Часть 8 Утро. Библиотека. Поцелуй?

Утро, как и всегда в этих старых стенах, начиналось не светом, а тишиной. Она была густой, вязкой, как мёд, застывший на ложке. Я проснулась с ощущением, будто всё, что произошло ночью, было сном. Его взгляд. Его голос — живой, мужской, по-настоящему звучащий, с тем холодным металлом, который почему-то не отталкивал, а притягивал. И его рука, коснувшаяся моей. Такая теплая, и дарящее чувство спокойствия, Я села в постели, поправляя прядь волос, упавшую на глаза. Лёгкая дрожь прошла по позвоночнику, когда я вспомнила, как он стоял под лунным светом, в своей тёмной рубашке, как будто вышедший из сна. Я ощущала его взгляд даже сейчас, будто он был где-то за стеной — или ближе. Я приняла душ, не торопясь. Горячая вода обволакивала кожу, убаюкивала мысли. После я закуталась в большое полотенце, запахнутое на груди, а второе, мягкое и белое, свернула на голове тюрбаном — волосы ещё были влажные, пахли лавандой и ландышем из маленькой старомодной бутылочки на мраморной полке. Я прошлась босиком по прохладному полу, и старинные доски под ногами будто тихо переговаривались друг с другом. Дом жил, и я жила с ним. Я сварила себе кашу — тёплую, молочную, с чуть уловимой сладостью, словно из прошлого, которое всё никак не отпускало. Пока пшёнка доходила под крышкой, я нарезала спелый авокадо тонкими ломтиками, выложила на край тарелки несколько грецких орехов. Запах был уютный, тёплый, наполнявший кухню прозрачным утренним светом. Мне хотелось, чтобы этот день начался правильно — не с тревоги, а с чего-то тёплого. Пусть даже он не придёт. Я приготовила и вторую тарелку. Для Брамса. Не потому, что так надо. А потому что не могла иначе. Такая же каша, немного орехов, авокадо. Всё аккуратно, по-одинаковому, словно этот ритуал придавал дому ритм, жизнь, смысл. Он ведь почти не выходит на улицу… — подумалось мне, когда я наклонялась над столом. — Значит, ему нужны витамины. Забота. Присутствие. Я поставила его тарелку на старом буфете, аккуратно, на льняную салфетку, словно это было письмо, оставленное без подписи. Он найдёт. Он поймёт. В доме было тихо. Даже слишком. И мне стало не по себе от этой пустоты. Я решила не терять времени: вымыла посуду, сложила всё по местам, открыла кладовую. Полки там были почти нетронуты — крупы, баночки, сухие травы. Странное ощущение: будто дом давно ждал, чтобы кто-то снова зажёг плиту по-настоящему. Я достала чечевицу, немного картофеля, морковь и лук — решила сварить похлёбку к обеду. Простейшее, сытное, тёплое. Пусть и себе, и ему. Пусть не придёт, пусть не скажет ни слова — пусть почувствует, что для него приготовлено. Пока овощи тушились в старинной, потемневшей кастрюле, я замесила тесто на пирог. Не сладкий — с сыром и травами. Заготовка к ужину. Не потому, что надо — а потому, что вдруг внутри меня появилось это странное желание, почти необъяснимое: чтобы в доме пахло выпечкой. Чтобы, проходя по коридору, он уловил запах, и в этом запахе было моё молчаливое я здесь. Мои руки двигались сами. Чистить, нарезать, мешать, раскатывать. А мысли всё время возвращались к нему. К тому, как он смотрел. К тому, как он говорил. К тому, как он стоял — живой, настоящий, в дверях библиотеки, словно вышедший из самого сердца дома. И чем больше я двигалась, тем отчётливее ощущала: не только я заботилась о нём. Он — тоже обо мне. По-своему. Молча. Но с каждым днём всё ближе.

***

Когда я вошла в библиотеку, тишина была почти церковной. Пахло кожей старых переплётов, табачной пылью и… чем-то другим,и я почти машинально шагнула внутрь, ещё не осознавая, что нарушаю чью-то тишину, а может быть — чью-то тайну. Поднос с чашкой кофе и несколькими печеньями, которые я держала обеими руками, чуть дрогнул от сквозняка, но я не придала этому значения. Всё внутри меня было занято иным: я думала о книгах, о том, как приятно будет укутаться в плед, прочесть хоть одну главу без тревог и воспоминаний. Я хотела забыться в строках, раствориться в шелесте страниц. Я не ожидала, что найду кого-то здесь. Сперва ощутила лишь прохладу — густую, полутемную, пахнущую пыльной бумагой и дубом. Я прижала к груди поднос с чашкой кофе и несколькими печеньями, заранее предвкушая короткое уединение среди книг. В этой комнате, на третьем этаже, мне казалось, я могу снова быть собой — не сиделкой, не гостьей, не частью чужого дома, а просто женщиной, которой позволено думать и чувствовать. Но всё это, вся та хрупкая предвкушаемая тишина — рассыпалась в прах в тот самый миг, когда я подняла взгляд. Он стоял там. Брамс. Не как тень, не как кто-то, прячущийся в углу, а напротив — как мужчина, которому не нужно больше прятаться. Его спина была к полке, а грудь — ко мне. На нём была красная клетчатая рубашка, распахнутая, небрежно накинутая, как после долгого сна. Она совсем не скрывала тело, скорее лишь обозначала границы между им и пространством — его белая, чуть загорелая кожа открыто дышала в холодном свете, падающем из окна. Вены на предплечьях, тонкая полоска волос, спускающаяся от груди вниз, тонкие изгибы живота — я видела всё, видела слишком ясно, и не могла не смотреть. Он был телом, мужчиной, тяжёлым взглядом, живым дыханием. Его рука опиралась на полку, а другая висела вдоль бедра, расслабленно, но с какой-то глубинной собранностью. И он смотрел на меня — смотрел так, будто только что открыл, что я существую. В этот миг я вдруг с ужасом вспомнила, во что одета. На мне была лёгкая атласная ночнушка — тонкая, скользящая по телу, почти прозрачная в полумраке, с тонкими лямками, одна из которых съехала с плеча. Она не скрывала грудь, наоборот — тонкая ткань только подчеркивала соски, напрягшиеся от прохлады и — теперь я знала — от взгляда. Низ ночнушки поднялся чуть выше, чем я надеялась, приоткрывая живот, и ткань обтягивала бёдра, подчёркивая всё, что не должно было быть видимым. Я была перед ним не просто одетой легко — я была почти обнажённой. Женщиной. Телом. Формой. Намерением. И я не сразу отвела взгляд. Я сама его разглядывала. Видела, как дрогнула его грудь, как тяжело он вдохнул, как дёрнулся кадык, как будто он пытался сглотнуть что-то внутри себя — жар, напряжение, сдержанность. Он не делал шагов, но всё его тело было в напряжённой тишине, будто каждый мускул говорил: только прикажи. Я ощущала, как между нами сгущается воздух, как он смотрит, почти вбирает в себя мои линии, мою наготу, моё дыхание. И вдруг я поняла — он желает. Он не прячется от этого, не прячет взгляд, не маскирует его под любопытство или стеснение. Он желает, и это — не случайность, не ошибка. Он осознаёт это. И я — тоже. Я вспыхнула, вся. Щёки залило жаром, уши зазвенели от прилива крови, в горле стало сухо. Я попыталась выдохнуть, но это был не вдох — это был спазм. Я чувствовала, как соски напряглись от холода и… чего-то ещё, как живот стал чувствительным к любой ткани, как всё тело стало слишком живым, слишком доступным. Я ощутила себя существующей — не как роль, не как личность, а как женщина. И это было унизительно, страшно, сладко. Я не знала, что сказать. Но тело решило за меня. Судорожно, резко, я выдохнула: —Минуту… — и уже разворачивалась, бегом устремляясь вниз по лестнице. Я спускалась с третьего этажа, не чувствуя под собой ступеней. Дыхание сбилось, в животе всё сжалось от стыда и жара, пальцы сжимали перила с такой силой, как будто я пыталась за них спрятаться. Я не могла даже думать — только бежать. Мне нужно было исчезнуть, укрыться, спрятать то тело, которое он видел. Не просто видел — смотрел. Помнил. В комнате на втором этаже я влетела, захлопнула за собой дверь, сдёрнула с кресла первый попавшийся свитер — серый, объёмный, грубый, спасительный. Натянула его через голову, ночнушка зацепилась за грудь, я чуть не упала, ругнулась. Затем — старые домашние штаны, мягкие, широкие, уродливо уютные. Я оделась в них, как прячутся в броню. Лицо моё всё ещё горело. Волосы растрепались. Грудь болела от собственного напряжения, и всё внутри дрожало. Я села на кровать и обхватила колени. Долго не дышала. А потом, закрыв глаза, призналась себе в том, чего не хотела понимать — я не просто стыдилась. Я его хотела. И это пугало меня больше всего. И именно этот вдох — первобытный, живой — заставил мою кожу покрыться мурашками. Его взгляд встретился с моим. Он не отводил глаз. И я — не могла отвести. Между нами протянулось молчание, но в этом молчании говорило всё тело. Он смотрел на меня, как человек, которому дали то, чего он не смел просить. И в его лице — особенно в том, как дрогнули губы, как будто он хотел что-то сказать, — была та неловкость, которую не сыграешь. Я заметила, как его кадык качнулся, как он сглотнул, и — странно, но точно — я поняла, что его дыхание стало медленнее, напряжённее. Он будто боролся с самим собой. Пальцы его — длинные, сильные — едва заметно подрагивали у корешков книг. Он не делал шагов ко мне, но всё в его теле было как бы готово — к движению, к действию, к... прикосновению. Когда я, наконец, переоделась и обняла себя широкой тканью серого свитера, душа моя начала медленно отпускать хватку. Как будто тело, спрятанное под тканью, стало снова моим. Я расчесала волосы, собрала их в невидимку, умылась холодной водой, провела пальцами по щекам, чтобы согнать румянец, — и наконец снова обрела хоть какую-то форму. Я даже постаралась встать ровно, выровнять спину, словно перед кем-то оправдываюсь. Сердце ещё отзывалось глухим эхом, но я старалась не слушать его. Я должна была вернуть себе видимость нормальности. Я спустилась на кухню, будто ничего не произошло, будто всё утреннее — только сон, вспышка, мимолётное видение, сотканное из пара и жара. Я открыла шкаф, достала стакан и налила воду. Холодная, свежая, чистая. Я сделала глоток и прикрыла глаза. Но мысли — они не замолкали. Образ стоял передо мной с неумолимой яркостью: он, в солнечном свете, с рубашкой, не скрывающей тела, с глазами, в которых было что-то слишком земное, чтобы это можно было назвать просто взглядом. Его дыхание, его напряжённые пальцы, его грудь, чуть влажная от жары комнаты... Под солнечным светом он выглядел почти — божественно. Не как святой, нет — а как кто-то из древних, языческих, красивый до греха. До стыда. До пульса в горле. Я опустила стакан, и будто спохватившись, резко отвернулась от своего отражения в стекле окна. Довольно. Я должна что-то сделать. Мне нужно было исправить то, что я сама нарушила. Я нашла ведро, набрала в него тёплой воды, бросила тряпку — привычные движения рук, как якорь, как способ вернуться в себя. Это была не работа — это был жест прощения, может быть, способ загладить вину. Я всё-таки уронила чашку, кофе, печенье… и растеряла лицо. Я напортачила. Он видел. Я поднялась обратно, не торопясь, шаг за шагом, будто возвращаясь в святилище. На каждом пролёте лестницы сердце билось по-новому: я не знала, будет ли он там, в библиотеке, или исчезнет, растворится в тени, как сон. Подойдя к двери, я на секунду замерла, прижав пальцы к холодной деревянной ручке. Вдохнула. И всё же толкнула дверь. Тишина. Полоса света, упавшая на ковёр. Стеллажи. Запах старой бумаги. Всё было на месте — всё, кроме него. Я сделала шаг внутрь, ведро в руке, и не сразу осмелилась поднять взгляд. Мне было стыдно — не перед ним, нет. Перед тем, что я чувствовала. Я смотрела в пол, на брызги кофе, на раскрошенные печенья, на след собственных следов. Только потом, осторожно, я подняла глаза — и поняла, что он ушёл. Комната была пуста. Тишина была такой чистой, что звенела в ушах. И вместе с облегчением я почувствовала… разочарование. Как будто часть меня — та, что всё ещё горела внутри — ждала его. А теперь осталась одна, с ведром, с тряпкой, с пульсом в шее и воспоминанием, которое не уходит.

***

Время до вечера я посвятила простым делам — тем, что держат душу в руках, не дают ей распасться на беспорядочные мысли. Я убирала остатки кофе в библиотеке, развесила свежее бельё, отнесла воду в сад. Небо было прохладным и ясным, над старыми розами плыл мягкий ветер, и я подумала, что дом, несмотря на все свои мрачные тайны, умеет дышать покоем. Позже, вернувшись в дом, я поставила пластинку на граммофон — старую, едва ли не шипящую, где мужской баритон пел о любви и расставании с такой искренностью, что что-то защемило в груди. Я не плакала — но чувствовала, как за каждым делом, за каждым движением, за шуршанием ножа по морковке, за звуком воды в кастрюле, где-то в глубине меня жила тихая обида. Не на него. А на то, как быстро исчезают связи, едва начавшись. Я приготовила ужин — тушёную чечевицу с овощами, обжаренные кабачки, немного пасты с травами и оливковым маслом. Оставила еду на столе — пусть остывает, если не придёт. А для него положила немного в отдельную миску, добавив чуть больше масла, и рядом положила записку: «Извини. Я была... не собрана. Ужин тёплый. Если хочешь — я рядом.» Слишком просто. Но я не могла иначе. Вечером, уже в полутьме, когда по коридорам растекался сумрак и часы тикали, как дыхание дома, я тихо прошла по первому этажу, остановилась у стены, за которой, как мне казалось, могла быть та комната, или он сам. И мягко, сдержанно позвала: — Брамс? Тишина. — Брамс, я… — но голос сорвался. Я не знала, что сказать. Он не ответил. Не шагом, не звуком, не взглядом из тени. И эта тишина — не злая, нет — но всё же тяжёлая, как закрытая дверь, оставила после себя сдавленную печаль. Я ушла. Печально было от того, что человек ушёл — и с недопониманием. Не с гневом, не с упрёком — а просто… недосказанным. В такие моменты важно, очень важно говорить быстро, снимать напряжение, развеивать неуверенность, как пыль на солнце. Я знала это, понимала, но не успела. Перед сном, как всегда, я зашла в комнату, где сидела кукла — керамический Брамс, неподвижный и гладкий. Сегодня я смотрела на него иначе. В его лице, в этой застывшей фарфоровой печали, мне чудился живой. Я коснулась губами его лба. — Спокойной ночи, Брамс, — прошептала я, почти прощаясь. — Вернись, если хочешь. Я не буду закрывать двери. Я села у кровати и прочитала ему сказку, как велели Хилшеры. Сегодня — «Гадкий утёнок». История, где существо, отвергнутое, жившее в одиночестве, скрывавшее свою суть, в конце стало тем, кем и должно было быть — прекрасным, сильным, не похожим на тех, кто его окружал. История о принятии — слишком позднем, может быть, но настоящем. Когда я закончила, голос дрогнул. Мне показалось — я читала это не только ему. Я читала и себе. И, может быть, тому, кто всё ещё где-то рядом, но не решается выйти. Я легла, не включая ночник. Тишина снова окутала дом. И только мысли не спали.