Часть 16 Время ожидания

К зиме наш распорядок стал чуть плотнее, напоминая уютный кокон, в который мы оба прятались от холода и прошлого. С первыми морозными утрами Брамс стал вставать раньше меня — я просыпалась от глухого стука топора за окном, доносившегося от дровника. Я выходила на крыльцо в шерстяном кардигане, завёрнутая в плед, и наблюдала, как он, в одной рубашке нараспашку, расставив ноги, методично рубит поленья. Его движения становились всё более отточенными — точный замах, резкий хлоп, и вот сухая щепа рассыпается у ног. Плечи под рубашкой налились тяжестью, спина стала шире, а на руках прорисовались жёсткие, рабочие мышцы, будто срезанные из дерева, как сами дрова. Я иногда дразнила его за это: — Ты начал превращаться в лесоруба. Осторожно, так недалеко и до бороды. Он усмехался краем губ, отирая лоб рукавом: — Хочешь, заведу? Буду грозным лесным мужем. — Только если к ней в комплекте прилагается горячий чай и плед, — фыркала я, поджимая губы, стараясь не показать, как смотрю на его руки чуть дольше, чем следовало. С питанием мы тоже постепенно вошли в режим. Я стала готовить сытнее — больше белков, больше хлеба, наваристые супы и жаркое. Брамс ел всё, что я готовила, не оставляя ни крошки. За столом он иногда мимоходом касался моего запястья или плеча — неуверенно, но с вниманием, и всегда смотрел в глаза, как будто в них он искал себе дом. Я начала замечать, что он наливается плотью — не тяжёлой или грубой, а живой, уверенной. Как будто тело, долгое время сдерживаемое страхом и тенью, наконец позволило себе быть. Он становился массивнее, крепче, и мне приходилось задумывать, где бы раздобыть ему новый размер рубашек — те, что я привезла из деревни, начинали туго сидеть на груди. — Тебе бы новый гардероб, — пробормотала я однажды, когда он, небрежно застёгивая рубашку, не заметил, как натянулась ткань между пуговицами. Он чуть поднял бровь: — Я что, вырос? — Ты становишься... более настоящим, — сказала я, подбирая слова. — Не знаю, как объяснить. Будто ты наполняешь собой пространство. Он на миг замолчал, будто стараясь осознать это. А потом подошёл ближе, провёл пальцами по моей щеке и сказал почти шёпотом: — Может, потому что ты в нём тоже есть?

***

Однажды утром, когда Брамс занимался рубкой дров за домом, я вышла на крыльцо, кутаясь в плотный вязаный шарф, и позвала Малкольма. Он в это утро как раз выгружал корзины с продуктами и уже по привычке приветливо помахал рукой. — Мне нужно в деревню, — сказала я, стараясь говорить с лёгкой интонацией, но он прищурился, как человек, чувствующий подвох. — Только не говори, что опять за мукой. У тебя её уже, наверное, хватит, чтобы засыпать половину поместья. Я усмехнулась и кивнула в сторону дровника, где мелькал силуэт Брамса: — Не совсем. Надо кое-кому приодеться. У него... эээ... внезапно выросли плечи. Малкольм удивлённо вскинул бровь, но ничего не сказал, лишь тихо хмыкнул и помог мне уложить в багажник пустые корзины. По дороге я выдумала объяснение, которое звучало достаточно логично, чтобы не вызвать лишних вопросов: — Это для моего дальнего родственника. Он приедет на Рождество, из Шотландии. Очень... затворнический человек. Не любит шум и людные места. Малкольм кивнул, не особенно вникая. И слава богу. Некоторых людей лучше всего беречь, не называя их вслух. В деревне я долго бродила по лавкам, с чуть суетливой, но приятной тревогой — будто собирала не просто одежду, а что-то, что станет продолжением его тела и жизни. На вешалках висели тёплые шерстяные брюки в зелёную клетку, грубые свитера с высоким горлом, плотные хлопковые рубашки в бордовых и тёмно-синих оттенках, простые, но уютные вещи. Я перебирала ткани, гладя их пальцами, думая: вот это подчеркнёт его плечи, а это — будет мягким на ощупь, когда я обниму его со спины. На этих мыслях я даже слегка покраснела. Захватила и пару вещей для себя — светлое платье-рубашку из льна, которое, возможно, надену на один из спокойных вечеров, и новую пижаму с цветочным узором. Не по надобности — по ощущению, что мне тоже хочется перемен. Может, небольших, но таких, что делают дом живым. Выйдя из последней лавки с пакетом, где лежали шерстяные носки, варежки и вязаная шапка с отворотом, я поймала себя на мысли: вот она, та странная и сладкая рутина, в которой вдруг появляется «мы» — и оно звучит не страшно, а тепло. Дверь закрылась за мной, когда я втащила пакеты в прихожую, чуть подрагивая от холодного воздуха с улицы. Брамс вышел из кухни, на нём была та самая клетчатая рубашка, что я ему купила — чуть велика, но как-то особенно шла к его спокойному лицу. Он посмотрел на меня с лёгкой улыбкой: — Ты вернулась. Помочь? — Уже почти всё, — выдохнула я с улыбкой и потянулась, разгибая спину. И в этот самый момент в икре левой ноги что-то резко свело, остро, как вспышка. Я вздрогнула, схватившись за косяк, и громко выдохнула. — Чёрт… нога… Брамс тут же оказался рядом, его руки мягко поддержали меня под локоть. — Нэлли? Что с тобой? Судорога? Я присела на ближайшую скамью у стены и, разминая ногу, внезапно почувствовала давящее, знакомое ощущение внизу живота, как глухой колокол в глубине. Мой мозг сработал быстрее уст:

Подожди… Какое сегодня число?..

Я резко подняла голову и почти испуганно спросила: — Брамс, какое сегодня число? Он моргнул, не сразу поняв мою тревогу, и после короткой паузы ответил: — Двадцать первое. А что? Внутри всё оборвалось. Точно. Месячные. — О, господи, — выдохнула я и буквально вскочила, забыв о боли в ноге, побежала вверх по лестнице, почти не замечая, как пакеты остались на полу. Брамс остался на месте, растерянно следя за мной, но через секунду бросился следом: — Нэлли?! Что случилось?! Подожди, пожалуйста! Я уже почти достигла своей комнаты, когда он догнал меня у двери, и взял за плечо: — Нэлли, что с тобой?! Почему ты убежала? Брамс появился в проёме моей двери почти в тот момент, когда я перевернула третий ящик шкафа, дыхание у него было сбивчивым, как будто он действительно испугался. Он стоял, сжав руками косяк, его глаза метались от моих движений к полу, к разбросанным вещам и снова ко мне. — Нэлли… — осторожно произнёс он, глядя, как я в панике шуршу по коробке с тканями. — Что ты ищешь? Ты… вся дрожишь. Что случилось? Я даже не остановилась, просто пробормотала, стараясь держаться спокойно: — Прокладку… Господи, где они? Я же их точно… оставляла здесь где-то… Брамс на секунду замер, затем без лишних слов шагнул внутрь, подошёл к дальнему углу шкафа, куда я ещё не добралась, и наклонился, заглянув за стопку шарфов и полотенец. Я уже хотела что-то сказать — может, остановить — но не успела: он выпрямился, держа в руках небольшую коробку, ту самую. — Это?.. — спросил он, немного смущённо, но спокойно, протягивая её мне. Я застыла на секунду, потом просто подошла ближе, взяла коробку, чмокнула его в щеку, тепло, коротко — почти как извинение. — Спасибо. Правда. Очень вовремя. Он только кивнул, сдержанно, как будто боялся сказать что-то лишнее. Я уже направлялась к двери ванной, когда обернулась и сказала с мягким смешком: — Я… скоро выйду. Объясню всё. Просто... подожди немного, хорошо? Он стоял всё так же, в дверях, но в его лице не было ни тени осуждения, ни страха. Только спокойствие и что-то похожее на беспокойную нежность. — Конечно, — сказал он. — Я подожду. Всегда.

***

Когда я вышла из ванной, облегчение было… частичным. Физически — да, теперь я была защищена, одежда сухая, боль начала отпускать, но эмоционально всё ещё чувствовалось какое-то уязвимое напряжение, будто я невидимо зажата изнутри. В комнате по-прежнему стоял Брамс. Он даже не ушёл — словно стражник моего покоя. Стоял там же, у шкафа, немного ссутулившись, будто не знал, куда себя деть, пока меня не будет. Когда я посмотрела на него — он поднял глаза. И всё в его взгляде говорило: «Я не знаю, что происходит, но я жду, чтобы ты рассказала». Я подошла к нему. Тихо. Словно извиняясь за то, что была такой тревожной. Подняв руки, мягко коснулась его плеч, и он послушно сел на край кровати, не говоря ни слова. Я села рядом, положив ладони на колени — всё ещё ощущая слабую тяжесть внизу живота, но отрешённость уже начала рассеиваться. — Помнишь… ты спросил, что случилось? — начала я, чуть наклоняясь вперёд, сцепив пальцы. Он кивнул, внимательно глядя на меня, будто боялся пропустить ни одного слова. Осторожно подойдя к нему я слегка надавила на его плечо, намекая сесть на мою кровать. Когда он опустился на край кровати, немного неловко, но с той особой серьёзностью, которая появлялась у него всегда, когда речь заходила о чём-то важном, я почувствовала, что он действительно хочет понять. Не просто услышать, а по-настоящему впитать в себя каждое слово. Я подошла к письменному столу, взяла блокнот и простой карандаш, и вернулась к нему. Села рядом, чуть развернувшись к нему плечом, наши колени соприкасались. Я раскрыла чистый лист и начала тихо, терпеливо, чертя схемы и кружки. — Каждый месяц в теле женщины созревает яйцеклетка, — начала я, рисуя небольшой овал. — Если зачатия не происходит, то внутренняя оболочка матки, которая готовилась к беременности, выходит в виде крови. Это и есть менструация. Она может длиться от трёх до семи дней. Иногда болезненно, иногда спокойно. Это естественно. Он молчал, слушая почти затаив дыхание. Его пальцы немного сжались на колене, но взгляд был сосредоточен. — А если яйцеклетка встречает сперматозоид… — продолжила я, рисуя тонкую стрелку, — происходит оплодотворение. Начинается процесс беременности. Клетка начинает делиться, потом прикрепляется к стенке матки. И в течение девяти месяцев развивается внутри женщины ребёнок. Он нахмурился, но не в замешательстве, а от глубины мысли. — И всё это… внутри тебя? — Да, — кивнула я мягко. — Всё — внутри меня. Малыш растёт, питается через пуповину, двигается… И когда приходит срок, он рождается. Он долго смотрел на мои рисунки. А потом очень тихо спросил: — А ребёнок… он будет похож на тебя? Или на меня? Я улыбнулась. Этот вопрос был такой наивный, такой человеческий. — Может быть похожим на тебя. Или на меня. Или на обоих сразу. Цвет глаз, улыбка, даже характер — всё это наследуется. Он перевёл взгляд на меня. И, будто бы думая вслух, прошептал: — Значит… если мы… если мы с тобой… — он запнулся. — Мы можем… зачать ребёнка? Я почувствовала, как по коже пробежал ток. Это был не вопрос страсти. В нём было что-то глубже — потребность в близости, в принадлежности, в продолжении чего-то светлого. Я слегка улыбнулась и ответила, не отводя взгляда: — Да, Брамс. Мы можем. Если ты и я действительно захотим, — я прижала ладонь к его руке, — мы можем стать родителями. Маленький человек может появиться из нас. Он не ответил сразу. Только выдохнул и накрыл мою ладонь своей — бережно, с каким-то новым, ещё не освоенным чувством. И в этой тишине между нами мне вдруг показалось, что он впервые представил: кто-то будет звать его папой. Я отложила блокнот, ощущая, как мозг наконец переваривает всё сказанное. В кухне ждали чистые вещи, отстиранные ещё утром, когда я запускала стирку. И ещё пакеты — с обновками для нас обоих. Всё стояло под лестницей, как обещание уюта и порядка. Я хотела встать, разом, по привычке. Но только привстав, почувствовала, как в животе что-то сжалось и резко отдало в поясницу, будто ударило тугим ремнём. А затем — влажное, горячее ощущение между ног, будто кровь не просто вытекала, а хлестнула внезапно, обдавая тревогой. Я резко втянула воздух сквозь зубы и ухватилась за край кровати, побледнев. — Нэлли?.. — голос Брамса сразу стал настороженным, он чуть подался вперёд. — Что случилось? Я сжала губы и мотнула головой, но неуверенно: — Всё хорошо… просто… немного резко встала. Он молча встал, подошёл, взглянул на меня с такой сосредоточенностью, словно в его руках находилась стеклянная фигурка, готовая треснуть от любого движения. Его пальцы мягко коснулись моего плеча, и он тихо, почти шёпотом произнёс: — Я всё сделаю сам. Ты… лежи. — Но там бельё… и пакеты… — попыталась возразить я, но он уже выпрямился, с лёгкой хмурой решимостью на лице. — Никаких “но”. Ложись. Где тебе удобно. Я знаю, где всё — я справлюсь. Я хочу, чтобы тебе было легче. Я невольно улыбнулась, не от слов, а от тона. Он был строгий, но в нём сквозило нечто тёплое, настоящее — забота, не выученная, а интуитивная, плотная, как шерстяное одеяло. Он отступил, задержав на мне взгляд — тёплый, чуть тревожный — и вышел, мягко притворив за собой дверь. Я услышала, как половицы на лестнице поскрипывают под его шагами, затем щёлкнул замок у заднего хода… и всё стихло. Бельё… он вышел развешивать бельё, — подумала я, склонив голову на подушку. Представила, как он разворачивает плед, как встряхивает рубашку, прищепляет простыню — может быть, немного неуклюже, но старательно. Его руки, которые ещё утром не умели держать вилку правильно, теперь держали всю эту хрупкую ткань повседневности — ради меня. Я закрыла глаза, ощущая под рёбрами ещё пульсирующую тёплую боль… но как ни странно, мне было спокойно. Его шаги затихли за стенами. Я медленно провалилась в сон, как будто он укрыл меня не только одеялом, но и чем-то большим — тихим обещанием быть рядом, даже если это всего лишь бельё и проклятые женские дни.

***

Проснулась я уже под вечер — в комнате царил приглушённый полумрак, и лёгкий шорох где-то внизу будто бы позвал меня наружу из сна. Пульсирующая тяжесть внизу живота ещё напоминала о себе, но тишина дома, нарушаемая лишь каким-то мерным движением, не давала покоя. Я медленно спустилась с кровати, натянула на плечи кардиган, босиком прошла по прохладному полу — и, дойдя до арки, ведущей в гостиную, остановилась как вкопанная. Брамс сидел на корточках у камина, сосредоточенно укладывая дрова. Его рубашка была закатана до локтей, на лице — светлая решимость, взгляд — прикованный к пламени, которого пока не было. Он не заметил моего появления, и я на секунду позволила себе просто смотреть. Как он держит полено — будто бы оно что-то значило. Как щурится, оценивая, как уложены угли. Как бережно обращается с огнём, которого ещё не существует. И он всё не решался зажечь его. Я тихо подошла, стараясь не скрипнуть половицей, и, не говоря ни слова, взяла со столика коробок спичек. Склонившись к очагу, чиркнула — тонкий свет осветил наши лица. Я поднесла пламя к сухой бумаге снизу, и спустя миг языки огня лениво начали обвивать дрова. Брамс повернулся ко мне в лёгком удивлении, подняв взгляд снизу вверх, прямо в мои глаза. — Ты… разве ты не спала? Я чуть улыбнулась, усаживаясь рядом, подогнув под себя ноги: — Тут такой шорох был… грех было спать. А ты, оказывается, хозяничаешь. Он смотрел на меня с какой-то странной смесью облегчения и робкой гордости, будто хотел сказать: я хотел, чтобы тебе было тепло… Я, не сдержавшись, легко чмокнула его в лоб — он как раз сидел на коленях у камина, и разница в росте вдруг показалась очаровательной. Такой высокий, а сейчас — почти ребёнок перед алтарём огня. Он замер, потом поднял голову, а я, не отходя, мягко провела ладонью по его макушке. Его волосы были немного взъерошены, ещё пахли шампунем, и под пальцами чувствовалось, как он чуть-чуть наклонился навстречу моему прикосновению. Пламя в камине разгорается всё ярче, мягко облизывая поленья, и блики перебегают по стенам, как будто дом наконец выдохнул. Мы с Брамсом сидим рядом, почти плечом к плечу, в уютной тишине, не требующей слов. В какой-то момент он слегка повернул голову ко мне, и в его лице скользнуло какое-то застенчивое беспокойство: — Нэлли… ты не хочешь поесть? Я подняла брови, и прежде чем ответить, он добавил, как бы оправдываясь: — Я… приготовил запеканку. С фаршем. Сам. Он сам? Мой взгляд стал мягче, уголки губ дрогнули от невольной нежности. — Сам приготовил? — переспросила я, слегка наклонив голову. Он неуверенно кивнул. — Ну, я попробовал… как ты показывала. Там фарш, немного картофеля, морковка… вроде бы… Я усмехнулась и кивнула, тепло глядя на него: — Давай попробуем твой шедевр, Гордон Рэмзи. Он моргнул, слегка смутившись: — Гордон… кто? Я слегка фыркнула и, опираясь рукой о пол, объяснила: — Гордон Рэмзи — знаменитый шеф-повар. Его обожают тётки в утренних передачах по готовке. Очень громкий, строгий и готовит великолепно. Настоящий кулинарный полководец. Брамс прищурился, как будто пытался представить себе этого загадочного кулинарного персонажа. — И ты сравнила меня с ним? — Ага, — я подмигнула. — Только ты не кричал на еду и не бросал сковородки. Так что ты пока... добрая версия. Он тихо усмехнулся, встал с лёгким вдохом и протянул мне руку, чтобы помочь подняться: — Тогда... милая версия Гордон Рэмзи просит даму к ужину. Я взяла его ладонь, чуть дольше, чем нужно, задержав прикосновение. — Ведите меня, шеф. Мы направились в кухню, и по пути я не удержалась — бросила взгляд на Брамса сбоку. Он шагал немного быстрее, чем обычно, будто стараясь скрыть нервозность. Его плечи чуть приподняты, ладонь в моей — тёплая, но напряжённая. Когда мы вошли на кухню, я с изумлением заметила, что стол был аккуратно накрыт: простая льняная скатерть, два прибора, и посередине — глубокая форма для запеканки, уже чуть остуженная, с румяной корочкой. Рядом лежала деревянная ложка и пара подогретых тарелок. — Ты... даже подогрел посуду? — спросила я, усаживаясь. Он слегка пожал плечами и поставил передо мной тарелку: — Ты говорила, что так еда дольше остаётся тёплой. Я улыбнулась, не удержавшись от лёгкого смеха: — Ты запоминаешь даже мелочи, Брамс. Он немного застенчиво отвернулся, открыл духовку и достал ещё миску с тушёной фасолью. Не удержалась: — Ого, так ты решил сразу подать весь банкет? Он сел напротив, глаза его слегка блестели от волнительного ожидания. Я взяла ложку, аккуратно отложила кусочек запеканки на тарелку и поднесла вилку к губам. Тепло, ароматно. Фарш хорошо прожарился, чувствовалась морковка, нежно расплавленный сыр тянулся по картофелю… немного суховато, но с точки зрения домашней кухни — вполне достойно. Я прожевала, задерживая взгляд на нём, и наконец медленно выдохнула: — Знаешь что, мистер Хилшер?.. Это удивительно мило и на удивление вкусно. Немного больше сливок или масла — и вообще шедевр. Ты меня приятно удивил. Брамс будто выдохнул — в груди, в лице, в плечах. Он выглядел так, словно только что выиграл олимпийское золото в кулинарии. — Правда? — Правда, — кивнула я с улыбкой. — Ты смог подчеркнуть морковь. А это достижение в моей личной кулинарной системе ценностей. Он фыркнул, и мы начали есть. В уютной тишине, нарушаемой только звоном вилок. За окном сгущался вечер, в камине потрескивали поленья. Где-то далеко звучала сова. Я мельком посмотрела на него: как он ест, чуть наклоняя голову, как следит, не капает ли что-нибудь с вилки. Такое старание… такая искренность в этих простых движениях. Всё казалось почти... семейным. И почему-то это ощущение — простой ужин, тёплая еда, мужчина напротив, который всё ещё немного стесняется, — тронуло меня до глубины сердца. После ужина мы неторопливо привели кухню в порядок. Брамс, как и обещал, сам вымыл посуду, старательно, будто боялся упустить что-то важное. Я молча стояла рядом, время от времени поглядывая на него с нежной улыбкой, чувствуя, как в этом простом ритуале появляется что-то почти семейное. Уже поднимаясь в комнату, я чувствовала слабую тянущую боль внизу живота — напоминание о том, что сегодня двадцать первое, и тело требует не активности, а покоя. Брамс, кажется, замечал, как я время от времени касалась рукой спины или дышала чуть глубже, но не спрашивал. Только крепче держал меня за руку, будто интуитивно чувствовал: мне нужно чуть больше мягкости. В комнате стояла тишина. Тёплый свет лампы разливался по потолку, а ветер за окном казался таким же уставшим, как мы. Я переоделась в свободную рубашку и натянула мягкие носки. Внизу живота чуть ныло — неприятно, но терпимо. Главное, не слишком резко двигаться. Брамс уже лежал в кровати, полуобернувшись ко мне. Я осторожно скользнула под одеяло, стараясь не задеть ничто лишнее, и прижалась спиной к его боку. Он тут же подвинулся ближе, аккуратно положив ладонь на мою талию, чуть ниже, но не слишком — как будто и правда чувствовал, где мне сейчас неудобно. — Тебе всё ещё больно? — прошептал он, почти не касаясь губами моей шеи. Я чуть кивнула. — Немного... но терпимо. Он на мгновение замер, потом его ладонь мягко сдвинулась чуть выше, к животу, и осталась там — просто тепло, ни давления, ни движения. Я закрыла глаза и выдохнула. — Вот так лучше, — шепнула я. — Спасибо. — Ты устала, — прошептал он. — Тебе нужен покой. Я повернулась к нему лицом, дотянулась до его щёки, коснулась пальцами. Он выглядел так серьёзно в полумраке — с затаённой тревогой, будто всё ещё переживал за меня. Я улыбнулась, успокаивая. — Это просто физиология. Женское тело… временами вот такое. Он молча кивнул, потом скользнул чуть ближе, чтобы обнять меня крепче, но аккуратно — с уважением, с мягкой уверенностью. Его дыхание тёплым облаком ложилось мне в волосы. — Ты тёплая, — сказал он почти с удивлением. — И пахнешь… как дом. Я усмехнулась, уткнувшись в его грудь. Почувствовала, как по телу растекается всё то, что нельзя описать словами: покой, доверие, ощущение, что я действительно не одна. — Завтра ты готовишь снова, — прошептала я. — Тогда тебе точно лучше спать сейчас. Я буду рядом. Он не врал. Он и правда был рядом. До самого сна. И даже в нём.