Часть 5

Она редко говорила о себе. Не потому что нечего было сказать, а потому что каждое слово давалось через страх, через липкий стыд, который не отмывается ни временем, ни добротой. «Ну кому интересны чужие жалобы»? – говорила она. Она умела слушать. Слушать — да. Выслушивала часами, не перебивая. А потом уходила. Я видел, что ей сложно открыться. Чувства, тревоги, мысли казались ей чем-то недостойным внимания. Не потому что они такими были, а потому что ей это внушили. Однажды, уже сильно позже, она рассказала мне про дневник. — Я тогда была совсем ребёнком… — сказала она тихо. — Писала туда всякое. Ну, как обычно — "никто меня не понимает", "я хочу умереть", "я ненавижу свою внешность"... всё в таком духе. Мне ставало легче, когда писала. Даже лучше дышалось. Однажды она оставила его на тумбочке. Просто забыла. А мама нашла и прочитала. Она ничего не сказала, смотрела каким-то другим не привычным для нее взглядом. Было очень стыдно, но вернуть время назад невозможно. Так чувство стыда в который раз укоренилось. С тех пор она не писала в тетради. Только мелко на клочках, на оборотах чеков, на бумаге из блокнотов, вырванной и измятой. Часто простым карандашом. Часто бессмысленно короткими строками, лишь бы выдохнуть. Почерк — такой, чтобы никто случайно не прочитал. А потом разрывала. Иногда я видел эти обрывки в мусорном ведре. Никогда не читал. Это было бы всё равно, что заглянуть в душу, в которую она никого не пускала. — Так безопаснее, — сказала она однажды. — Никто не прочитает. Даже я. Я думаю, она боялась быть настоящей. Не потому что не хотела. А потому что в этом мире слишком дорого стоило быть собой.