1

♫ Eisbrecher — Ohne Dich

             Махиру всегда был рядом. С того дня, когда крепко сжал мою руку и впервые увел из мира боли и страха ради коротких часов забвения. С того дня, когда придерживал за локоть, пока искореженная и облупившаяся железная лошадка парила в воздухе, покачиваясь. Когда бежать было некуда, когда колючая проволока отделяла враждебное от безнадежного, он был единственным, кто заставлял меня улыбаться.              Он никому не позволял навредить мне. Другие дети были голодными тоже, но он всегда вставал передо мной, а я всегда находила его руку раньше, чем поднимала глаза на обидчика. Он едва владел своим Эволом, но его хватало, чтобы подходить перестали.              — Я всегда буду рядом, — пообещал он еще в убежище, и я поверила, потому что без него себя не представляла, потому что без него только голод, опасность, боль, слезы и одиночество.       

«Мы всегда будем вместе».

             Махиру всегда был рядом, но его не стало. Он позволил мне плакать на его похоронах. Позволил мне научиться жить без него, вставать с земли во время тренировки без его руки, собирать волосы без его пальцев, гребнем направляющих локоны.              — Давай помогу, — говорил он раньше, чем возникала потребность. Он сварил мне первую кашу, и я так толком и не научилась готовить. Он раньше меня научился стягивать мои волосы в хвост, потому что сзади неудобно, потому что он всегда рядом. Он научил меня читать, считать и стрелять.       

«Я стану твоим другом, семьей,

твоим защитником и покровителем,

твоим шеф-поваром, парикмахером, учителем и тренером,

твоим домом, увлечением, примером и ориентиром.

И тогда ты поймешь, что тебе не нужен никто,

кроме меня».

             Его не стало, а я научилась жить без него. Мне больше не нужен защитник и покровитель, я умею готовить и не забываю сушить волосы.              Больничная рубашка задралась выше, чем нужно, выше середины бедра. Он обрабатывал мне раны и раньше, но впервые хочется прикрыть колени.              Я научилась жить без него, а он снова рядом. Он обрабатывал мне раны и раньше, он был моим всем, моей частью, но теперь я не нуждаюсь в помощи.       Он обрабатывал мне раны и раньше, но невесомое прикосновение изящных пальцев больше не ощущается родным. Длинные пальцы ведут дорожку от раны под коленом к лодыжке, а я хочу податься навстречу, чтобы ощутить не теплом и фантазией, а по-настоящему, или отпрянуть, испугавшись колкости слов и интонаций знакомого голоса.              — Отпусти меня!       Отдергиваю ногу, одергиваю рубашку, прикрывая колено, в голове только «бежать», но я не знаю, как сбежать от кого-то родного до тепла в груди и неведомого до холодка по спине. Не знаю, как сбежать от тяжести внизу живота и едва сдержанного вздоха от прикосновения там, где касался не раз, до того как стал не моей частью, до того как научилась жить без него. Тогда прикосновения были неотличимы от собственных, он не мог нарушить личное пространство — он был личным пространством, но его руки никогда не казались такими изящными, и бедра чуть дернулись, стремясь сжаться.              Не зная, как сбежать, я вырываюсь, подскакиваю, но изящная рука движением крепким и точным обхватывает ногу чуть выше коленной чашечки, так, чтобы не задеть рану, и так, чтобы не ускользнула и не вырвалась, и рубашка вновь задирается, и вздох не удержался, и промелькнувшая искра в его глазах — наверное, показалось — напугала почти до ступора.              — Я должен обработать рану.              Он всегда говорил меньше и отводил взгляд, когда злился, но сейчас смотрит в глаза и напоминает о раненом животном, которое мы нашли в детстве. Раненому животному хочется помочь, ведь ты знаешь, что швы разойдутся. Ты запираешь раненого зверя, и он кричит так, что сердце разрывается, но ты знаешь, что это ненадолго, может, дня на три. Зверь не знает, что через три дня станет лучше, не понимает, что швы разойдутся, как только запрыгнет на ветку.              Зверь кричит, так жалобно, до кома в горле, но ты кладешь ладонь на холку и массируешь, давление идеально, и только рука человека способна на такую ласку, рука кормит, обрабатывает раны, гладит, никогда не против шерсти, и зверь учится доверять.              Он волновался за меня и раньше. Он не пускал меня одну, а я и не хотела без него, он спрашивал, где я, — отвечала без утайки, и если спросит сейчас, я не скрою правду, потому что врать ему — как врать самой себе.              Он долго не пускал меня одну, но я выросла, и он вырос тоже.              — Береги себя. Позвони, когда доберешься, — так он выражал любовь и звонил сам, если я забывала.       

«Тебя не станет — и меня не станет тоже.

Я всегда знаю, где ты,

твой дом — мой дом,

твой телефон — мой телефон,

но я не могу всегда быть рядом,

я должен стать сильнее, научиться защищать тебя по-настоящему,

я должен выяснить, понять и разобраться,

я должен обезвредить».

             Он редко спрашивал, куда я направляюсь, но спросил бы — и не услышал лжи. Мне не нужна информация, чтобы знать, что он на моей стороне. Мне нужна информация, чтобы знать, что он в безопасности и всегда будет рядом. Мне не нужно прятаться от него, но если узнает, где я, — остановит, а я должна быть рядом тоже.              Расскажи, откройся мне, доверяй, прошу. Я не раненый зверь, я — охотница, я докопаюсь до правды, найду способ пробраться, затаиться, остановить и разнести в щепки, мне хватит ума и смелости, только доверься, прошу. Говорила, что без тебя не смогу, но я обманула, я смогла, а если мы можем друг без друга, представь, как непобедимы мы вместе? Доверяй, прошу.              — Я позабочусь об этом, — ответил отстраненно. — Не доверяешь Флоту — доверься мне.       

«Каждый, кто посмел допустить, что может забрать тебя,

должен исчезнуть.

Каждого, кто встанет у меня на пути, по воле или случайности,

не станет тоже.

Я убью их всех —

умру сам, если другого выхода не будет.

Но никто не сможет забрать тебя

у меня».

      Я бы рассказала, где я, — только спроси. Мой врач бы осмотрел и вылечил — только отпусти. И мне снова страшно, потому что раньше не сбегала — не было потребности, а сейчас понимаю: рука ласкова, движения мягкие и точные, но сила воздействия соразмерна сопротивлению, захочу сбежать по-настоящему — он по-настоящему остановит.              — Это ты называешь защитой?! — отдергиваю руку с электронным браслетом, одергиваю рубашку, вырываюсь снова. Движение невесомое и ласковое, придерживает еще чуть выше коленной чашечки, почти не касаясь, но нога тяжелеет многократно, потому что он управляет гравитацией, потому что ему не надо касаться, чтобы контролировать и мое тело тоже.              Он использовал на мне свой Эвол и раньше, потому что ему — можно, потому что с ним весело, потому что с ним можно летать.              — Останься здесь, — говорил он неоднократно, а я не могла двинуться с места и обиженно хмурила брови. — Куда ты собралась в дождь? Простыла в прошлый раз, простынешь и сейчас. Дождь закончится, и сходим вместе.       

«Только со мной ты в безопасности.

Ты моя».

             Рука придерживает еще выше коленной чашечки, рубашка задралась сильнее, и прикосновения больше не родные, они пугают тем, что без выбора, и манят тем, что знакомые кисти такие изящные. Они больше не ощущаются как свои, они ощущаются как касания мужчины к женщине, и от этого так кружит голову.              Этот вздох не удержала тоже, и в нем нет злости, но есть страх, нет покорности, но есть желание. От его руки на моем колене сжимает томительным спазмом где-то внизу, и бедра снова дергаются, чтобы сжаться, от вида его руки на моем колене хочется простонать, и я останавливаю инстинктивное движение ногами, но чуть позже. Я вижу, что он видит, его пальцы дергаются на бедре едва заметно, ощущаются чуть крепче, но взгляд остается прежним, а движения точными. Он обрабатывал мои раны и раньше, но сейчас — уголок губ дернулся в кривой ухмылке, когда он опустил взгляд.              Он обездвиживал много раз, запирал и раньше, но я не знаю эту ухмылку, он не успел ее спрятать, и мне страшно.              Инстинкты велят вырваться снова, доказать самой себе, что отпустит, не удержит, не запрет, не привяжет к себе против воли, убедиться, что показалось; но все существо молит остаться, да и дверь наверняка заперта. Махиру никогда не был робким, но его прикосновения ощущались как мои собственные, а сейчас я дернулась невзначай, и больничная рубашка задралась еще сильнее.              Я никогда не была с мужчиной, Махиру был для меня всем, но нога от воздействия Эвола стала тяжелее многократно, а его прикосновение будто ощутимее, и я впервые представила, как бы оно ощущалось выше.              Он смотрел на меня и раньше. Не скрывал, что любовался, улыбался самой солнечной улыбкой, и никогда не сдерживал восхищения. Красивое платье, красивая заколка в волосах, красивая улыбка, красиво прыгнула, красивый шрам, красивый взгляд, красиво «Махиру — самый лучший» на моих губах. Любоваться им — как любоваться собой, но я никогда ему не принадлежала, не в этом смысле.              — Ты выглядишь счастливой, — говорил он невзначай, улыбался самой невинной улыбкой. — Хорошо провела время?

«Ты хочешь его?

Даже если так… он уедет.

Потому что ему нельзя

хотеть тебя».

      Махиру был моим всем. И когда вселенная ломается, рушится, не дает дышать; когда не могу решиться повторить «отпусти», когда боюсь снова поднять глаза, потому что он видел, как сжались бедра, потому что эта кривая ухмылка — не моя и не для меня…              Мне страшно.              Слезинка проступила раньше, чем успела взять себя в руки, поползла вниз раньше, чем успела заметить и спрятать, и тонкие пальцы смахивают, задерживаются на щеке. Его касания всегда были бережными, но никогда — такими нежными, и хочется, чтобы спустился по щеке ниже, чтобы очертил контур губ, хочу приоткрыть их с выдохом вместо просьбы. Хочу обхватить изящные пальцы губами, больше не родные, но не менее любимые, хочу податься головой вперед, а он — замрет, перестанет дышать? или не сдержит полувыдоха-полустона и толкнется пальцем навстречу, позволяя коснуться языком и вобрать глубже?              Я всегда любила его руки. Но теперь… Я трясусь от страха, потому что не смогла бежать. Теперь дыхание сбивается в ужасе — я не могу бежать, могу, но не хочу, хочу, но не могу.              Его рука больше не касается щеки, его ладонь накрыла мою, движение невесомое, и Эвол больше не воздействует, рана обработана, а я — свободна.              — Останься, — просит он. — Город перекрыт до завершения зачистки. Три дня, и тебе больше не придется видеть меня.       

«Только со мной ты в безопасности.

Ты моя».

             Его руки — это дом, вкусный ужин и тысяча идеально сложенных бумажных журавликов. Его руки — поддержка и опора. Его руки — ошейник и клетка.              — Отпусти меня, — прошу шепотом, потому что я должна знать. Я не хочу и не могу уйти, но он попросил, и я должна знать, что будет, если откажу.              Его руки — это больно.              Его ладонь сжимает мою крепче, я не сопротивляюсь, и наши руки продвинулись по бедру еще чуть выше, и больничная рубашка собралась у самого сгиба. Я упираюсь в его грудь, говорю, что он не такой, говорю, как он важен для меня, а он хватает мое запястье другой рукой и отводит вверх и в сторону.              Его колено между моих ног, оно не касается, но так близко, что рядом с ним теплее, и я хочу, чтобы сдвинулся и коснулся.              Махиру шепчет в ухо, что нас не отпустят просто так.              Шепчет, что увез бы меня в самый прекрасный райский сад, но нас отыщут даже в глубинах дальнего космоса.              Шепчет, что они все исчезнут, если я доверюсь ему.              Его руки — это безопасно. В его руках моя жизнь и мое тело, и я люблю и сдаюсь.