Часть 17 На краю обрыва

Будни текли медленно, словно вязкий мёд на холоде. Конец октября опутал усадьбу сыростью и промозглым ветром, от которого спасал только огонь в камине и тяжёлый плед, которым я куталась в гостиной. У меня шли месячные — и тело было обострено, чувствительно до предела: то раздражительно, то плаксиво, то странно мягко и тяжело внутри, будто сама природа что-то вынашивала во мне. Брамс словно ощущал эти перемены интуитивно. Он стал внимательнее, тише. Грел грелку, молча приносил горячий чай с мёдом и сушками, убирал за мной бельё, развешивал на холодном воздухе. Он знал, когда мне нужно молчание, а когда — его ладонь на пояснице, терпеливая и тёплая, как камень у печи. Его прикосновения были нежны, но именно эта нежность в нём — и его мужская тяжесть, скрытая под свитером, в плечах, в руках — начали вызывать во мне что-то новое. Это не было чувством. Это было влечением. Нечто тягучее, как лунный прилив. Вечером, лёжа на диване, я украдкой наблюдала за ним: за тем, как он поправляет дрова, как тянется, как садится с книжкой — и ловила себя на мысли, что хочу не разговора, не уюта — хочу его тело, его запах, его дыхание рядом. Во мне просыпалось что-то животное. Странное, глухое желание, которое пульсировало внизу живота, в груди, между бёдрами. Я ловила себя на мыслях, что хочу почувствовать его руку на бедре, его губы у уха, его вес — тяжёлый, живой, без остатка. Однажды утром, проснувшись, я обнаружила, что его ладонь покоится на моей талии. Мы заснули рядом, просто уставшие, а теперь я лежала, не решаясь пошевелиться, будто любое движение разрушит что-то. Его дыхание касалось моей шеи, и я чувствовала, как внутри меня всё откликается. Пульс медленно бил в ушах. — Ты проснулась? — раздался у самого затылка хрипловатый, ещё сонный голос. Я не ответила сразу. Просто кивнула, и, словно почувствовав мой молчаливый зов, он чуть крепче обнял меня. И я знала — скоро что-то изменится. Скоро между нами уже не будет только слов и взгляда. Придёт ночь, когда я не отвернусь. Не замолчу. А сама потянусь к нему, как к огню, который теперь горел не только в камине, но и где-то внутри меня — глубоко, жарко, неумолимо. Полуоткрыв глаза присела на углу кровати, я увидела, как он поднялся с постели, повернувшись ко мне спиной. Тусклое утро за окнами рисовали на его фигуре мягкие отблески — янтарные и тёплые, как мёд, стекающий по коже. Он снял рубашку для сна, медленно, без спешки — ткань скользнула по его плечам, по спине, по бокам, и я вдруг поняла, что просто... смотрю. Без всякого стыда, без смущения. Молча, как зачарованная. За это время он чуть набрал массы. Его телу больше не хватало юношеской угловатости — оно стало крепче, тяжелее, почти основательное. На плечах и руках обозначился слабый рельеф мышц, как будто тени играли по ним, повторяя линии сухожилий. Когда он потянулся к комоду, под кожей проступили жилки — тонкие, тугие, и от этого движения я ощутила в животе странный, горячий толчок. Его грудь вздымалась ровно, спокойно, и всё это завершал обрамляющий подбородок небритый, грубоватый контур бороды, придававший ему опасную, мужскую завершённость. Такой вид был бы у изгнанного ангела или языческого бога леса. Он начал снимать штаны. Движение было обычным, будничным — но мне оно казалось нескромным до неприличия. Я сидела, облокотившись на подушку, приподнявшись, и просто смотрела, не в силах отвести взгляд. И тут он повернулся, заметив мой взгляд. — Что-то случилось? — спросил он, как будто ничего не происходило. Голос был мягкий, невинный — чертовски невинный. Да черт бы тебя побрал, Брамс. Он ведь знал. Знал, как действует на меня. Знал, как именно его голос, его тело, его простое присутствие в комнате способны разрушить мой покой. Я сжала пальцы в простыне, глядя на него чуть прищурившись, будто обвиняя его без слов. — Нет, — выдохнула я наконец, с мягкой полуулыбкой. — Просто... опасный ты человек, Хилшер. Он приподнял бровь, не понимая или притворяясь. Я отвернулась, чтобы спрятать вспыхнувшее на щеках тепло, но внутри меня уже бурлило то самое чувство — голодное, телесное, женское до последней жилки. Оно было не в мыслях, а в теле — в бедрах, в животе, в груди. Странное ощущение — желание не разговора, не ласки, а самой сути его тела, его дыхания, его веса на мне. Но я ещё сдерживалась. Хотя знала — это уже вопрос времени. С недавних пор у нас вошло в привычку умываться вместе по утрам. Я смеялась, когда он смотрел, как я разбрызгиваю пену, а он терпеливо держал полотенце, пока я умывала лицо. Но сегодня всё пошло чуть иначе. Брамс остановился у зеркала… и, не глядя на меня, медленно взял бритву. — Ты… — начала я, но он только улыбнулся краешком губ. — Попробую быть новым человеком, — тихо сказал он. Я села на край ванны, наблюдая, как он сосредоточенно проводит лезвием вдоль челюсти. Пена оставалась лёгкими пятнами на коже, а из-под неё проступало лицо — другое, свежее, молодое, почти уязвимое. Без бороды лицо Брамса открылось мне заново — как будто я впервые взглянула на него по-настоящему. Челюсть оказалась резкой, чёткой, будто вырезанной из камня, а кожа под ней — чуть светлее, чем остальная, как у человека, давно скрывавшегося за тенью. Влажные после умывания волосы чуть растрепались, обрамляя лоб и виски. Его губы — теперь ничем не скрытые — выглядели болезненно притягательно. Мягкие, будто нарисованные. Глаза же, тёмные, как омут, казались глубже, чем прежде, теперь ничто не отвлекало от их прямого, обжигающего взгляда. Он стал... моложе. Свежий, живой. Но в этой открытости была угроза — как будто он снял маску, но только для того, чтобы обнажить более коварную, опасную сторону. Он больше не выглядел мужчиной, прячущимся от мира — он стал мужчиной, знающим, чего он хочет. И знающим, как именно он этого добьётся. И я — к своему ужасу — была на грани того, чтобы это ему позволить. Линия его шеи, плавно переходившая в ключицы, внезапно стала моей новой навязчивой мыслью. Я поймала себя на том, что не могу не следить за движением его кадыка, за тем, как он сглатывает, как чуть напрягается кожа под скулой, когда он говорит. В этих мелочах было что-то беззастенчиво мужское. И — проклятье — соблазнительное. Он посмотрел на меня с невинной полуулыбкой, но глаза его блестели хищно. — Стряслось что-то? — спросил он, будто не замечая, как я безстыдно разглядывала его. Невинно, как ангел. Черт бы побрал его. Он знал. Знал, как он искушает. И, кажется, делал это нарочно. Чтобы скрыть охватившее меня волнение, я поспешно отвернулась. Сердце вдруг стало стучать гулко, в виски, словно кто-то внутри начал отбивать тревогу. Я не могла продолжать смотреть на него с этим новым лицом — открытым, притягательным, чертовски опасным. — Я… наполню ванну, — пробормотала я, стараясь сохранить лёгкость в голосе, но он всё равно прозвучал выданно. Я включила воду в ванне — тёплую, с мятной пеной. Запах свежести заполнил комнату. Пар поднялся к потолку, обволакивая зеркала. Я уже склонилась над краем ванны, проверяя температуру рукой, когда за спиной услышала знакомое движение. — Могу ли я с тобой… — начал Брамс, голос его прозвучал мягко, почти детски. Я обернулась и увидела его стоящего у раковины. Глаза его были полны невинного ожидания — или маски невинности. Я подошла к нему, встала на цыпочки и чмокнула в лоб. — В следующий раз, — сказала я и с приглушённым смешком вытолкала его за дверь, щёлкнув замком. Когда я снова оказалась одна, опустилась в воду и закрыла глаза, сердце всё ещё билось слишком быстро. Что он задумал? Что понял? Когда успел стать таким — мягким, но коварным? Теперь он точно знал, как смутить меня. Как невинным взглядом задеть то, что под кожей. И хуже всего — ему это удавалось. Он учился. Он подгадывал моменты. И однажды, когда я забуду закрыть дверь — он войдёт.

***

Я спустилась вниз в халате, волосы ещё были влажны — тёмные пряди касались ключиц и спины, оставляя на ткани влажные пятна, как следы призрачных поцелуев. Тело было согрето недавней ванной, но в доме ощущалась ноябрьская прохлада, тихо просачивающаяся сквозь старые стены. На кухне уже витал аромат масла, яиц и чего-то мясного. Брамс стоял у стола, аккуратно перекладывая на тарелки яичницу с поджаренными сосисками. Видимо, готовил пока я была в ванне, мелькнула у меня мысль. Он был в домашней рубашке, слегка расстёгнутой у горла, и выглядел так… по-домашнему, по-мужски. Было в этом особое очарование — видеть его в простых, но искренних жестах заботы. Я подошла и, не говоря ни слова, мягко коснулась его плеча, а потом, встав на цыпочки, мокнула губами его губы — коротко, но с теплом. Это тоже стало между нами своего рода ритуалом. Немой благодарностью. Утренним признанием в маленьком, но живом чувстве. — Хм, сосиски слишком подрумянились, — заметил он, опускаясь на стул. — Значит, в следующий раз будешь менее увлечён моими шагами в ванной, — усмехнулась я, поддразнивая его. Он бросил в мою сторону взгляд — полушутливый, полупритворно уязвлённый. И мы засмеялись. За завтраком мы обсуждали привычные, будничные вещи: что стоит сделать в саду до наступления заморозков, как укрепить западную стену подвала, не забыли обсудить последние письма и старую вырезку из газеты, которую я случайно нашла на чердаке. Порой я добавляла новости и знания из внешнего мира — что-то о научных открытиях, бытовых удобствах, экономике и искусстве, — с мыслями о том, что всё это однажды может пригодиться Брамсу, если… когда… он решится сделать шаг за пределы этих стен. Он слушал внимательно, склоняя голову, порой задавая наивные, но глубокие вопросы, а я ловила себя на том, что хочу давать ему не только еду и тепло, но и знание — будто растить его заново, бережно и по любви. После завтрака я решила быстро помыть посуду — на душе было светло, в доме тепло, а в воздухе ещё витал аромат кофе и масла. Я собиралась заколоть волосы, чтобы не мешали, но резинка куда-то запропастилась, и, бросив быстрый взгляд на Брамса, сказала: — Не сходишь? В той коробочке, на комоде в спальне. Маленькая серебристая заколка. Он кивнул и вышел из кухни. А я повернулась к раковине, пустив горячую воду, наблюдая, как белые облачка пара поднимаются над тарелками. С каждым движением рук вода успокаивала, возвращала в ритм, как старый добрый ритуал. Прошло несколько минут. Дольше, чем нужно было бы. Я уже начинала сомневаться — не увлёкся ли он чем-то среди моих вещей, когда услышала его шаги. Повернулась — и замерла. Брамс стоял в дверях кухни, с лёгкой неловкостью в глазах. В руках он держал… не заколку. Маленькую пачку… презервативов. Я вскинула брови. Грудь сжалось, сердце нырнуло куда-то вниз. — Это… это ли? — невинно спросил он, сам не до конца понимая, что именно держит. — Нет! — слишком быстро и резко отозвалась я, выходя из-за мойки. Подошла и почти выхватила из его рук, как будто касание этих предметов жгло меня изнутри. Почему-то то, как он небрежно держал в руках мои прокладки несколько дней назад, не показалось мне ни смущающим, ни постыдным. А сейчас... я почувствовала, как пылают мои щёки. Я отвела взгляд, прижимая маленькую коробочку к себе, словно пытаясь заслониться. — Это не заколки, — тихо, почти шепотом, сказала я. — Это… для более взрослых вещей. Отнеси его боратно, пожалуйста. Он не произнёс ни слова, просто молча унёс найденное — и я почти физически почувствовала, как он отнес его обратно, как будто это был не предмет, а часть разговора, который мы не договорили. Что-то, что дрожало между нами невидимой нитью. Сердце било в груди неумолимо, пока я стояла у раковины, притворно сосредоточенная на тарелках. Вода лилась горячей, мутной струёй, а я вновь и вновь тёрла чашку, уже давно чистую, словно в этом движении можно было укрыться. Но укрытие оказалось иллюзией. Он подошёл сзади тихо — как всегда — но в этот раз в его шагах было что-то более решительное. Когда его руки обвили меня за талию, я инстинктивно вздрогнула. Он был слишком близко. Плотно прижался грудью к моей спине, не оставляя ни воздуха, ни пространства для отступления. Справа — его плечо, его запах, его дыхание у самого уха. — Ты так и не ответила, — выдохнул он низко, обволакивающе, почти угрожающе тихо. — До конца. Я сглотнула. Пальцы дрожали в мыльной пене. — Я… уже сказала, это для защищенного полового акта, — прошептала я, стараясь звучать спокойно, но голос всё равно дрогнул. — Это… обычная вещь. В аптеке продаётся. Он тихо усмехнулся у самого моего уха. Голос его стал хищным, как будто что-то в его сознании щёлкнуло, зацепилось, и теперь он не мог — и не хотел — отступать. — Значит, ты думала об этом. Обо мне… в таком ключе? Я замерла. Пена стекала по ладоням, посуда вдруг стала слишком скользкой. Я чувствовала, как в нём сдержанность борется с чем-то более тёмным, более голодным. — Я не, это… — Не врёшь ли ты, Нэлли? — перебил он, мягко, почти шёпотом, но так, что дрожь пробежала по позвоночнику. Его рука медленно скользнула вверх, останавливаясь чуть ниже рёбер, будто хотел нащупать, там ли правда. — Ведь ты не просто взяла его на всякий случай. Я развернулась, но он не отступил. Его взгляд был пристальным, тяжёлым, пульсирующим. Глаза изучали моё лицо так, будто он пытался заглянуть за кожу, за слова, в саму суть. Я не знала, что ответить. Не могла. Он видел это. — Так ты представляла? — прошептал он, склонившись ближе. — Нас. Настолько близко? Он не отступил. Напротив — стал ближе. И вдруг — яркая, безжалостная ухмылка. Медленная, остро очерченная, как у хищника, загнавшего жертву. Она вспыхнула у него на лице мгновением — но этого было достаточно, чтобы всё во мне зажглось тревогой. Я почувствовала себя маленьким, глупым кроликом, забежавшим слишком глубоко в логово — где уже нет выхода, только его тень, плотная, обволакивающая, и лицо слишком близко. Ловушка.

Думай, думай, думай!

Тебя же хвалили в университете за критическое мышление — и не раз!

Но от этих мыслей был ноль толку, когда он смотрел на меня вот так. Словно прямо сейчас собирался… попробовать на вкус. — Так ты представляла? — спросил он снова, тише, ниже, уже не требуя, а заманивая, сжигая расстояние. — Представляла, как это — быть со мной? Настолько близко, что уже некуда дышать? Он уже не просто стоял — он наступал. Смелее, увереннее, как в прошлый раз, когда требовал правду. Но сейчас... было иначе. Сейчас между нами было электричество, накал, безумный наклон в сторону необратимого. И тогда — я ответила. — Да, — произнесла я, и голос мой дрогнул, но не от страха. — Я представляла. И — добавила, чувствуя, как что-то внутри меня вдруг расправляет крылья, — могу зайти гораздо дальше, чем ты способен себе представить. Ухмылка соскользнула с его губ — сменившись чем-то куда более тёмным, голодным, стремительным. Он будто перестал дышать — и в следующее мгновение мы слились в поцелуе, настолько яростном, будто между нами были недели, годы сдерживания. Он накрыл мои губы своими, жадно, хищно, прижимая к себе, и я не оттолкнула. Я утонула. В следующую секунду я почувствовала, как его руки сильнее сжали мою талию, спустились к бёдрам — и прежде, чем я успела осознать, он поднял меня, удерживая легко, будто весом я была пёрышком. Мои ноги инстинктивно обвились вокруг него. Он держал меня крепко, почти жадно, на одном уровне со своим взглядом, а в нём горело нечто безумное — и бесконечно желанное. Он держал меня крепко, мои бёдра обвивали его талию, плечи упирались в стену, и между нами уже не было воздуха — только поцелуи, резкие вдохи и то неизбежное, что нарастало, будто волна, несущая нас обоих вглубь. И вдруг — посреди этого бешеного, влажного, отчаянного поцелуя — он прервался. Лишь на миг. Лишь чтобы вдохнуть. Его губы скользнули вдоль моей щеки, к уху, и он выдохнул — с облегчённой, почти мальчишеской улыбкой, которая вдруг смягчила весь этот хищный напор. И даже хриплый смешок вырвался, короткий, тихий, будто он не мог не сказать это: — Я рад, что… оказывается, не я один тону в этих чувствах. Он будто сбросил с себя невидимую тяжесть. В этих словах была не только страсть, но и признание. Простое, человеческое. Он держал меня не как трофей — а как человека, который чувствует так же сильно, так же болезненно. Я, захваченная врасплох, всмотрелась в его глаза — и впервые за всё это время увидела в них не просто желание, но… уязвимость. Он по-настоящему боялся быть один в этом безумии. Я провела пальцами по его лицу, по линии челюсти, и ответила без слов — просто вновь потянулась к его губам, вновь растворилась в поцелуе, теперь уже другим. Медленным, уверенным. Таким, в котором нет больше сомнений. Только мы. Когда мы пересекли порог моей комнаты, он замедлил шаг. Не опуская меня, легко потянулся к прикроватной тумбе и взял маленькую упаковку — тот самый предмет, с которого всё началось. Его пальцы коснулись её с неожиданной нежностью, почти уважением, и он, кажется, даже не моргнул, когда аккуратно положил её на край кровати. Затем — осторожно, но уверенно — уложил меня на постель. Смотрел, не отрываясь, будто хотел запечатлеть в памяти каждую линию моего тела, каждый дрожащий вздох. Он ничего не сказал. Но выражение его лица изменилось. Его взгляд — хищный, голодный, неотвратимо мужской — блуждал по моему телу, ожидая… чего-то. И я поняла. Он ждал, чтобы я вела. Я медленно развязала пояс халата. Под тканью не было ничего. Холод коснулся моей кожи — но тут же сменился его взглядом, обволакивающим и проникающим сильнее любого прикосновения. Халат соскользнул с плеч, и я, не прячась, позволила ему разглядеть меня всю. На этот раз — без страха. Без стыда. Только с жаром внутри, перекрывающим воздух. Он замер, будто на мгновение потерял дар речи. Его зрачки расширились, дыхание стало тяжелее. Я могла слышать, как оно цепляется за воздух, вырываясь из его груди. Он смотрел на меня, не мигая, с такой одержимостью, что у меня перехватило горло. Он спросил смотря прямо в глаза с нежностью: — Могу ли коснуться тебя?

Прямо как во сне

Я лишь слабо кивнула, давая ему полную волю. Он начал свои прикосновения с моих лодыжек. С начала он их слабо гладил, взяв мою правую и поцеловав не разрывая зрительный контакт. Я смутилась, но не отвернулась. Он начал подниматься, и дошел до моих бедер, и начал их выцеловывать по очереди, нарастая чувства разгоряченности в области живота, будто бабочки в животе щекотали его с внутренней стороны. Взгляд его метнулся к моей талии и припуклостям. Очерчивая талию, будто пробуя на вкус, он скользил по ним, вызывая у меня табун мурашек и слабую судорогу. Я притянула его к себе за поцелуем, будто хотела удостовериться будто это был он, никто другой, не иллюзия. Опустив взгляд я заметила выпуклость в его брюках. Видимо почувствова мой взгляд Брамс отстранился от моих выпуклостей, опустив свой взгляд туда же и сказал: — Так было всегда, мое тело так отчаянно реагировало на тебя с момента нашего первого поцелуя. Хихикнув я добавила: — Это значит что ты меня желаешь по земному, не только мысленно. И это делает меня счастливой. — выдохнув это, я потянла его к себе за более глубоким, животным поцелуем. После этих слов обняв меня, он лег на меня своим весом, давая понять что он здесь, из крови, из плоти. Я почувствовала как его эрекция терлась об мои бедра. Брамс же лишь прошептал что-то невнятное. Видимо похоть скружил голову нам обоим по полной. Под его туманным взглядом я взяла его за правую руку, сжав его в два пальца приблизила его к моему лону. Видимо из-за смазки, его пальцы буквально скользнули внутрь, заставляя меня охнуть. — Будь хорошим мальчиком, подвигай пальчиками, надо будет расширить для твоего агрегата, — сказала я чмокнув его в губы. Это было последним четким воспоминанием, ведь дальше Брамс творил чудо. Вначале медленно, потом интенсивнее, заставляя меня вжиматься в постель и видеть звезды на потолке. От такого напора мои ноги начали ловить судорогу, и прижимать ближе к себе виновника этого удовольствия. Поцеловав меня в лоб Брамс тихо спросил: — Дорогая моя Нэлли, все хорошо?, — в этот момент меня будто с цепи сорвали, и я тонувшая в звуках собственных стонов выпалила: — Пожалуйста, не останавливайся, пожалуйста..., — и потянула его большой палец к чувствительному горошку, это единственное что я помнила. Брамс же приняв это за полный зеленый свет, продолжил движения пальцем, ловя отчаянными поцелуями мои стоны, что бесстыдно слетали в этом особняке нашего одиночества. Кульминации я достигла кратким вскриком, кусая за шею Брамса. Я крепко вжилась пальцами в спину Брамса, которая тяжело дышала в сравнении со мной. Ноги же свело последними сильными вздрагиваниями, вокруг его бедер. Отдышавшись, я увидела пачку презервативов с правой стороны Брамса. — Брамс, презервативы, пожалуйста, — смогла произнести с хрипом в голосе, после этих вскриков. Он послушно дав мне пачку презервативов завороженно смотрел за каждым моим движением, то как я открыла пачку, вытащила одну, и сделала надрез на упаковке. Я руками указала снять ему брюки, прошептав что нужно же куда то одеть презервативы, с маленьким смехом.

Его половой орган выглядел довольно грозно, я же в жизни вживую ничего подобного не видела.

Значит рост влияет и на размер этого.

С дрожащими руками я пыталась раскатать презерватив по его агрегату, но не очень то получалось. Заметив то Брамс накрыв мои руки своими, помог мне раскатать его, хоть не полностью.

Надо было брать размер по-больше

Все тем же хриплым голосом, я указала Брамсу: — Брамс, теперь же, ты должен войти своим половым органом в мою, аккуратно пожалуйста. — может быть от холода после кульминации, но когда его плоть коснулась, ощущался очень пылко. Крепко вжавшись в мою талию, он входил неутолимо медленно. Из нас обоих вышли восторженные вздохи когда он вошел до конца. Брамс же громко дыша у моих ключиц, мелко задрожал. Обняв его за шею, я притянула его ближе к себе, шепча какой он молодец. Он начал медленно обводить мои ребра, ожидая, ожидая когда я дам добро. — Двигайся как ты чувствуешь Брамс, я скажу если будет что-то не так, — сказала как будто я гуру в этой теме. Да, мне тоже тревожно, ведь считай это будет продолжением моей полноценной взрослой жизни. Он двигался медленно, будто проверяя, действительно ли я настоящая. Будто боялся, что если ускорится — я исчезну. Каждый его толчок был полон не только желания, но и благоговения. Его лоб касался моего, наши дыхания смешивались — тёплые, неровные, учащённые. Моё тело отзывалось на него мгновенно. Я чувствовала, как внутри нарастает волна — сначала лёгкая, как дрожь от холода, затем всё сильнее, плотнее, будто внутри что-то сжималось и звенело. Он гладил меня по бокам, по бёдрам, целовал в губы — влажно, затянуто, будто боялся потерять этот миг. Его голос — хриплый, низкий — срывался на вдохах: — Такая… тёплая… — шептал он, — такая… настоящая… моя… Я закусила губу, мои ногти вонзились в его спину, и я не могла больше сдерживаться. Грудь горела, живот сжимался. Я почувствовала, как тело собирается в единую точку, как что-то тёплое и нестерпимо сладкое копится внутри… и вот — Я сорвалась. Волна захлестнула меня полностью — слепящая, разрывающая, будто внутри меня лопнула струна, и всё наполнилось звоном. Я вскрикнула, не стесняясь. Его имя сорвалось с моих губ — рваное, влажное, как молитва. — Брамс! Он вбивался в меня с такой силой, будто хотел стереть границы между нашими телами. Его пальцы вцепились в мои бёдра, прижимая меня к себе, будто боялся, что я убегу, выскользну, исчезну. Его движения были не лаской — требованием, инстинктом, стоном плоти, рвущейся к своей паре. — Нэлли… — прохрипел он, — боже, ты… Он не договаривал. Просто рычал, стонал, дышал хрипло, тяжело, срываясь, как зверь, загнанный в угол — но вожделеющий, жаждущий, одержимый. Его губы хватали мои, как в последний раз, зубы прикусывали кожу везде куда мог, дыхание обжигало. Он вжимал меня в постель так, будто хотел вдавить в него. Я отвечала ему так же: пальцы в волосах, на спине, на плечах — царапая, стирая линии между поцелуем и укусом, лаской и требованием. Всё в нас выло от страсти. Всё было мокрым, пульсирующим, срывающимся с краёв. Я выгнулась навстречу ему, и он вздохнул с какой-то первобытной жадностью. Мы столкнулись ритмами, телами, стонами. Он входил глубоко, властно, не отпуская, и с каждым толчком я всё сильнее теряла разум. Всё превращалось в хаос: шорох простыней, хриплые звуки, запахи кожи, пота, возбуждения. Я вскрикнула, не стесняясь, — громко, сорванно, как будто он вырвал это из меня движением. Меня трясло, дрожь расползалась от живота к пальцам, от шеи к ступням. Тело гнулось, как в огне, пульс бил в ушах. Он застонал так низко, что я почувствовала это в груди. — Ещё… — просил он, — ещё, Нэлли, не уходи… Я не могла — не хотела — остановиться. Мы словно сошли с ума. Дикие. Потные. Сбивчивые. Влажные. Грязные от желания. Забывшие, где заканчивается плоть одного и начинается плоть другого. И когда всё достигло предела — он замер, сжал меня до боли, и зарычал, уткнувшись в мою шею. Я почувствовала, как он содрогается во мне — как выдыхает, теряя контроль, отпускаясь, будто в бездну. Его тело пронесло последнюю дрожь, и он сдался — весь, до капли, мне. Мы оба рухнули, как после бури. Обессиленные. Живые. До одури настоящие. Он не отрывался. Только вжимался крепче, вдыхая, будто запоминал мою суть. А я лежала, заливаясь пульсирующим жаром, зная: с этого момента мы уже не люди. Мы — два зверя, встретившихся в темноте и узнавших друг в друге своё. Слабо гладя его спину приводила дыхание в норму также как и он.