Часть 1. Глава 3, в которой мистер Поттер, мисс Грейнджер и мисс Лавгуд свидетельствуют.

Судебное заседание продолжалось уже какое-то время. Драко Малфоя хотели осудить на десять лет. Он пытался убить Дамблдора, спланировал два покушения, случайным образом задевшиих Слизнорта и Рона Уизли, едва не погубил Кэти Бэлл. Его преступления были обширными, неосторожными, будто он хотел, чтобы его схватили. Это была та мысль, что не покидала голову Гарри, когда список преступлений Малфоя зачитали вслух. Аргументов было много, мало было хороших. Это была та же комната, в которой Гарри когда-то присутствовал в воспоминаниях на слушаниях по делу Игоря Каркарова и Барти Крауча-младшего. Гарри думал о том, что он не мог позволить, чтобы с восемнадцатилетним Драко Малфоем, произошло что-то, подобное, тому, что произошло с Сириусом, что-то, что могло бы свести мальчишку с ума, как его тётку, или сбить с пути окончательно. Гарри был уверен: Малфой не заслуживает такого. Драко был бледен, сильно похудевшим, и выглядел в своей тюремной робе измождённым и несчастным. Гарри знал, что сегодня — день его рождения. И он надеялся, что этот день принесёт ему хоть какую-то свободу. Не такую судьбу, как у Сириуса. Неожиданно для себя он заметил, то, что игнорировал прежде, то, насколько и Нарцисса, и Драко походили на Сириуса: теми же дымчато серо-голубыми глазами, тёмными изогнутыми к вискам бровями с мягким изломом. Именно в этот момент Гарри понял, что племянник его крёстного был красив. Как Сириус. Как Регулус. Когда Гермиону упомянули в качестве свидетеля защиты, Драко заметно взволнованно вздохнул. Гарри уловил это: судорожный вдох, широко раскрытые глаза, неотрывно смотрящие на девушку. Он уже видел этот взгляд — и теперь удивлялся, как раньше не замечал его истинного значения. Это был тот самый, пылающий, горящий голодом взгляд, который Гарри однажды видел в воспоминаниях Северуса Снейпа, заглянув в омут памяти. Именно так Снейп смотрел на его мать. Сказать, что Гарри был удивлён, — нет, он не был. Впервые в жизни — не был. Может, когда-то он считал, что все нападки Малфоя на Гермиону — просто из-за него, из-за её происхождения. Но примерно на шестом курсе он начал замечать: взгляды Малфоя на Гермиону были не просто злобными — они были слишком пристальными, интенсивными, не раздевающими, а скорее оголяющими. Словно он разглядывал её впервые каждый раз. Гарри впервые задумался об этом после инцидента на Чемпионате мира по квиддичу, когда Драко сказал в своей гадкой манере, что Гермионе нужно спрятаться. Вот тогда он, действительно, был удивлен. Теперь ему даже захотелось рассмеяться — он, наконец, разгадал то, что раньше не хотел видеть и не замечал. Интересно, осознавал ли сам Малфой, какими глазами смотрел на Гермиону? Сейчас на нём были магические наручники, сковывающие волшебную силу, и он не мог использовать окклюменцию. Возможно, поэтому он не смог скрыть чувств. А может, потому что ему было все равно, он, вероятно, боялся, что больше никогда её не увидит, и даже не думал, что его лицо может что-то выражать. Теперь, когда оковы были на его руках, он просто смотрел. Жадно, горячо, жарко, оголяя её, не в прямом смысле, он будто хотел заглянуть в неё. Неужели, это тоже, что было у Снейпа? Горячая любовь на всю жизнь? Гарри кратко ухмыльнулся, и подумал, что большинство людей, увидев такой взгляд, сочли бы, что чистокровный засранец чувствует унижение и горящую злую ненависть, от того, что его защищает маглорождённая. Но Гарри, после увиденного в омуте памяти, уже не мог воспринимать этот взгляд иначе. Он знал: в нём — что угодно, но не ненависть. — Свидетель защиты: Гермиона Джин Грейнджер! — прозвучал голос судебного секретаря. Малфой дёрнулся. Он не мог поверить, что она действительно выступает за него. Гарри усмехнулся одной стороной. Пожалуй, он никогда больше не сможет презирать Малфоя, будет только жалость. — Мисс Грейнджер, — обратился к ней Кингсли Шеклболт, теперь исполняющий обязанности верховного чародея Визенгамота. — Мы хотели бы выслушать ваше защитное слово. Что вы можете сказать Визенгамоту? Гермиона стояла непоколебимо, решительно. Её строгая черная мантия, будто вытягивала её силуэт, подчеркивая строгость всей её натуры. Она смотрела только на Кингсли. Ни на судей, ни на зрителей. Только на него. — Я знаю Драко Люциуса Малфоя в течение многих лет, — начала Гермиона спокойно, но уверенно и твёрдо. — Мы никогда не были друзьями. Мы часто спорили. И, да, он оскорблял меня — за кровь, за происхождение, за убеждения. Она ненадолго замолчала, оглянулась на присутствующих и продолжила: — Но несмотря на это, я стою здесь, чтобы защищать его. Потому что я знаю: в момент, когда у него был выбор, он сделал правильный. Во-первых, он не смог убить Альбуса Дамблдора, а кроме того, опустил волшебную палочку. Во-вторых, когда нас привели в Малфой-мэнор — меня, Гарри и Рона — Драко мог выдать нас. Он знал, кто мы. Он знал, и он мог спасти себя, свою семью... просто назвав наши имена. Но он этого не сделал. Голос её окреп, взгляд стал холоднее. — Он колебался. Он соврал. А потом отвернулся — потому что не смог смотреть, как меня пытают. Потому что не хотел участвовать в этом. Не хотел быть частью этого кошмара. Я... я видела его глаза. Он был напуган. Но не за себя — за нас. Он почти не сопротивлялся, когда мы бежали, когда Гарри забрал его палочку, хотя он знал, что скорее всего его ждёт то же, что его отца. Она перевела дыхание. Гарри смотрел на неё, а потом перевёл взгляд на Малфоя, тот не сводил с неё жадного взгляда. — Драко Малфой не герой. Но он и не преступник. Он подросток, оказавшийся в ловушке взрослой войны. Его поставили в ситуацию, из которой не было выхода без потерь. Он не идеален. Но я видела, как он пытался быть лучше — хотя бы немного. И этого достаточно, чтобы дать ему шанс. Она медленно закончила: — Мы говорим, что хотим построить новый мир. Мир, в котором у каждого есть право на выбор. Так дайте ему шанс. Дайте ему возможность доказать, что он может быть другим. В зале повисла тишина. И Гарри почувствовал, как что-то в атмосфере изменилось — словно Гермиона не просто защищала Драко, а говорила от лица всего их поколения. Малфой по-прежнему сидел, опустив руки, но глаза его не отрывались от Гермионы — будто он боялся, что, если отведёт взгляд, больше никогда её не увидит. Гарри не мог не замечать теперь этого. Он видел каждый мимолётный жест — как Драко чуть привстал, когда Гермиона произнесла слова «спасти себя»... как сжал пальцы, когда она сказала: «он не преступник». Но сильнее всего Гарри поражали его глаза, они стали тёмными, штормового серого оттенка. С тем самым, выжигающим изнутри, тянущимся нугой взглядом. В нём не было желания, не было страсти, но было что-то пугающе голое. Зависимость. Может быть, он догадывался. Может быть, давно чувствовал — но загонял это под кожу, Гарри был уверен, что на самом деле, были люди заметившие это. Но эти эмоции можно было бы принять и за жгучую ненависть, и за любовь. А вот его мать, кажется, понимала глубину. Нарцисса сидела за одной трибун для свидетелей, скрытая от основной публики колонной, но не от Гарри. Он уловил её взгляд — не напряжённый, не тревожный, а пронзительно внимательный. В её лице было слишком много, чтобы описать словами. Понимание и расслабленность. Гарри выпрямился. Он чувствовал, как в нём загорается то, что он не умел называть — не магия, не сила, что-то похожее на решимость. Та, что теперь не покидала его ни на миг. Он прошёл через слишком много вещей, через смерть. Потерял слишком много, погиб сам, готов был умереть ради этого мира. И он поклялся сам себе, если после войны можно хоть кого-то спасти — он это сделает. Даже если это Малфой. Даже если это был Пожиратель. Потому что жизнь — бесценна. Он больше не делил мир на «своих» и «пожирателей». Пожалуй, он хорошо запомнил этот урок Сириуса. В нем была только одна решимость: можно ли ещё что-то исправить? Гарри встал, и, не дожидаясь вызова, подошёл к трибуне. Его шаги звучали в зале глухо, как удары сердца. Он посмотрел на Визенгамот спокойно, без вызова. В его голосе не было пафоса — только честность. Все взгляды обернулись к нему. Несколько судей подняли брови, но Кингсли лишь чуть заметно кивнул: «Говори». Гарри вдохнул и начал: — Я не буду повторять слова Гермионы. Они достаточно сильные. И они правдивые. Но я хочу поговорить о кое-чем другом, сути всего, что есть этом мире, сути людей. - Он замолчал, собираясь с мыслями, потом заговорил медленно и спокойно. - Я видел, как умирают люди, как гибнут герои, те, кто больше неповторим в этом мире. Видел, как Пожиратели колебались, те, кто больше не мог, потерял веру в их дело. Некоторые — бросали палочку. В какой-то момент... мы все оказались на грани. — Я знаю, что своими действиями Драко сделал шаг назад. Но если мы не дадим ему возможности сделать шаг, три шага вперёд, пройти новый путь, то зря говорим, что мир стал другим или, что мир изменится к лучшему. Я не юрист. Не политик. Не судья. Я не герой, это правда. Но мне пришлось стать свидетелем самой большой войны за поколение, потерять многих самых близких людей. И я научился отличать тьму от слабости... и страх от зла. Драко Малфой рос в доме, где ему говорили, что он, что его кровь — чище, волшебство сильнее. Но когда началась настоящая война, он дрогнул. И это был его первый, важнейший выбор: он не смог убить. Он не смог выдать нас. Он не смог смотреть, как мучают, он не сопротивлялся, я просто выхватил его палочку, и ушёл. — А вы знаете, кто ошибся на стороне света? Перси Уизли — ушёл из семьи. Руфус Скримджер — слишком долго ждал. Корнелиус Фадж — закрывал глаза на правду. Но мы простили их. Потому что знали: люди — не статуи. Они падают. Главное, чтобы они поднялись. - Он сделал паузу. Зал затаил дыхание. — Я не оправдываю Пожирателей. Но скажите мне: где был выбор у мальчика, выросшего под рукой Тёмного Лорда? У юноши, чьему отцу Волдеморт не доверял настолько, что почти год держал его без палочки? Я видел Люциуса Малфоя. Он был сломлен. Унижен. Боялся за жену. За сына. Не потому, что он трус — а потому, что он понимал: он не сможет их защитить. В своём собственном доме он был, как магл, к которым питал презрение. Драко не хотел быть таким. Его голос стал тише: — А Нарцисса Малфой... — он медленно повернулся к ней. — Она солгала Волдеморту в глаза. Она солгала — зная, что может умереть за это. Женщина, готовая умереть ради спасения сына, не могла воспитать чудовище. Мальчик, которого она вырастила, заслуживает не кандалов, а шанса. Он замолчал, но потом заговорил снова, как будто вспоминая, судьи внимательно слушали его: — Я пользовался палочкой Драко. Она была тёплой. Верной. Она не горела от запретных заклятий. Она была как закаленный доблестный товарищ. Это значит, что он не использовал её для непростительных, не использовал для того, чтобы направить свою ненависть через неё. Что будет, если мы осудим его? Что будет с остальными детьми, у которых семьи по другую сторону войны? С Гойлом, который применял «Круциатус», потому что не знал ничего другого, потому что должен был подчиняться учителям и тем, кто старше и может убить, заклеймив предателем крови? Мы обязаны показать им другой путь. А иначе мы ничем не отличаемся от них. Он замолчал. Тишина звенела. Даже звук гусиного пера, которым стенографист записывал речь, теперь казался неприличным. Кингсли махнул рукой, оставаясь под впечатлением, Гарри сел за свою скамью. Рядом Гермиона незаметно сжала его руку. А судьи. Строгая судья по правую руку от Кингсли, впервые за долгое время сняла очки и устало потерла переносицу. Второй судья — старик ярком берете — смотрел в пол, сжав кулаки. Третий — опустил глаза, словно только что понял, что судят не только мальчика перед ними, но и собственную жестокость. Каждый казалось, думает о его словах. Кингсли провозгласил: — Визенгамот вызывает еще двух свидетелей. Гаррика Оливандера и мисс Луну Лавгуд. Оливандер вышел, под руку с Луной, хромая, но гордый, как всегда. Он выглядел значительно лучше, набрал вес, одет с иголочки, как прежде. Луна помогла ему сесть и встала рядом, за его спиной, положив руку ему на плечо, приободряя. — Я провёл в подвале Малфой-мэнора несколько месяцев, — начал он. — И я могу подтвердить: Драко и миссис Малфой старались, насколько могли. Нам приносили одеяла. Магические свечи. Я не знаю, рисковали ли они, они были молчаливы. Мальчик приносил книги для Луны. И однажды... он остановил Руквуда, когда тот попытался... — Оливандер замялся, — проявить интерес к юной мисс Лавгуд. Он пригрозил ему дуэлью, потому что несмотря на заключение, мисс является чистокровной юной девушкой, и что Тёмный Лорд не одобрит подобного поведения. Я не знаю, чем закончилось это для Драко, но Руквуд отступил. Голос Луны, когда она начала был тихим, но чистым, уверенным: — Он никогда не был добрым, был холоден, резок, молчалив. Но он не позволил им сделать со мной то, что они собирались. Они с мамой приносили нам горячую еду, когда поместье пустело. Я слышала, как Драко говорил Пожирателям, что мы чистокровные. И, что мастер нужен им вменяемым. Пока Луна говорила, Драко поник на своем стуле, спрятал лицо в узких белых ладонях. Он не смотрел ни на мать, ни на Гермиону. Его уши горели, и на фоне его кожи и волос, выглядели очень ярко. Драко выглядел так, словно готов был провалиться под землю. Плечи легко дрожали. Но ни Гарри, ни Гермиона, ни Нарцисса не отводили взгляда от него. Луна стояла спокойно, как будто говорила о погоде или о чётности волшебных чисел, или о тучах на звёздном небе. — Я не оправдываю Драко Малфоя, — сказала она. — Он применял «Круциатус» в школе. Несколько раз. По приказу Кэрроу. Но потом он приходил в лазарет. Со Снейпом, они приносили зелья. Они лечили тех, кто пострадал. Тайно. Без ведома остальных. Снейп делал вид, что ворчит, а Драко просто молчал. Он ни разу не извинился, но возвращался снова и снова. Некоторые судьи сдвинулись на креслах, удивлённые этими подробностями. — И он был не один, — продолжила спокойно тихая Луна. — Пэнси Паркинсон... да, она хотела выдать Гарри. Но она же приносила еду и мази ребятам после наказаний, никто из них не ненавидел настолько, чтобы их "Круцио" сводило с ума. Теодор Нотт и Блейз Забини ходили по замку под видом «дружины», но на деле уводили младших учеников с путей Кэрроу. Предупреждали. Помогали прятаться. Они не сражались в финальной битве, потому что боялись — но именно об этом и была война: чтобы они больше не боялись. Мы сражались не для мести. Мы сражались за шанс, чтобы каждый мог выбрать: кем он станет без диктовки родителей, или сильных мира сего, имея шанс на жизнь спокойную и достойную. И если мы не дадим им этот шанс — мы проиграли, погибли напрасно. Гарри, впервые, увидел, как мадам судья справа от Кингсли очень тяжело вздохнула. Один из молодых судей украдкой стёр слезу. Речь Луны была, как всегда прочувствованной, она удивительно приятно воздействовала на людей. Кингсли Шеклболт прокашлялся, оглянувшись на судей, он встал. — Визенгамот удаляется на совещание, — коротко объявил министр и ударил молоточком. Судьи поднялись и скрылись за бархатной занавесью. В зале не осталось ни одного равнодушного. Репортёры, сидящие на галерке, впервые отложили перья. Никто не шептался. Все просто ждали. Прошло около пятнадцати минут. Занавес раздвинулся. Судьи вернулись. Мадам справа встала. Слова её звучали чётко, но голос немного дрогнул вначале. — Визенгамот, выслушав доводы свидетелей защиты, и, рассмотрев все материалы дела, постановляет: все несовершеннолетние и молодые совершеннолетние лица, участвовавшие в действиях на стороне Тёмного Лорда, но не применявшие непростительные заклинания в летальных целях, не будут приговорены к лишению свободы. Вместо этого они: вернутся в Хогвартс или другие школы магии для завершения образования, после этого будут направлены на общественно полезную службу — по их выбору — в аврорат, больницы, школы или в отдел по связям с маглами, срок службы под надзором — пять лет. Надзор за их службой будет осуществляться наставниками, выбранными Советом учителей Хогвартса. В случае нарушений — дело будет пересмотрено индивидуально. Это постановление вступает в силу немедленно, освободить мистера Малфоя, а также мистера Грегори Гойла, мистера Теодора Нотта немедленно и сопроводить в места их размещения под присмотром авроров и с кратковременным изъятием волшебных палочек до отправки их в школу. Мадам закончила и внимательно осмотрела зал заседаний. Неожиданно — репортёры захлопали. Один — нерешительно. Второй — громче. Третий вскочил и начал аплодировать, как после речи министра. Через мгновение зал взорвался аплодисментами. Это не было постановкой. Это была настоящая, сдержанная, но искренняя радость. Гарри не смотрел на судей. Он смотрел на румяную, под неотрывным взглядом Малфоя, Гермиону — и впервые за долгое время позволил себе облегчённо улыбнуться. Рядом Луна сияла, как будто всё происходящее — просто закономерный результат. Драко сидел, будто в него ударила молния, он был ошеломлен. Он не понимал, не верил. Он боялся пошевелиться. Его взгляд метался — к Гермионе, к Гарри, к матери, к министру. Он не смел взглянуть никому в глаза, просто смазанно окидывал их взглядом. А когда оковы на кресле открылись, он просто закрыл лицо руками. Нарцисса, сидя в тени, не плакала. Но теперь, впервые за день, она позволила себе откинуться в кресле и выдохнуть, слегка улыбнувшись. Она почти незаметно кивнула Гарри, который обернувшись, встретился с ней взглядом. Он уловил это движение — и больше ему не нужно было ничего от них. Лишь бы они воспользовались этим шансом.