You can trust me

***

Перемирие, заключённое той дождливой ночью, стало поворотной точкой. Ледяная стена не рухнула в одночасье, но между её камней проросли первые, хрупкие ростки доверия. Ллойд перестал отстраняться. Он больше не избегал её взгляда, а когда их глаза встречались, в его зелёных глазах уже не было пустоты — там читалась сложная смесь настороженности, интереса и той самой «странности», о которой он говорил. Они начали проводить время вместе. Сначала по необходимости — координируя действия своих классов во время мероприятий. Потом — по выбору. Они могли сидеть за одним столом во время ужина, обсуждая неуклюжие попытки своих учеников разжечь костёр или забавные случаи на спортивных эстафетах. Их диалоги, некогда полные колкостей и скрытых угроз, теперь стали лёгкими, порой даже весёлыми. Однажды днём, когда дети были на мастер-классе по выжиганию, они вдвоём отправились на озеро. Вода была тёмной и неподвижной, отражая свинцовое небо. Они молча шли по берегу, и это молчание уже не было неловким. Оно было мирным. — Знаешь, я никогда не думала, что стану учителем, — неожиданно для себя призналась Бриджит, подбирая гладкий камень и бросая его в воду. — Мечтала быть переводчиком, колесить по миру. — А что остановило? — спросил Ллойд, его руки были засунуты в карманы куртки. — Жизнь, — она улыбнулась. — Сначала учёба, потом необходимость быстро встать на ноги. Мама настаивала на стабильной работе. А потом… а потом я втянулась. Когда видишь, как у них в глазах загорается искорка понимания, когда самый отъявленный двоечник вдруг правильно употребляет Present Simple… это того стоит. Он кивнул, задумчиво глядя на воду. — Я понимаю. У меня было похожее. Только у меня, кажется, не было выбора. Спросили в шестнадцать: «Кем хочешь быть?». Я сказал: «Не знаю». Отец хмыкнул и сказал: «Будешь физруком. При деле и форма при тебе». Вот и весь мой карьерный ориентир. Он сказал это без привычной ему горькой иронии, скорее с лёгкой самонасмешкой. Бриджит рассмеялась. — Ну, как минимум, с формой у тебя всё идеально, — заметила она, и тут же покраснела, поняв, что это прозвучало как комплимент. Ллойд бросил на неё быстрый взгляд, уголок его губ дрогнул в подобии улыбки. — Спасибо, наверное. В другую ночь они сидели в общей гостиной, когда все уже разошлись. Эмили и Дэниэл ушли к себе, Кай отправился проверять домики. Они остались одни, при свете одного торшера, каждый со своей книгой. Но читать не получалось. Бриджит наблюдала за ним украдкой. Он устроился в кресле, его поза была расслабленной, но в глазах, устремлённых в огонь в камине (пусть и электрический), плавала какая-то далёкая грусть. Тяжёлое знание, о котором он упоминал, всё ещё висело на нём тёмной тенью. Но сейчас к нему примешивалось что-то ещё — возможно, воспоминания о той самой боли, что заставила его построить стену. Импульс пришёл внезапно. Прежде чем она успела обдумать его, слова уже сорвались с её губ. — Ллойд… а какой она была? Твоя бывшая. Он вздрогнул, словно её голос выдернул его из глубокого омута мыслей. Он медленно перевёл на неё взгляд, и она увидела в нём мгновенную защитную реакцию — щит, готовый захлопнуться. — Зачем тебе это? — его голос прозвучал резко, но без прежней злости, скорее с усталой обречённостью. — Потому что я хочу понять, — тихо, но настойчиво сказала она. — Ты сказал, что боль была невыносимой. Я хочу знать, чего тебе стоило… начать чувствовать что-то снова. Мне не нужны детали. Просто… что она сделала? Он долго смотрел на неё, и она видела, как внутри него идёт борьба. Старая рана, прикрытая грубым шрамом, саднила при прикосновении. Но в её глазах не было праздного любопытства, только искреннее желание понять его. И, возможно, это перевесило. Он откинулся на спинку кресла, устремив взгляд в потолок. — Её звали Мелисса, — начал он, и имя прозвучало на выдохе, словно пепел. — Мы были вместе с шестнадцати до двадцати. Я думал, это навсегда. Все так думают в этом возрасте, правда? — он горько усмехнулся. — Она была… яркой. Огненной.С ней никогда не было скучно. Она могла вломиться ко мне в три ночи и утащить кататься на мотоцикле за город, чтобы встретить рассвет. Я был готов на всё ради неё. Он замолчал, собираясь с мыслями. Бриджит не торопила его, просто слушала, затаив дыхание. — А потом, ближе к выпуску, она стала меняться. Стала больше говорить о деньгах, о статусе. Её родители были против наших отношений. Они считали мою семью «недостаточно перспективной», несмотря на все деньги отца. А я… я был просто глупым мальчишкой, который думал, что любовь победит всё. Он с силой сжал кулаки, костяшки его пальцев побелели. — В день моего двадцатилетия я хотел сделать ей предложение. Купил кольцо. Глупо, да? — он снова бросил на Бриджит быстрый взгляд. — Я пришёл к ней домой. А там… там был её отец. И ещё один мужчина. Нет, не любовник. Потенциальный жених. Богатый наследник из очень уважаемой семьи. И Мелисса стояла рядом с ним. И смотрела на меня не с ненавистью или сожалением. А с… с холодным безразличием. Словно я был случайным прохожим, который помешал их семейной фотосессии. Он замолчал, и в тишине было слышно лишь потрескивание «огня» в камине. — Она сказала: «Ллойд, всё кончено. Ты был забавным развлечением, но мне нужно серьёзное будущее. А ты — всего лишь учитель физкультуры». Её отец вручил мне конверт. «За молчание», — сказал он. Я швырнул ему этот конверт в лицо вместе с кольцом. Ушёл. И больше никогда её не видел. Его голос дрогнул на последних словах. Он не плакал, слёзы, казалось, давно уже выгорели в нём дотла. Но боль, старая и глубокая, сочилась из каждого его слова. Это была не просто боль от предательства. Это была боль от того, что его обесценили. Свели всю его сущность, все его чувства к «забавному развлечению» и клейму «всего лишь учитель физкультуры». Бриджит слушала, и её сердце сжималось от сострадания. Теперь она понимала источник его колючести, его нежелания подпускать кого-либо близко. Он не просто боялся боли. Он боялся, что его снова не будут считать достаточно хорошим. Достаточно значительным. Она медленно поднялась с дивана и подошла к его креслу. Она не села на подлокотник, не попыталась его обнять. Она просто опустилась на корточки перед ним, чтобы быть с ним на одном уровне, и посмотрела ему прямо в глаза. — Слушай меня, Ллойд Монтгомери Гармадон, — сказала она тихо, но с такой твёрдостью, что он невольно встрепенулся. — То, что она сделала — это отражение её собственной пустоты и трусости, а не твоей ценности. Ты — не «всего лишь» кто-то. Ты — тот, кто рискнул поверить снова, несмотря на всю боль. Ты — тот, кто защищает свою сестру, даже когда она неблагодарна. Ты — тот, кто учит детей не только бегать по кругу, но и быть сильными. И любая девушка, которая не видит этого… она просто слепа. Она сделала паузу, давая своим словам дойти до него. — И я даю тебе слово, — продолжила она, и её голос стал ещё тише, но от этого ещё более весомым. — Я никогда не сделаю тебе так больно. Я никогда не предам твоё доверие и не обесценю твои чувства. Ты можешь мне верить. Он смотрел на неё, и в его глазах происходило что-то невероятное. Щит, который он годами выстраивал, треснул окончательно. В его взгляде была буря — боль прошлого, страх настоящего и зарождающаяся, едва осознаваемая надежда. Благодарность. Её слова, её обещание были бальзамом на его старую, незаживающую рану. — Бриджит… — его голос сорвался, он был хриплым и сдавленным. Он поднял руку, медленно, почти нерешительно, и коснулся её щеки. Его пальцы были тёплыми и слегка шершавыми. — Спасибо. За эти слова. Ты не представляешь… Он не закончил. Вместо этого он наклонился. Этот поцелуй был совсем не таким, как предыдущие. Не было ни грубой силы их первой стычки, ни пьяной отчаянности той ночи в её квартире. Этот поцелуй был медленным, трепетным, почти вопросительным. Это было прикосновение, полное благодарности, надежды и того самого «чего-то странного», что витало между ними. Его губы были мягкими и тёплыми, они ласкали её губы с такой осторожностью, словно боялись спугнуть хрупкий миг. Бриджит ответила на поцелуй, закрыв глаза и позволив ощущениям затопить себя. Это было сладко. Это было правильно. Но через мгновение он отстранился так же резко, как и начал. Его глаза расширились от осознания содеянного. Старые страхи, казалось, набросились на него с новой силой. — Прости, — выдохнул он, отводя руку и откидываясь назад, в кресло. — Я не должен был… Это было слишком внезапно. Я не хотел… — Ллойд, — она мягко перебила его, всё ещё находясь на его уровне. На её губах играла лёгкая, понимающая улыбка. — Всё в порядке. Мне не нужно извинений. Мне… мне понравилось. Он смотрел на неё, и паника в его глазах понемногу улеглась, сменившись лёгким изумлением. Он снова коснулся её щеки, на этот раз более уверенно. — Правда? — он прошептал. — Правда, — кивнула она. Они не говорили больше ни слова. Они просто сидели так — она на корточках перед его креслом, он, касаясь её лица, — в тишине гостиной, под искусственное потрескивание камина. Прошлое всё ещё было с ними, тяжёлым грузом и старой болью. Но в этот миг настоящее, хрупкое и трепетное, перевешивало. И они оба чувствовали, как между ними протянулась новая, невидимая нить — нить доверия, понимания и чего-то бесконечно более глубокого, что только начинало прорастать.