We need to talk

***

Прошло ещё три дня. Три дня, которые для Бриджит превратились в бесконечную пытку молчаливым противостоянием. Ллойд был идеальным профессионалом: собранным, эффективным, внимательным к детям. Но с ней он был холоднее, чем осенний ветер, гуляющий по сосновому бору. Он отвечал на её вопросы односложно, избегал любого случайного прикосновения, а его взгляд, если и останавливался на ней, был пустым и невидящим, будто он смотрел сквозь неё на что-то ужасное и далёкое. Этот ледяной приём ранил сильнее, чем его прежние насмешки или даже тот пьяный поцелуй. Тогда, по крайней мере, в его поведении была страсть, пусть и грубая, пусть и необузданная. Теперь же она была для него просто пустым местом. И это было невыносимо. Эротический сон, свидетелем которого она невольно стала, лишь усугублял её смятение. Почему его подсознание так яростно желало её, а наяву он отстранялся с таким ожесточением? Её собственные чувства запутались в клубок обиды, досады и той самой «странности», которую она начала ощущать в его присутствии. Это было щемящее чувство в груди, теплота, разливавшаяся по жилам, когда он был рядом, и леденящая пустота, когда он отворачивался. Вечер четвёртого дня выдался дождливым и ветреным. Дети, уставшие от дневного квеста, разошлись по домикам, учителя и вожатые собрались в общей гостиной, пили чай и играли в настольные игры. Ллойд сидел в стороне, уставившись в окно на струи дождя, его поза была красноречивее любых слов — «не подходи». Бриджит наблюдала за ним, и внутри неё что-то надломилось. Она устала. Устала от неопределённости, от этой игры в молчаливую войну, от постоянного чувства, что она сделала что-то ужасное, хотя не понимала что именно. — Я, пожалуй, пойду, — тихо сказала она Эмили, которая переводила взгляд с неё на Ллойда с явным беспокойством. — Голова болит. Она вышла в коридор, но вместо того чтобы идти в свою комнату, остановилась, прислонившись к прохладной стене. Она слышала, как через несколько минут из гостиной вышел Ллойд. Его шаги замерли, увидев её. Он молча кивнул и направился к их двери, явно надеясь, что она просто пропустит его и останется здесь. Но Бриджит не сдвинулась с места. — Ллойд, — её голос прозвучал тихо, но твёрдо, заставив его остановиться. — Мы должны поговорить. — Сейчас не время, Бриджит, — он не оборачивался, его рука уже лежала на дверной ручке. — А когда будет время? — её голос дрогнул, сдавленный накопившейся обидой. — Когда каникулы закончатся? Или никогда? Я больше не могу так, Ллойд! Я не могу терпеть это… это ледяное безразличие! Он медленно повернулся. В тусклом свете коридорного светильника его лицо казалось осунувшимся, а под глазами залегли тёмные тени. — Я не безразличен, — пробормотал он. — Я просто… — Что? Что «просто»? — она сделала шаг вперёд, и в её глазах вспыхнул тот самый огонь, который он видел в день их первой стычки в классе. — Если я так тебе противна, что ты даже смотреть на меня не можешь, то почему ты позвал меня по имени той ночью? И не как во сне, а так, будто я… будто я что-то для тебя значу? Он смотрел на неё, и она видела, как в его зелёных глазах борются разные эмоции: усталость, раздражение, и что-то ещё… что-то похожее на страх. — Ты не понимаешь, — его голос был низким и хриплым. — Тогда заставь меня понять! — воскликнула она, уже не скрывая отчаяния. — Я заслуживаю хотя бы этого! Мы живём в одной комнате, мы работаем вместе! Я не могу больше ходить по этому лагерю, чувствуя себя невидимой для тебя! Скажи мне, что случилось? Это из-за той ночи? Из-за того поцелуя? Если это была ошибка, я приму это! Но не заставляй меня гадать! Её гнев, её настойчивость, казалось, пробили брешь в его ледяной броне. Он откинул голову назад, уставившись в потолок, и провёл рукой по лицу, словно сметая невидимую паутину усталости. — Хорошо, — тихо, почти шёпотом, сказал он. — Хорошо. Давай поговорим. Он открыл дверь и пропустил её внутрь. Комната была погружена в полумрак, освещённая лишь одним ночником. Дождь застучал по крыше с новой силой, подчёркивая гнетущую тишину. Он не сел, а остался стоять посреди комнаты, скрестив руки на груди, будто выстраивая последний барьер. — Ты права, — начал он, глядя куда-то в пол. — Это не только из-за того поцелуя. Хотя и из-за него тоже. Он замолчал, подбирая слова. — После того, как ты спасла Лилит… после того, как ты провела ту ночь у меня… что-то изменилось. Во мне. Я начал чувствовать… что-то странное, когда ты рядом. Что-то, чего я не чувствовал очень давно. И это меня пугает. Бриджит замерла, не дыша, боясь спугнуть его редкую откровенность. — Я не умею это объяснить, — он с силой провёл рукой по волосам. — Это как… лёгкость. И одновременно тяжесть. Как будто ты включаешь какой-то свет внутри меня, от которого я отвык. И я боюсь этого света. Потому что знаю, что он может погаснуть. И тогда будет ещё больнее, чем было до этого. «Чем было до этого». Он впервые намекнул на своё прошлое. — Твои прошлые отношения? — осторожно спросила она. Он горько усмехнулся. — Да. Это было… давно. И закончилось так, что я поклялся себе больше не подпускать никого так близко. Боль была… невыносимой. Я построил вокруг себя стену, Бриджит. И она меня защищала. А теперь ты… ты появилась. Со своим упрямством, со своей дерзостью, со своей чёртовой добротой, которая заставила меня пожалеть даже Лилит. И эта стена дала трещину. Он посмотрел на неё, и в его взгляде была настоящая, неприкрытая уязвимость, которую она видела впервые. — И я боюсь. Боюсь, что если я позволю этой трещине стать шире, стена рухнет, и я снова окажусь беззащитным. А ещё… — он замялся, его взгляд снова стал мучительным. — Есть кое-что ещё. То, что я узнал недавно. То, что гложет меня изнутри и не даёт мне дышать. Я не могу рассказать тебе об этом. Пока нет. Может быть, никогда. Это не моя тайна. И она… она делает всё ещё сложнее. Бриджит слушала, и её гнев таял, сменяясь волной жгучего понимания и сочувствия. Он не был холодным и бесчувственным. Он был напуган. Так же, как и она. Он боялся боли, боялся доверять, боялся снова быть уязвимым. И за всем этим скрывалась ещё какая-то тайна, тяжёлым грузом лежавшая на его плечах. Она медленно подошла к нему, остановившись в шаге. Она не стала прикасаться к нему, давая ему пространство. — Я понимаю твой страх, — тихо сказала она. — Я тоже боюсь. Боюсь быть отвергнутой. Боюсь, что мои чувства окажутся ненужными. И я не буду давить на тебя насчёт твоей тайны. У каждого есть право на своих внутренних демонов. Она посмотрела ему прямо в глаза, и её взгляд был мягким и тёплым. — Но, Ллойд, стены существуют не для того, чтобы за ними прятаться вечно. Они для того, чтобы у человека было время собраться с силами, чтобы однажды… позволить кому-то помочь её разобрать. Камень за камнем. Он смотрел на неё, и в его глазах происходила борьба. Борьба между страхом и зарождающейся надеждой. Он видел, что она не осуждает его. Не требует немедленных ответов или действий. Она просто… понимает. — Ты не представляешь, как мне тяжело это говорить, — прошептал он. — Знаю, — она мягко улыбнулась. — И я ценю, что ты сказал это мне. Спасибо. Он глубоко вздохнул, и казалось, будто с этим вздохом из его груди вырвалась часть той тяжести, что давила на него все эти дни. Он не обнял её, не прикоснулся к ней. Но ледяная стена между ними в эту секунду дала ещё одну, более глубокую трещину. — Давай просто… попробуем быть рядом, — предложила Бриджит. — Без ожиданий. Без давления. Просто… будем. Ллойд медленно кивнул. Словно впервые за долгое время, его плечи распрямились не для того, чтобы казаться сильным, а потому что часть груза действительно ушла. — Ладно, — он сказал. — Давай попробуем. Они не сказали больше ничего. Они просто стояли друг напротив друга в тихой комнате, под звуки дождя за окном, и этого было достаточно. Достаточно для начала. Для первого, хрупкого шага от холодной войны к хрупкому, но настоящему перемирию. И впервые за многие дни воздух в комнате не казался ледяным. Он был просто ночным, тёплым и полным тихого, общего понимания.