холодной ступеньке, слушая ее приглушенные рыдания за дверью, и чувствовал себя самым беспомощным и ничтожным человеком во всей этой чертовой галактике.       Ночь прошла в тревожной тишине, которую разрывали лишь приглушенные, но отчаянные крики из-за ее двери. Он не спал. Он слышал каждый сдавленный всхлип, каждый ужасный шепот, вырывавшийся у нее во сне. Он знал, что она не в кровати. Она все еще сидела на полу, за той самой дверью, придавленная весом своего кошмара.       Утром он попытался приготовить завтрак, но кусок не лез в горло. Ритуал совместных завтраков, который так медленно и трудно входил в его жизнь, стал вдруг невыносимо важным. Его отсутствие ощущалось как физическая боль.       Он стоял, глядя на холодильник, и видел не его. Он видел потное, ухмыляющееся лицо Гарика Вэйна. Слышал его хриплый смех. Чувствовал, как его собственная беспомощность душит его изнутри, жгучим комом подступая к горлу.       Его левая рука сжалась в кулак сама собой. Мышцы предплечья напряглись до дрожи. Беззвучный рык вырвался из его сжатых зубов.       Он не кричал. Не произносил громких слов. Был лишь короткий, сокрушительный удар костяшками в дверцу холодильника. Глухой удар, за которым последовал треск пластмассы и металла. Холодильник вздрогнул, и на белой эмали осталась глубокая вмятина, испещренная сколами.       Джеймс не издал ни звука. Он просто стоял, тяжело дыша, глядя на свою руку. Сначала он не чувствовал ничего, кроме адреналина, пульсирующего в висках. Потом пришла боль — тупая, растекающаяся волной от сломанных костяшек до запястья. Он видел, как кожа на его суставах лопнула, и проступила алая кровь, медленно заливая его пальцы.       Он поднес окровавленную руку к лицу, разглядывая ее с странным, отстраненным любопытством. Физическая боль была проще. Ее можно было локализовать. Понять. Она была честной. В отличие от той, что разрывала его изнутри — от чувства полного, оглушительного провала.       Джеймс не пытался остановить кровь. Просто развернулся, спиной к холодильнику с вмятиной-лицом, и медленно опустился на пол, прислонившись к кухонному шкафу. Он сидел, глядя в пустоту, сжимая и разжимая поврежденную руку, с каждым движением ощущая прилив новой, ясной и понятной боли. Это был его выговор самому себе. Его молчаливое искупление.       Вега знал, что она, возможно, слышала удар. И, сидя на холодном полу в полной тишине, он надеялся, что она его слышала. Потому что иначе это означало бы, что она снова ушла так далеко, что не слышит уже ничего. А это было бы хуже любого ее гнева.       Он подошел к ее двери, держа в руке кружку с ее кофе, как она любила. Постучал легонько, почти неслышно.       — Фэн… Тебе надо попить. Я принес кофе.       Из-за двери донесся сдавленный, разбитый голос:       — Уходи… Просто… уходи…       Но в интонации он уловил не злость, а полнейшую опустошенность. И он понял. Она не сидела, прислонившись к двери. Она лежала на полу, рыдая вполголоса, и дверь была единственной преградой между ее горем и им.       Он медленно опустился на пол в коридоре, поставив кружку с кофе рядом с собой.       Он сидел молча несколько минут, просто дыша, давая ей понять, что он никуда не уйдет. Потом заговорил тихо, обращаясь не к ней, а к двери, к тому темному пространству у ее ног, где она лежала.       — Я не уйду, — сказал он просто. — Я буду здесь. Потому что это мое место. Рядом с тобой. — Он сделал паузу, слушая ее тихие всхлипы. — Даже если ты ненавидишь меня сейчас. Даже если ты кричишь, чтобы я ушел. Я буду здесь. Потому что я дал слово. Не тебе. Себе.       Он осторожно отодвинул кружку с кофе так, чтобы она оказалась ровно на линии под дверью.       — Кофе здесь. Он твой. Когда захочешь. Я… я не прав был, что не сказал. Я испугался, что сломаю тебя окончательно. Это не оправдание. Это… объяснение. Моя ошибка.       Он не ждал прощения. Он не ждал ответа. Он просто сидел, спиной к стене, смотря на тень под дверью.