Часть 19 Мой ответ

Будни в поместье тянулись мирно и умиротворенно, наполненные привычными ритуалами и бесконечными разговорами по телефону. Эти звонки были моей единственной нитью, связывающей тишину огромного дома с шумным внешним миром. Больше всего я любила беседы с родителями: от них всегда веяло домашним теплом и легким азартом. Работая адвокатами, они то и дело делились подробностями своих дел — порой запутанных, а порой настолько курьезных и смешных, что я не могла сдержать улыбки. Слушая о нелепых тяжбах и странных выходках их подзащитных, я на мгновение забывала о том, где нахожусь, погружаясь в атмосферу их оживленной конторы. Подруги тоже не давали заскучать. Айла, наконец, огорошила меня долгожданной новостью: она обручилась со своим молодым человеком. Они вместе работают в лаборатории Резерфорда Эплтона, и их жизнь кажется воплощением научного порядка. Хотя, вспоминая наши прошлые разговоры, я только диву давалась таким переменам. Ведь буквально недавно Айла горько рыдала в трубку, будучи уверенной, что он к ней окончательно охладел. В порыве отчаяния она даже в шутку (а может, и не совсем) грозилась, что если он не одумается, она затащит его в лабораторию и сделает из него подопытный образец для своих экспериментов. К счастью, до опытов на людях не дошло - теперь она светится от счастья, планируя свадьбу. Оливия же, верная своему призванию историка, выбрала куда более тернистый путь. После выпуска она устроилась в архив Дикастерии доктрины веры. Для официальных отчетов она - прилежный исследователь, восстанавливающий хроники, но на деле Оливия решила воочию изучить самые мрачные страницы прошлого, листая подлинные документы инквизиции. Оттуда, из пыльных и строго охраняемых залов, она нелегально передает мне информацию о «грязных делишках» церкви. Эти крупицы запретных знаний, скрытые за святостью догматов, заставляли меня иначе смотреть на историю, пока я сама вела свои тихие беседы с Брамсом, скрытым в тени этих стен. Благодаря такому обширному и разнообразному потоку информации, Брамс с каждым днем всё лучше понимал устройство современного мира. То, что начиналось как простое подслушивание моих телефонных разговоров, превратилось для него в своего рода лекционный курс. Он жадно впитывал новости о последних научных открытиях, которые обсуждала Айла в своей лаборатории, и постепенно выстраивал в голове сложную картину истории Европы, опираясь на те скандальные факты из архивов Инквизиции, что присылала Оливия. Через рассказы моих родителей он начал понимать тонкости юриспруденции и то, на каких порой абсурдных, а порой жестких правилах строится наше общество. Порой его память поражала меня. Он запоминал детали, которые я сама в спешке разговора пропускала мимо ушей. Например, когда спустя неделю я не могла вспомнить фамилию того самого клиента с «акцентированным петухом», и уверенный шепот, подсказывающий верное имя. Или когда я забывала, какую именно дату в истории ордена тамплиеров упоминала Оливия, Брамс мог постучать по дереву ровно столько раз, сколько требовалось, чтобы напомнить мне год или число. Он стал моим живым архивом, безмолвным хранителем знаний, которые мы добывали вместе. Начало декабря принесло с собой тяжелое, низкое небо. Снег повалил хлопьями, засыпая поместье Хилшир и превращая сад в безмолвное белое царство. Приближение Рождества обычно радовало, но в этот раз новости от семьи оставили горький привкус. Обязательный ужин в кругу близких — это я могла принять, но родственники решили иначе. Вместо привычного английского уюта они задумали отметить праздник в Каире. Там, среди песков и палящего солнца, не было ни запаха хвои, ни ощущения чуда — всё было другим, чужим. Эти неприятные мысли одолевали меня, пока я не повернула голову. На миг всё затихло: я увидела Брамса. Он мирно спал, и в этом сером свете декабрьского утра его лицо казалось почти безмятежным.

Наш первый общий снег

Промелькнуло в голове, и теплое чувство вытеснило раздражение от предстоящей поездки. Я решила, что такая красота за окном стоит того, чтобы прервать его сон. - Брамс... - голос со сна прозвучал немного охрипшим, едва слышным. Брамс лишь едва заметно поморщился, не желая покидать объятия сна. - Бра-а-амс, - уже смелее протянула я, коснувшись его плеча. В ответ раздалось лишь невнятное, сонное мычание. - Брамс, если сейчас же не проснешься, я начну тебя щекотать! - пригрозила я, но он даже не шелохнулся. «Ну, держись», - подумала я и, отбросив одеяло, принялась активно атаковать его бока. Однако, как бы я ни старалась найти его слабое место, Брамс оставался непоколебим, словно скала. Я уже почти выбилась из сил, когда он вдруг шевельнулся. - Нэлли, я бы не советовал атаковать первым, если оппонент знает твои слабые места, а ты его - нет, - его голос, низкий и с легкой хрипотцой, прозвучал неожиданно бодро для человека, который только что притворялся спящим. Прежде чем я успела осознать смысл его слов, он резким, но точным движением перехватил обе мои руки, заводя их за голову. Я оказалась в ловушке, прижатая к подушкам его весом. - Попалась, - в его глазах блеснула искра того самого интеллекта, который он оттачивал, слушая мои разговоры о праве и истории. Его правая рука уверенно нашла точку под моими ребрами, и уже через секунду я задыхалась от смеха, отчаянно пытаясь вырваться из его захвата. - Я сдаюсь, сдаюсь! - кряхтела я, задыхаясь между приступами смеха и отчаянно пытаясь восстановить дыхание. - Всё, белый флаг! - Точно? - переспросил Брамс, и в его голосе слышалась лукавая усмешка. Он явно наслаждался своей маленькой победой. - Да, да, точно! - подтвердила я, и только тогда его пальцы прекратили свои «махинации». Он не спешил отстраняться. Напротив, он уютно устроился, положив голову мне на живот и устремив взгляд на окно, за которым продолжал кружиться снег. Я чувствовала тяжесть его головы и то, как постепенно выравнивается наше дыхание. - Красиво... - вылетело из меня почти шепотом. На мгновение даже мысли о Каире и назойливых родственниках отступили на второй план, разбившись о стекло, за которым танцевали снежинки. - И вправду, - ответил он. Я почувствовала приятную, глубокую вибрацию его голоса прямо у себя в животе, отчего по телу разлилось тепло. В такие моменты он казался не опасным затворником, а просто человеком, который умеет ценить мгновение. Я запустила пальцы в его волосы, слегка перебирая их. - Сделаем снеговика? — предложила я, сама удивляясь своему внезапному детскому порыву. Брамс на секунду замер, словно пробуя эту идею на вкус. Он редко выходил на открытые пространства, но сейчас, кажется, снег манил его так же сильно, как и меня. - Не откажусь от вашего предложения, мадмуазель, - промурлыкал он, и я буквально почувствовала, как он улыбнулся, не меняя позы.

***

Утреннее умывание в ванной превратилось в сущую ребяческую шалость. Мы плескались, словно дети, брызгаясь холодной водой и со смехом пытаясь отобрать друг у друга полотенце. В эти минуты Брамс совсем не походил на мрачного затворника — он был живым, азартным и удивительно легким. Быстро перекусив разогретым вчерашним рыбным пирогом, аромат которого мгновенно заполнил кухню, мы впопыхах оделись. Желание поскорее оказаться на улице было настолько сильным, что я едва не забыла застегнуть шарф. Мы выбежали из дома, и морозный воздух тут же ударил в лицо. Снег шел не сильный, но уверенный; он уже успел укрыть рощи и сад ровным белым полотном, пригибая ветви деревьев своей мягкой тяжестью. На улице царила такая абсолютная, звенящая тишина, какая бывает только в самом начале зимы. Я вырвалась вперед, проваливаясь в сугробы почти по колено. Снег хрустел под сапогами, и в этом замершем мире мой собственный пульс казался оглушительным — я буквально слышала гул своего сердца. Пробежав несколько метров, я остановилась и обернулась. Брамс стоял у самого порога, не спеша идти следом. Он смотрел на меня пристально, не отрываясь. В его взгляде не было привычной настороженности или печали — только безграничный домашний уют и какое-то осознанное спокойствие. Он стоял там, на фоне серых стен особняка, и в его фигуре было столько тепла, что, казалось, снежинки должны были таять, не долетая до его плеч. Это был наш мир, и в эту секунду он казался идеальным. Я смотрела на чистый, нетронутый слой снега и подумала, что если сейчас упаду — будет очень мягко. Словно мир на один день превратился в огромную перину. Сделав шаг, я почувствовала, как холодный снег легонько пощекотал живот, пробравшись под свитер, и я, не удержавшись, повалилась назад. Падение и правда вышло мягким, будто я рухнула в облако ваты. Тишину мгновенно нарушил шум торопливых шагов. Брамс, только что стоявший неподвижно, сорвался с места и подбежал ко мне за считанные секунды. - Нэлли! Ты в порядке?! - в его голосе звенело неприкрытое беспокойство, а в глазах читался испуг. Он наклонился над моим лицом, закрывая собой небо, и его руки замерли в воздухе, боясь прикоснуться, чтобы не причинить боли. Я рассмеялась, глядя на его встревоженное лицо, по которому уже начинали таять снежинки. -- Всё в порядке, -- выдохнула я, чувствуя, как холод снега приятно контрастирует с жаром моего лица. -- Ляг рядом. Здесь довольно мягко. Брамс на мгновение замешкался, оглядывая сугроб, словно проверяя его на безопасность, но затем без лишних слов опустился на снег рядом со мной. Мы лежали плечом к плечу, глядя в бесконечное серое небо, с которого продолжали падать хлопья. -- И в правду... --негромко произнес он, и я услышала, как его дыхание выравнивается. — Но довольно холодно. Он произнес это без жалобы, скорее как констатацию факта, но я почувствовала, как он инстинктивно придвинулся чуть ближе, пытаясь поделиться своим теплом или забрать моё. Мы пролежали на снегу еще пару минут, наслаждаясь тишиной, а затем приступили к делу. Мне было невероятно интересно обучать его этой нехитрой зимней магии: как правильно закладывать плотное ядро, как равномерно наращивать слои, чтобы ком не развалился под собственным весом. Брамс слушал мои наставления с той же серьезностью, с какой слушал истории Оливии об архивах, и его большие руки на удивление ловко справлялись с податливым снегом. Время от времени я прерывала «урок», коварно запуская в него снежком. Летели они не шибко быстро — мешали тяжелые слои одежды и замерзшие пальцы, — но каждый раз, когда белый комок рассыпался пудрой на его плече, Брамс замирал, глядя на меня с притворным удивлением, в котором медленно разгорался ответный азарт. Наконец, работа была закончена. Перед нами возвышался статный, немного кособокий, но бесконечно милый снежный человек. --Вот наш снеговик! -- радостно объявила я, отряхивая варежки и любуясь результатом нашего первого совместного творчества. Я повернулась к Брамсу, ожидая похвалы, но увидела в его глазах тот самый лукавый блеск, который предвещал расплату за все мои попадания снежками. -- А теперь, месть, -- низким, рокочущим голосом произнес он. Брамс поднял меня так стремительно, что я не успела даже охнуть, но уже через секунду его равновесие, подкошенное то ли глубоким снегом, то ли собственным азартом, подвело его. Мы оба повалились назад. Мысли о предстоящей поездке в Каир теперь казались не просто неприятными, а невыносимыми. Представить, что я буду сидеть под палящим солнцем, слушая бесконечные споры родственников, в то время как здесь, в Хилшире, Брамс останется один в пустых, замерзающих коридорах… Нет, это было бы предательством нашего первого снега.

Почему бы не провести Рождество с Брамсом?

Эта мысль, поначалу робкая, теперь захватила меня целиком. Ведь официальное письмо от его родителей с дальнейшими инструкциями до сих пор не пришло. А раз нет письма — нет и приказа уезжать.

Но как провернуть этот почти невозможный план?

С одной стороны — мои грозные родители, чье слово в семье закон и которые уже распланировали каждый шаг этой египетской авантюры. С другой — моё сердце, которое щемяще просило, почти требовало остаться здесь. Не с «куклой», не с «ребенком», как думали другие, а с мужчиной, который стал моим островком спокойствия в этом безумном мире. Я посмотрела на Брамса. Он всё еще лежал рядом на снегу, такой реальный и близкий. — Решено, — прошептала я в морозный воздух, и в моих глазах загорелся решительный огонек. — Настало время для «Le grand barda». Я зажмурилась, ожидая удара, но вместо холодного снега почувствовала его крепкие руки и мягкое сопротивление сугроба. Когда я открыла глаза, то обнаружила, что лежу прямо у него на груди, надежно защищенная от холода его телом. Из его груди вырвался низкий, гортанный смех — звук настолько редкий и живой, что он отозвался вибрацией в каждой моей клеточке. Он искренне радовался своей шалости, своему падению и тому, что я сейчас здесь, так близко. Я приподнялась на локтях, глядя в его раскрасневшееся от мороза и смеха лицо. Снежинки таяли на его ресницах, а в глазах было столько жизни, сколько я не видела за всё время пребывания в Хилшире. В этот миг шумный Каир с его песками, бесконечные звонки подруг и грязные тайны Ватикана казались чем-то бесконечно далеким, неважным, существующим на другой планете. Я положила голову ему на плечо, слушая, как постепенно замедляется его сердцебиение после смеха.

«Это мой уют, — отчетливо осознала я, вдыхая запах мокрой шерсти и морозного воздуха. — Мой мир, который я спрячу от всех. Мир, которым я ни с кем и никогда не поделюсь».