Часть 10 Пока ты не сделаешь ничего плохого

Прошлой ночью, после... ну, скажем честно — мокрого сна, я не сразу смогла заснуть. Моё тело было как дрожащий сосуд — наполненный чем-то тяжёлым и сладким, что никак не хотело улечься. Под простынёй было жарко, дыхание сбивалось, как будто я и правда только что прикоснулась к чему-то запретному. Или кому-то. Желая охладить себя — мысли, кожу, пульс — я выскользнула из кровати. Ночная сорочка липла к телу, как второй слой кожи. Я босиком прошлась по прохладному полу и направилась на кухню. Дом, как и всегда, был тих. Лишь дерево по углам поскрипывало, будто разговаривало само с собой. Я надеялась — может, он там. Может, ещё не спит, может, услышал, как скрипнула лестница… Но нет. К моему разочарованию — или облегчению? — на кухне никого не было. Я налила воды. Прохладная жидкость коснулась горла, и тело постепенно начало успокаиваться. Жар, что распирал меня, рассеивался. Я немного постояла у окна, глядя на лунный свет, струящийся по полу… и вернулась в постель. На этот раз я заснула легко. Тело приняло покой, как будто сама ночь — дикая, неприкаянная — наконец отпустила меня из своих рук. Утро пришло грубо. С громом. Со звоном металлических часов в холле — они били громко, как будто специально издевались. Я встала, умылась, посмотрела на своё отражение. Всё лицо говорило: «ночь была неспокойной, давай не врём себе». Но я всё равно набрала родителям: «Доброе утро! Всё хорошо, живу. Красиво и тихо. Целую». Отправила. Улыбнулась. Заставила себя поверить в это. Я спустилась на кухню — и остановилась в дверях. На кухонном островке стояла тарелка. В ней — тосты. С джемом и арахисовым маслом. А рядом — записка. Аккуратно сложенный листочек. Немного мятая бумага, как будто держали в дрожащих пальцах. Я подошла ближе, взяла её и прочитала:

«Извини, что напугал»

Я уставилась на надпись, а потом — непроизвольно, от удивления — рассмеялась. Легко, искренне. — Не напугал... а удивил. Очень. — пробормотала я и хлопнула себя по лбу. Это правда. Его присутствие не вселяло во мне ужаса. Оно было странным, напряжённым… да. Но в то же время — живым. Таким, которого мне не хватало. Я уселась, взяла тост, откусила. Он был слегка остывший, но… вкусный. Очень даже вкусный. И тёплый — не температурой, а чем-то другим. Заботой. Я ела, глядя в окно, а внутри, словно медленно наполняемая чашка, росло ощущение чего-то нового. Невидимого, но настоящего. Как первый луч солнца после бесконечной ночи. Тишина. Такая, будто дом вымер. Даже старый пол, всегда издававший по утрам свои «деревянные стоны», молчал. Я поднялась на второй этаж, уже не торопясь. — Брамс? — позвала я вполголоса. Ответа не было. Ни шороха, ни знакомого скрипа пола под его шагами. Я подошла к комнате куклы и толкнула дверь. Тот же застывший интерьер. Всё на своих местах. — Брамс… это Нэлли. — чуть громче, с теплотой в голосе. Но тишина в ответ лишь плотнее села мне на плечи. Будто дом отвернулся. Я подошла к зеркалу. За ним была та самая тень. Стены, коридоры — его мир. Я знала, он там. Просто... не хочет выходить. Сердце сжалось. Наверное, это из-за вчерашнего. Я провела ладонью по поверхности зеркала. Оно было холодным, как и та сторона его жизни. — Прости, если сделала что-то не так… — сказала я уже шёпотом. И добавила, с натянутой улыбкой, как будто это шутка: — Ты ведь обещал быть хорошим мальчиком. Зеркало ничего не ответило. Он не ушёл. Я чувствовала — он слышит. Просто молчит. Глухо, упорно, как зверёк, раненый внутри своего логова. «Ладно», — подумала я. Я не стану выбивать дверь. Я просто подожду, как бы это ни было трудно. К обеду небо слилось с землёй, и дождь, который с утра лениво снашивал стёкла, теперь лупил по крыше так, будто хотел пробить её насквозь. Гром звучал не как где-то там, за холмами, а будто в самом сердце дома. Электричества не выбило, но свет я почти не зажигала — на таких декорациях даже самая яркая лампа казалась бы неуместной. Я сидела с Брамсом — с куклой, разумеется, — в гостиной. Мы устроились у окна: он — на кресле, я — на подлокотнике, согнув колени и прижав к себе книгу. Я читала ему истории о морских путешествиях — о штормах, о кораблях-призраках, о потерянных островах. Листья деревьев за окном метались от ветра, и мне казалось, будто сад сам повторяет сцены из книги. В такие моменты даже голос звучал иначе — глубже, чуть тревожнее. Когда зазвенел дверной колокольчик, я вздрогнула — звук был таким резким, что на мгновение мне показалось, будто это вовсе не звонок, а предупреждение. Отложив книгу, я осторожно поставила Брамса обратно на кресло, как ребёнка, которому велели сидеть тихо, пока мама занята. Я была в широкой футболке, длинной до середины бедра, и таких же свободных шортах. Волосы собрала утром в косу, и она, влажная от сырости воздуха, немного прилипала к шее. Босые ноги по полу — и каждый шаг отзывался лёгкой дрожью. Я шла к двери с лёгкой тревогой, но старалась не выказывать её. Когда я открыла, на пороге стоял молодой человек. Невысокий, коренастый, с тёплыми карими глазами и чуть растрепанными от дождя каштановыми волосами. Куртка из плотной ткани с глубоким капюшоном, брюки мокрые ниже колена, а в руках — тяжёлая сумка. Он чуть удивился, увидев меня. — Добрый день, — сказал он, немного скашивая взгляд на мою футболку. — Добрый, — ответила я, выпрямившись. — Ты, должно быть, Малкольм? — Да. Продукты для миссис и мистера Хилшер. Только… говорят, их сейчас нет? — Уехали. Я — Нэлли. Няня, временно живу здесь. Он кивнул, слегка расслабившись. Я отступила, пропуская его внутрь, и мы направились в кухню. Он поставил сумку на стол, и я стала аккуратно выкладывать продукты: яблоки, груши, виноград в тонкой бумаге, крупы в холщовых мешочках, куски говядины, аккуратно завёрнутые в пергамент. Арахис, орехи — даже какой-то чай в коробочке с золотым тиснением. Пока я проверяла, он отряхивал капли дождя с куртки и осматривал кухню. Мне стало немного не по себе от его взгляда, хоть и не было в нём ничего дурного. Просто... непривычно. Последние дни я жила будто в другом мире — где никто не смотрел мне прямо в лицо, где всё происходило в полумраке, за стенами. Когда он уже собирался уходить, я вдруг вспомнила про дело, которое всё откладывала. Не самое романтичное, но, увы, практичное. — Малкольм... — позвала я, немного смущённо, прежде чем он успел закрыть дверь. Он обернулся. — А ты не мог бы... подвезти меня в деревню? — Да без проблем, — пожал он плечами. — Всё равно без дела. Могу и бесплатно, не переживай. Я кивнула, улыбнулась краешком губ, и в этот момент даже не подумала, что стоит оставить записку. Я же ненадолго. Брамс, возможно, всё равно где-то там, за стеной, слышит и видит. Или не хочет слышать. Особенно после того, как я... после того, что случилось в библиотеке. Когда мы с Малкольмом выехали со двора, я машинально обернулась, глядя, как дом Хилшеров остаётся позади. Его тёмные, чуть облупленные ставни были закрыты, будто он спал. Дом дышал медленно, тяжело — как раненый зверь, затаившийся в своей берлоге. Сумрачные тучи медленно ползли по небу, и между ними, как глаз за щелью, на секунду показалось солнце — и тут же исчезло. Гравий под колёсами мягко похрустывал, и я почему-то ясно почувствовала, как отдаляюсь не просто от дома, а от чего-то ещё. От взгляда, от чьего-то молчаливого присутствия. И тут в животе потянуло странно — то ли предчувствие, то ли смутное беспокойство. Я опустила глаза, скользнула пальцем по шву джинс и только тогда поняла: Я ведь не оставила записку. Ни слова. Ни строки. Ни «скоро вернусь», ни «не пугайся». Ничего. На секунду я замерла в этой мысли. Даже сердце будто сбилось с ритма. А потом — отогнала, решительно, почти раздражённо: — Ну, и что? Я же не в Лондон уехала. Всего-то в деревню, туда-обратно. Полчаса туда, двадцать минут обратно. Проверим список, возьму то, что нужно, и вернусь. Это не побег. Не измена. Не исчезновение. Это обычная, глупая, житейская вылазка. Нормально. Абсолютно нормально. Но где-то в глубине — как тихий зуд под кожей — возник голос: Ты ведь знаешь, он будет искать. Он выйдет — и не найдёт тебя. И снова спрячется. Может, надолго. Я закусила губу. Глупо. Он взрослый. Да, с особенностями. Да, в стенах. Но… не ребёнок же. Хотя, быть может, именно ребёнком — напуганным, одиноким — он и был. И именно так я оставила его — не сказав ни слова, не дав даже взгляда в прощание. Малкольм что-то спросил, я ответила невпопад. Старалась сосредоточиться на дороге, на деревьях за стеклом. На внешнем мире. Но внутри всё ещё ощущала пустоту — как будто забыла выключить плиту или оставить дверь открытой. Надежда была только одна: Что он поймёт. Что я вернусь. Что это не исчезновение — а просто маленький отъезд. И всё же, тишина дома теперь казалась мне важнее, чем разговоры в машине.

***

Малкольм довёз меня до главной улицы деревни. Я поблагодарила его — сухо, но искренне, потому что он оказался кстати, и потому что голос мой всё равно уплывал в другие места. Я вышла из машины, захлопнула дверь, и тотчас же ощутила, как лицо обдал прохладный бриз. Дождь к тому времени уже закончился, но воздух оставался влажным, насыщенным запахами мокрой земли, дерева и камня. Это был не просто воздух — это было дыхание маленькой английской деревушки, застывшей во времени. Я шла по булыжной мостовой, в шортах и лёгкой ветровке, и мне становилось немного зябко, но не настолько, чтобы хотелось вернуться. В кроссовках хлюпала влага — и в этом было что-то почти приятное, как ощущение детства, когда идёшь по лужам назло взрослым. Я оглядывала фасады старинных домов: трёхэтажные, кирпичные, с белыми рамами окон и черепичной крышей. Казалось, здесь всё осталось таким, как сто лет назад. В Лондоне — стекло, металл и бешеный ритм. Здесь — тишина, стабильность, камень, дерево и запах дыма из трубы. С этими мыслями я вдруг вспомнила университетские годы. Как я на поезде ехала из Лондона в Оксфорд, с рюкзаком и термосом, с книжкой под мышкой. Как до утра оставалась в библиотеке, прячась между полками, пока охранник не уставал нас выгонять. Как всё это было... бесконечно далёко. И будто бы из другой жизни. Я зашла в скромный магазинчик, где всё поскрипывало, а кассирша была словно из книжки — с белым воротником и шерстяной шалью. Я взяла прокладки — конечно, ночные, кто берёт другие? — потом плитку шоколада, потому что заслужила. И уже уходя, задержалась у полки с аптечным. Смотрела на неё — и мысли опять подкрались. Какой он? Реально. Физически. И, едва не рассмеявшись, я прошептала себе: «Нэлли, ты с ума сошла». Но всё же — купила. Средний размер. Без объяснений. Обратно решила идти бегом. Музыка в наушниках, лесная тропинка под ногами, свежий воздух после ливня — я бежала, как будто хотела сбросить с себя мысли. Или вбежать обратно в тот уютный сад под луной, где он сидел со мной и держал за руку. И как только наш дом — наш! — показался сквозь ветви, я сбавила шаг. Небо тем временем наливалось закатом — не розовым, не золотистым, а огненно-кровавым. Так бывает редко: когда облака расслаиваются, и солнечный свет будто сочится сквозь их рваные края. Свет ложился на траву, на стены, на ветки — красным, тёплым, но тревожным. Я вошла в дом. Щёлкнула замком. И остановилась. Что-то было не так. Воздух внутри был... чужой. Не холодный — наоборот, тёплый, но натянутый. Как струна. Как будто дом держал внутри затаённое дыхание. Я осторожно поднялась по лестнице, ступая тихо, как будто уже знала, что встречу там нечто важное. Открыла дверь в свою комнату. И застыла. В комнате царил хаос. Не случайный, не ветреный — эмоциональный. Книги — раскиданы, их страницы распластались на полу, как крылья мёртвых птиц. Подушка — смята, простыни — сброшены, одежда вывернута, скомкана. На полу валялись мои записки, письмо для родителей разорвано наполовину. Моя сумка — вывернута, как если бы кто-то в отчаянии искал что-то важное. А в самом центре, спиной ко мне, стоял он. Брамс. Неподвижный. Высокий. Широкоплечий. Плечи его были напряжены, как будто он всё ещё сдерживал какой-то внутренний буревестник. Я замерла у порога. Был страх — был удар по груди. Потому что я поняла. Он искал меня. Он не нашёл. И он не знал — вернусь ли я. Он не обернулся. Я прошептала: — Брамс… Он дрогнул. Плечи вздрогнули, как у человека, которого ранили, но он пытается этого не показать. Он ничего не сказал. Я сделала шаг вперёд. Медленно. Сдержанно. Комната была словно рана — и он был её сердцем. Я поняла, что совершила ошибку. Что надо было оставить записку. Слово. Письмо. Хоть что-то. Он живёт между стен. Он не знает мира, как знаю его я. И для него моё отсутствие — это не просто прогулка. Это потеря. Я снова прошептала: — Брамс, я вернулась…