2

♫ Kramm — Coeur

             Между сном и пробуждением всегда страшнее. В эти минуты вспоминать о кошмарах тревожнее, чем проживать их, перебирать проблемы в мыслях мучительнее, чем решать. В эти минуты бывает очень тихо, и разогнавшееся сознание активизирует слух, рыщет со второго этажа на первый, ищет звуки дыхания, плеск воды, шорох одежды, грохот посуды, скрип паркета, щелчок замка, гул двигателя. Между грезами и реальностью страшнее, чем во сне или наяву, услышать незнакомые голоса, формальные обращения, сухие рапорты с кровью между строк, клацанье металла в новых ежедневных ритуалах, тихие приказы в телефон; услышать его голосом, что делать с мальчиком, а что — с девочкой. Между забытьем и осознанием ловишь звуки в ужасе: что, если не услышишь ни одного, что, если все было сном, а он — все так же мертв. За мгновение до того, как разомкнул веки, страшнее ждать шаги за дверью, но вместо них услышать тихое дыхание слишком близко.              Мгновением раньше казалось, что звуков не было совсем, представлялось, что дом мертв, и он вместе с ним. В Скайхейвене не поют по утрам птицы. Здесь почти не растет высокая трава, не находят дома цикады. На этом летающем острове почти нет соседей: полковник засекречен, и я вместе с ним.              Напряженный слух не сразу уловил, как на первом этаже жужжит робот-помощник, через щель в приоткрытом окне посвистывает ветер, а с аэростанции вдалеке доносятся обрывки оповещений — в это время прибывает первый рейс воздушного такси.              Резко бьет в уши сигнал уведомления на часах — когда он стал таким громким?

Дженна

> Привет. Высылаю материалы новой миссии.

> Объект в Скайхейвене. Пока город закрыт, больше некому.

> Напарник выдвинется сразу после снятия локдауна.

             Жизнь перевернулась до тошноты резко, но на триста шестьдесят, и отпуск закончится через четыре дня. Я научилась без него, научилась, как он, научилась не ждать. Я искала ответы, расследовала взрыв, охотилась за правдой, надеялась на возмездие. Я собиралась спасти мальчика, узнать, почему люди обращаются монстрами, выяснить, чем занимается Флот. Но я в Линконе, а в Скайхейвене — Махиру.              Над часами охотника — голограмма с отчетом из базы данных. Материалы новой миссии не связаны с Флотом, и можно делать то, что просил Махиру: не спрашивать, довериться и не лезть. До следующего задания можно.              Проснувшись окончательно, я поднимаюсь с кровати. Внизу жужжит робот-помощник, со станции отбывает первый рейс воздушного такси, а в доме я одна. Два дня назад он казался нежилым, слишком пустым, слишком серым, слишком пыльным, слишком большим. Я искала в нем Махиру, выбрала его спальню, в первую ночь не смыкала глаз, силясь представить, как он засыпал и просыпался — одинокий, изувеченный огнем, похороненный близкими, перекованный в холодное оружие. Я искала Махиру в картинах на стенах, предметах на полке, узорах на постельном белье, но находила только слой пыли. Я искала Махиру в словах и жестах, поступках и взглядах. Он был слишком замкнутым, слишком резким, слишком настойчивым, слишком близким.              Мягкий свет рассеивается сквозь занавеску и падает на письменный стол — с его поверхности пропала пыль и появился оранжевым пятном небольшой листок, на бумаге яблочко с улыбкой — фирменная подпись.       

Давай мириться.

Прости?

             Записка осталась на столе, взгляд отправился на поиски. С полок пыль пропала тоже, над кроватью появилась картина: два бумажных самолетика над персиковыми облаками. Такая же висела над лестницей в старом доме, но дом взорвался, а картины два дня назад здесь не было.              Махиру всегда оставлял записки. Маленькое яблочко сопровождало приветствия и прощания, извинения, комплименты, слова поддержки и карты поиска спрятанных снеков. Он уходил от ответов и раньше, отвечал невпопад, когда врал. Он запирал меня и раньше.              В поисках жизни я бреду по коридору. Три спальни и кабинет. Двери открыты, окна закрыты, в кабинете пустой стол и пустой шкаф, на полках пыль, в груди защемило. Я ищу Махиру, его не было год, его не было в моем доме, его не было в этом доме, и иногда кажется, что его действительно не было.              Одна дверь заперта.              Мой отпечаток в базе данных системы управления домом, в моей сумке в спальне — ключ от всех его замков.              Дверь заперта.              Уведомление слишком громко, и я резко выпускаю ручку двери и почему-то делаю два шага назад.        Махиру > С добрым утром. > дай угадаю — ты только поднялась с кровати. > я оставил завтрак внизу. > не забудь разогреть его.       Биение сердца становится ощутимее. Зачем-то оглядываюсь, зачем-то осматриваю верхние углы коридора. Зачем-то поднимаю руку и изучаю электронный браслет, который так и не сняла вчера. От мыслей стыдно, но не проснувшееся до конца сознание отказывается верить в совпадения. При нажатии на экран — голограмма с моделью тела и показателями здоровья. При нажатии на браслет замок отпирается, и устройство падает на пол. От мыслей стыдно.       

Зейн

> Ты в порядке?

> Я должен был возвращаться в Линкон сегодня, но все рейсы отменили.

> Чувствуешь себя лучше?

Я в порядке, доктор Зейн. Цела, бодра и готова к бою.

> Я собираюсь пообедать в центральном районе. Не составишь компанию?

      На первом этаже жужжит робот-помощник и совсем не осталось пыли. На диване теперь яркие подушки, рядом — торшер, на стенах — картины, на столе — цветы и завтрак, на полке — фотография с его выпускного.              На диване теплый плед, новый и постиранный, он пахнет лимоном и кориандром, так же пахло белье в старом доме. Плед на плечах, фотография с выпускного рядом, остывший завтрак, приготовленный его руками, — на коленях. Возможно, я суетливо и недоверчиво искала в картинах, предметах, узорах, словах, жестах и взглядах то, до чего могла дотянуться рукой. Возможно, так бывает, когда объект поиска за спиной.              На обороте фотографии — яблочко, оно такое же, как на утренней записке, но с бантиком. Рядом с ним — маленькое облачко. Яблочко говорит, что Махиру — самый лучший. Оно напоминает, что Махиру всегда рядом, всегда защитит и никогда не обманет — не обманет, чтобы навредить. Яблочко помнит, что Махиру звонил, когда мог позвонить, приезжал, когда мог приехать, и не говорил ни слова, когда что-то шло не по плану. Когда я рисовала яблочко, он позвонил мне впервые за два месяца, потому что стало лучше, потому что знал, что все будет хорошо. Не звонил два месяца, потому что не знал. Не звонил, потому что никогда не сдается и ненавидит прощаться.              Яблочко верит.              Остывший завтрак съеден наполовину, фотография заломилась между напряженными пальцами, постиранный плед впитывает одну слезинку за другой, а я смотрю в потолок. От мыслей стыдно, от криков стыдно тоже, и хочется разрыдаться и обнять, прижать и не отпускать. Хочется заткнуться и вернуться, отменить обвинения, переписать вчерашний день, сказать «спасибо», и еще, и тысячу «спасибо», потому что живой, потому что самый лучший, потому что верю.              Плед скомкан на диване, тарелка падает на пол, а я тянусь к телефону, чтобы набрать номер Махиру.       

Зейн

> ?

> Твое молчание говорит, и оно ошибается.

>То, что случилось с Кеви, не твоя вина. Все закончилось хорошо, я лично осмотрел его вчера.

> 16:00? Ресторан рядом с больницей.

             Город перекрыт, в дела Флота соваться бессмысленно, воздушное такси отходит с аэростанции каждый час, и я не пленница. Я могу встретиться с друзьями.              Я могу встретиться с друзьями?              На входном замке мигает ярко-синий индикатор, в системе управления домом хранится мой отпечаток, а звонок Махиру остался цифрами на экране.              Вчера он попросил три дня и не уточнил, что моей свободы.              Тарелку поднимаю с пола неспешно, робот жужжит над ухом, предлагает помощь. До четырех достаточно времени, и я могла бы прогуляться — город перекрыт, но свобода перемещений ограничена только в отдельных зонах. Синий индикатор мигает за спиной, мигает впереди, мигает ближе, и перед тем как начать собираться, я должна узнать… Махиру > топор войны не зарыт?              …что этот дом — не одна из таких зон.        Махиру > ?              Синий индикатор мигает в шаге. Замок откроется, если приложить палец к сканеру. Вчера я прошептала «отпусти», я прошептала очень тихо, я не собиралась уходить. Отпустил бы, если бы не шептала?        Махиру > ты читаешь сообщения слишком быстро. > если бы ты не была готова меня простить, ты бы их не открывала :P              Я готова признать свою глупость, но синий индикатор продолжает мигать. В моей сумке пистолет, который уже справлялся с замком, к чему медлить? Страшно, что взаперти? Страшно, что над входной дверью камера? На улице патруль? Очередное совпадение, по которому Махиру тут же окажется рядом? А если дверь не заперта, а я не поверила и проверила, нарисовала черту, записала в список подозреваемых, вздрагиваю от голоса и касаний и временами смотрю как на незнакомца… страшно?        Махиру > отключаюсь ухожу на совещание > дождись меня дома, хорошо?              Уведомление слишком громко, уведомление опять совпало, рука вздрагивает, не коснувшись сканера, и я резко оборачиваюсь.              В поисках здравого смысла я бреду вдоль стены, с отработанной наблюдательностью выцепляю неуместные предметы, удобные тени, неровности в стыках, разницу в слоях пыли.       

Зейн

> Срочный вызов в одну из закрытых зон. Нужна моя помощь.

> Думаю, я допоздна.

> Если твое глубокое молчание готовило положительный ответ, перенесем на завтра?

Что-то произошло?

> Вероятно, то же, что с Кеви и остальными.

> Напишу, как только узнаю больше.

      Я ищу совпадения в прихожей, кухне, гостиной, на лестнице, в кабинете и трех спальнях, перед закрытой дверью на втором этаже. В ящиках нет ничего, в бумагах нет смысла, в пустом порядке нет Махиру, и круг замкнулся. Дверцы шкафов распахнуты, бумаги по полу, и я больше не забочусь о том, чтобы не оставить следов. Круг замкнулся, и пути из него, похоже, два: один — за запертой дверью рядом с кабинетом, второй — за входной дверью с синим индикатором.              Сканер считывает отпечаток пальца. Индикатор становится красным. Одиночный сигнал. Дверь открыта, и я не пленница.       

***

♫ OOMPH! — Das letzte Streichholz

      Я не пленница и не добыча. На острове безлюдно, часы охотника, наконец, заткнулись. Солнце в Скайхейвене светит ярче, но улицы лишены цвета. Вместо разномастных домиков старых районов Линкона — панорамные окна, прячущие обитателей и наблюдателей за зеркальными фасадами, вместо соседей с теплыми приветствиями, улыбками и угощениями — уличные камеры. До аэростанции двадцать минут неспешным шагом, добираюсь за десять.              На станции так же солнечно, час-пик давно прошел, между оповещениями диспетчера в колонках играет знакомая мелодия, пожилой работник улыбается, в больших горшках вдоль перрона высажены цветы, и я устраиваюсь на скамейке, я могу ненадолго выдохнуть и прикрыть глаза, но расслабиться не получается.              Я знала, что стану охотницей с тех пор, как эта профессия получила название, встречаться с опасностью лицом к лицу — мой главный страх, принцип и талант. За год работы я побывала там, где угроза громыхает раскатами и остается только отбиваться; там, где врага приходится выискивать среди выцветших документов и поврежденной электроники; там, где агрессор приветлив и обходителен, а оружие нацелено в спину. За год работы я поняла, что опасность врага чаще всего измеряется прозрачностью мотивов. Странники нападают и убивают, они не таятся, не преследуют, не лгут, не выдают себя за других. За год работы я поняла, что нет монстров страшнее людей.              Я работала одна и с напарником, в населенных и заброшенных зонах: там, где мурашки по коже от одного пейзажа, и там, где глаза отдыхают, но доводит до ужаса осознание.              Интуиция стала компетенцией. Умение ловить затылком навязчивый взгляд достигло автоматизма.              За мной наблюдают.              Каждый шаг по пустому перрону звучит отчетливо, и я слышу только свои. Два человека в очереди за напитками, один у билетной кассы, три дежурных на постах — движений не больше, чем у декораций, и каждый улыбается, и каждый тактично отводит взгляд.              Мне не нужны наводки, улики и тревожные сигналы, чтобы знать об опасности. Я не сомневаюсь, не нагнетаю и не накручиваю — я знаю. За мной наблюдают.              Мысли упрямо возвращаются к Махиру. За год я многое узнала о себе, мое имя мелькало в списках, досье и анонимных чатах, и мне известно, что делать с преследователями, но все мысли о Махиру. Непрозрачность мотивов определяет опасность врага. Невозможность называться врагом делает его неуязвимым. Я думаю о Махиру, и пока его не было, я держалась и преуспевала. Я попала в лучшую команду, я расследовала десятки дел, я способна мыслить трезво и смотреть глубже, чем на отмытые перроны, вычищенные документы и дружелюбный взгляд, но я в Линконе, а в Скайхейвене — Махиру.              Со времени последнего сообщения его не было в сети. Он не призрак за спиной, не объектив в плюшевом яблочке, не патрульный дрон, не диспетчер за уличной камерой и не обладатель черного пальто, уголок подола которого мелькнул за колонной в здании станции. Он полковник, и он на совещании.              Прибыло воздушное такси, и я ухитрилась забраться в него так, чтобы не отрывать взгляд от колонны, но человек за ней не шевельнулся, даже когда такси поднялось в воздух и набрало скорость.              Солнце скрылось. В Скайхейвене улицы оживленные, людей обрадовала новость о завершении расследования взрывов и не обеспокоила новость о продолжении временного локдауна.              Прилипчивый взгляд, ползущая тень и край черного подола остались за колонной аэростанции, но за время прогулки я несколько раз резко обернулась и трижды сменила маршрут. Там, где ничего не находила, я дорисовывала очертания в мыслях, и каждый раз один и тот же образ — Махиру.       Полил дождь.              В кофейне тепло и сухо, кофейни — новая привычка. Сажусь у окна, сразу делаю заказ — за год появился любимый десерт. Дождь усилился, и на автобусной остановке напротив скопились люди.       

Эллен

> Привет! Ты куда пропала?

> Встреча в силе?

> Майк и Сара прилетят специально, чтобы увидеться с тобой.

             Два дня назад я использовала встречу с одноклассниками как предлог покинуть дом и спасти Кеви, на перенос встречи согласилась машинально. Кеви, Зейн, Флот, правда и шанс быть полезной вне досягаемости, дом я покинула, из Скайхейвена не выбраться до отмены локдауна, и мне остается заниматься тем же, чем обычно занимаются люди без униформы и значков, когда мир летит в тартарары. Встреча с одноклассниками подойдет.              Не зрение, а интуиция, не внимание, а фантазия выцепляет в толпе на остановке взгляд, и я сдаюсь, я набираю номер, ни на секунду не выпуская из фокуса черный силуэт за стеклом ограждения.              Махиру отвечает после двух гудков.              — Я забыла про совещание… Ты свободен?              — Немного занят, но ничего критичного. Что-то случилось?              — Нет, я…              Фигура не двигается и не говорит, фигура за стеклом, капли дождя размывают силуэт, но рост не тот, и плащ в пол, и длинные волосы спадают по плечу.              — Ты в штабе Флота?              — Да. Что случилось?              — Ничего, я… Я в Скайхейвене, хочу встретиться с одноклассниками. Сегодня никаких расследований.              Он вздыхает, но в голосе улыбка.              — Хорошо. Я заеду за тобой сразу после смены. Отправишь геопозицию, когда будешь на месте?       Реакция превентивная, незамедлительная, важнее успеть, чем просчитать, и я выбегаю на улицу. Взгляд мелькает снова, и он знакомый, но не тот, и длинные полы кожаные, а не суконные, и смотрит скользко, и глаза видятся бесцветными и подвижными, не мрачными и не глубокими.              Это не он, а значит, не страшно. Это не он, а значит, я смотрю в лицо опасности. Это не он, и я начинаю преследование.              Кто вообще носит кожаный плащ в Скайхейвене?              В поисках врага, правды и шанса быть полезной я пересекаю дорогу, брызги разлетаются, ботинки промокли, я подбегаю к остановке, и все внимание — на меня, но среди зрителей нет преследователя. Я растерянно улыбаюсь, они — молча отводят взгляд.              Тень ускользнула слишком быстро, и это очередное совпадение. Тень мелькает в узком проходе между домами, мелькает на верхних этажах, мелькает в соседнем здании, и он непременно вернется, но маленькая победа за мной.       

***

      Это не он, и можно вздохнуть свободно. Можно купить зонт и бесцельно бродить по улицам, приводя в порядок мысли. Можно открыть материалы миссии от Дженны и отправиться на объект, чтобы начать расследование. Можно вернуться в кофейню и заказать еще один десерт, мой новый любимый десерт, впервые за год оставленный недоеденным.              Это не он, и мокрый Скайхейвен ощущается как никогда чужим и пустым.              Я проверяю телефон, когда прохожу мимо здания Академии. Махиру не был онлайн со времени моего звонка. Проверяю снова, когда захожу в парк кампуса, где мы полдня пролежали на траве в один из моих последних визитов перед выпуском.              Я резко оборачиваюсь перед самым входом на пропускной пункт закрытого завода за чертой города. Я могу работать и без напарника, я взяла с собой оружие, материалы дела собраны тщательно, объект проверен, но здесь… опасно.              Я проверяю телефон, когда сторож просит подождать, и снова, когда жду сторожа, но вижу, как ко мне идут двое солдат в форме Флота. Я несколько раз пересматривала файлы: Флот не имеет отношения к этому объекту.              Я расспрашиваю солдат, представляюсь адъютантом полковника и не вижу удивления, но так и не попадаю на объект. Они провожают меня обратно в город, говорят о том, как опасно в этой зоне, и мне удается отделаться от них только после прибытия такси.              Я проверяю телефон ежеминутно, когда дожидаюсь друзей на месте встречи. Я убираю его подальше, когда они приходят, потому что так невозможно, потому что все мысли — там.              Я отвечаю невпопад. Я в самый неподходящий момент вспоминаю руку над коленом, родное лицо слишком близко, слова слишком торопливые, слишком непривычные, слишком о многом говорящие, я облокачиваюсь на стол и закрываю лицо руками, я отвечаю, что все в порядке и улыбаюсь — для галочки или над собой, — я больше не могу не замечать, как мое тело реагирует на мысли о вчерашнем вечере.              Я проверяю телефон и вспоминаю, что не прислала геопозицию.              Я чувствую, как внутри все сжимается, когда бросаю взгляд на улицу через остекление причудливой формы, и на его изломе мелькает отражение, черное с белым, и это не кожаный плащ.              Я пересаживаюсь лицом к окну. Я смотрю на стекло неотрывно. Я ищу глазами силуэт, жадно и трепетно, и не могу понять: надеюсь, что показалось, или надеюсь, что нет.              Я никогда не позволяю чувствам взять верх над здравым смыслом. Я знаю, что в городе локдаун, и на улицах много людей в униформе Флота. Я проверяю и перепроверяю. Я не теряю бдительности. Я бы заметила, если бы за мной наблюдали. Я всегда в центре внимания, всегда вовлечена, встречаясь с друзьями. Я бы не стала избегать разговоров, погрузившись в мысли.              Я в Линконе, а в Скайхейвене…              В Скайхейвене чувство преследования, совпадения, связаны руки и завязаны глаза, в Скайхейвене не отделаться от навязчивой мысли, в Скайхейвене я вижу его за каждым углом, в Скайхейвене я не могу перестать думать о том, как его рука скользила по ноге и как хотелось выше.              В Скайхейвене Махиру.              Мы с друзьями выходим из ресторана, и я собираюсь прощаться. На телефоне пропущенный, позвоню — и он приедет, отвезет меня в свой дом и приготовит ужин. Я искала его целый день, и сейчас он в одном звонке от меня, но рука дрожит, и взгляд бегает по улице. Сегодняшний день доказал, что я свободна, но куда ни посмотрю — вижу клетку: купол над городом, препятствия на каждом шагу; закрываю глаза — и собственные подозрения, желания и страхи держат в клетке внутри. До конца отпуска четыре дня, и мне нужна только одна ночь. Я вернусь завтра или послезавтра, мне нужна моя квартира в Линконе, мой ежедневник с записями, моя кровать и мой душ. Только одна ночь в одиночестве. Одна ночь не под присмотром, с трезвой головой и чувством реальности. Звонок остается номером на экране, а я вернусь завтра или послезавтра, я обещаю.              Вызываю такси до вокзала, аэроэкспресс в Линкон ходит каждые два часа. Друзья обеспокоены, но я в порядке, я прощаюсь и улыбаюсь, друзья смотрят куда-то за мое плечо…              — Я подвезу тебя.              Я вздрагиваю. Я охотница и всегда чувствую взгляд, всегда бдительна, всегда сканирую обстановку. Друзья смотрят настороженно, улыбаются натянуто.              Оборачиваюсь и вижу его, я не дышу, а он живой, мир остановился, друзья тактично замолчали, а в поле зрения только он, в мыслях — откровенный взгляд и вчерашние касания, слишком нежные, слишком настойчивые, слишком желанные, и я смотрю в сторону — испугалась, нет, запаниковала.       Длинные пальцы сжимают руль сильнее, чем требуется: натянулись сухожилия, побелели сгибы и костяшки.              — Я забыла отправить геопозицию.              — Один из служащих, с которыми ты встретилась на заводе, посмотрел адрес на твоем телефоне, когда ты вызывала такси. Мне доложили об этом, и я не стал тебя беспокоить.              — Это ты отправил их на объект? Из-за меня?              Я избегаю взгляда, только замечаю его руки на руле, напрягшиеся еще чуть сильнее, и слышу выдох чуть короче и громче, но голос, как всегда, спокоен:              — Прости, не могу говорить о делах Флота. Что ты там делала?              — Прости, не могу говорить о делах Ассоциации. Ты долго ждал меня у ресторана? Почему не зашел?              Поднимаю взгляд, и он секунду смотрит тоже, уголок губ дергается, морщинка между бровей разглаживается, и он отвечает мягче:              — Вы были увлечены беседой. Я не хотел быть тем малознакомым человеком, из-за которого старые друзья начинают говорить на отстраненные темы.              Он улыбается и следит за дорогой, а я отвожу взгляд. Я знаю его почти всю жизнь, знаю, что честен не до конца, знаю, что с ним не говорят на отстраненные темы, вижу, что злится, но не понимаю, из-за чего, и эта недосказанность — это он, но раньше было не страшно. Раньше я знала, о чем он молчит.              Дверь закрывается с тихим щелчком, красный индикатор становится синим, Махиру помогает снять куртку, почти не касаясь.              Я умываюсь и выхожу в гостиную. Он переоделся, вместе с униформой снял холодную маску, сидит на диване, улыбается и смотрит в телефон. Ласковый, нужный, незаменимый. Я могу подойти к нему, укрыться с ним одним пледом с запахом лимона и кориандра, не спрашивать о Флоте, просто обнять и быть рядом.       — Я устала. Приму ванную и пойду спать, ладно?

«Я так скучала, Махиру.

Я никогда не хранила от тебя секретов.

Я хочу признаться… Я хотела уехать в Линкон сегодня.

Впервые, зная, что ты здесь,

что этот год можно забыть, как ужасный сон,

я хотела развернуться и уехать от тебя подальше.

Единственное место, где я хочу быть, — рядом с тобой, но мои руки дрожали,

когда я вызывала такси, я боялась не успеть, боялась, не получится,

и я опять проснусь в мертвом доме в мертвом Скайхейвене.

Смотри, Махиру, здесь даже нет деревьев.

Может, ты мертв, Махиру, а этот город на небесах — и есть царство мертвых?

Я хочу жить, Махиру».

      В горячей воде я точно смогу расслабиться так, чтобы доползти до кровати и вырубиться без сновидений, чтобы не было сил напрягать слух, вертеться и гонять мысли.              В доме тихо. Я принимаю ванну здесь впервые и не знаю, услышу ли шаги: внизу, на лестнице, за дверью? Дверь из матового стекла, в коридоре свет не горит, и я не знаю, увижу ли силуэт, если подойдет вплотную и потянется к ручке.              Прикрыв глаза в надежде усмирить фантазию, я представляю, как он входит, и почему-то представляю его в форме, хоть он и снимает ее сразу, оказавшись дома. Я не выдерживаю тишины, в тишине слишком громко мысли, я открываю кран с горячей водой и прикрываю глаза снова. Он не снял форму только вчера, потому что нужно было обработать рану.              Невесомым прикосновением длинные пальцы вели дорожку от раны под коленом к лодыжке, и, если бы подалась навстречу, они бы ощущались на коже… вот так?              Я никогда не была с мужчиной, Махиру был для меня всем, но я ни разу не думала о нем, касаясь себя. Махиру всегда был рядом, но никогда — так близко, никогда — так низко, никогда — в каждой чертовой мысли. Если бы его прикосновение сместилось на внутреннюю часть бедра и поползло выше, как бы он смотрел на меня? Остался бы внизу или поднялся бы выше, прижался бы ближе, чтобы поймать мое дыхание, чтобы… коснуться губами? Как бы… ощущались его губы?              Он бы никогда не сделал больно, он был бы нежен, неспешен и терпелив. Он бы точно знал, как нужно, где нужно, сколько нужно, и сейчас он бы поцеловал за ухом, он бы уткнулся в волосы, он бы точно ускорился, потому что почувствовал, что я близко… Я буду кончать и утону в фиолетовых глазах.              И я шепчу его имя, кончая, так, чтобы не громче плеска воды, так, чтобы не услышал, даже если его силуэт возле двери — не плод фантазии, даже если дом видит и слышит, и это все не паранойя.

♫ Rammstein — Feuer und Wasser

      Я оставила свет, потому что не выдерживаю темноты, в темноте слишком ярко мысли. Мои глаза закрыты, и я слышу шаги, но не могу понять, насколько близко. Кажется, последний был возле кровати, открою глаза — и увижу его, почему-то в форме. Стоит открыть глаза и убедиться, что в комнате пусто, но вместо этого я плотнее смыкаю веки и начинаю дышать специально медленнее и глубже.              Ничего не меняется, и шаги далеко.              Он заходил ночью и раньше. Не будил, целовал в макушку. Если страшно — ложился рядом.              Поскрипывает дверь, на этот раз точно моя, теперь не фантазия, и пульс подскакивает моментально. Я стараюсь не хмуриться и не двигаться, но чувствую тепло рядом со своей рукой — я уверена, что он рядом, может, замер в миллиметрах и не решается взять мою руку в свою? Я могу открыть глаза, попросить лечь вместе, обнять, уткнуться в плечо, ничего не говорить, не спрашивать и не просить, просто быть рядом. Но белье намокло, и дышать медленнее все сложнее.

«Я боюсь тебя, Махиру.

Не узнаю и боюсь.

Я ищу знакомые слова, касания и взгляды,

я не могу без тебя,

я не жила без тебя,

но ты пугаешь меня, словно ты ненастоящий,

словно лежишь в могиле, оставив точную копию».

      Я распахиваю глаза, и он стоит у порога и мягко улыбается, заметив, что не сплю. Передо мной — мой Махиру. С ним не страшно, не стыдно, с ним можно быть просто рядом и не думать так громко и ярко.              Он делает шаг, и я напрягаюсь и опускаю взгляд.              Он подходит еще ближе, и я сжимаюсь: теперь страшно, он — тот, кто видел и знает нечто ужасное. Он — тот, кто никогда не сдается и ненавидит прощаться, и он готов убивать и убивал, и он смог бы помешать, проследить, запретить, запереть.              — Я хотела уехать в Линкон сегодня.              — Город перекрыт. Все закончится через два дня.              В его руке электронный браслет. Браслет лежал на полу рядом с закрытой дверью, я сняла и уронила его утром.              Он садится на кровать рядом.              — Ты что-то искала?              Киваю, и он кивает в ответ. Браслет стучит о поверхность тумбы, и я отвожу взгляд от его рук.              — Ты долго лежала со светом. Не могла уснуть или разбудил тебя?              — Я в порядке. Голова болит.              — Иди сюда, повернись спиной. Я помассирую шею и плечи, и боль пройдет.              — Махиру, я в порядке, правда, — это ложь, и головная боль — ложь, и он всегда знает, если я обманываю.              — Сядь.              Его интонация не изменилась, он говорит тихо и мягко, но я не могу возразить, я сажусь и поворачиваюсь к нему спиной, и руки ложатся на плечи. Родные руки стали тяжелее, плечи напряглись и дернулись вперед.              — Почему ты в униформе?              — Ночная миссия. Прости, что не сказал, не знал, что не спишь.              Руки очерчивают линию плеч от основания шеи до изгибов, чуть сжимают и надавливают, вынуждая расправить их обратно.              — Расслабься.              Он говорит ласково, движения мягкие и точные, голос не дрогнул, и он никогда бы не позволил мне заметить, как он возбужден, но я слышу то, что хочу слышать.              — Я ненавижу твою униформу.              — Ненавидишь ее? Или меня, когда я в ней? — голос переходит на шепот и звучит ближе, прямо над ухом: — А может, ты ненавидишь себя, когда смотришь на меня в этой униформе?              В этой форме он просил довериться ему и говорил про райские сады, которых я заслуживаю. Он был в форме, когда сжимал мои руки и был близко как никогда; он был в форме, когда я впервые призналась себе, что хочу его, и впервые сдалась без сопротивления. Я не могу ненавидеть форму. Я не могу ненавидеть его.

«Я хочу тебя, Махиру.

Каждое движение стало другим теперь, когда я знаю.

Ты не был для меня семьей и другом, ты смотрел на меня так, как сейчас смотрю на тебя я.

Всегда самый лучший, но сейчас — недосягаемый.

Всегда самый сильный, но сейчас — опасный.

Всегда самый ласковый, но сейчас — проникающий под кожу.

В этой форме ты воплощение угрозы и защиты, дисциплины и подчинения, авторитета и силы, в этой форме ты не мой Махиру, но все еще Махиру,

и я хочу тебя безумно».

      Движения медленные и приятные, руки ласковые, и давление идеально, и только его руки могут быть такими ласковыми, и я постанываю от удовольствия, и его ровное, идеально ровное, будто специально ровное дыхание останавливается.              — Не больно? — его голос дрогнул, он бы не позволил мне заметить, как возбужден, но я слышу то, что хочу слышать.              — Нет, — отвечаю и больше не пытаюсь притворяться: голос как чужой, интонация невпопад.              — Мне продолжить?              — Да.              Правой рукой он поглаживает шею, вверх и вниз, разминает мышцы, замирает у линии роста волос, и мурашки расползаются по спине. Левой рукой он ведет вниз вдоль позвоночника, и я больше не слежу за дыханием, и на выдохе вместо стона:              — Махиру…              Рука ложится на талию, и я непроизвольно вздрагиваю и снова напрягаю плечи.              — М-махиру, — слово могло сломаться от страха или от желания, но Махиру никогда не спутает интонации моего голоса.              — Я здесь…              Я могу управлять собой, я могу звучать твердо, я могу контролировать тело, я дрожу. Вдыхаю глубоко, выдыхаю медленно и возвращаю голос:              — Ты не можешь…              — Я могу, — вкрадчивый хрипловатый шепот щекочет ухо, щекочет шею, я говорила тверже и громче, но он прервал на полуслове, и рука на талии сжалась крепче. — А ты?              — Махиру…              — Да… Ты повторила мое имя трижды. Почему ты боишься меня?              — Я не…              — Закрой глаза, — шепот еще тише, а мой голос был еще тверже, но я затыкаюсь и подчиняюсь.              Рука поднимается выше по шее, пальцы зарываются в волосы, аккуратно накручивают прядь волос.              — Обопрись на меня, будет удобнее, — шепчет он, предлагает, но ладонь в волосах мягко тянет на себя, и моя спина касается его груди.              — Ты веришь мне? — шепот становится хрипловатым.              Рука на талии неподвижна.              — Ты знаешь, что я никогда не причиню тебе боли?              Его грудь размеренно поднимается и опускается, и я кладу голову на его плечо, я хочу посмотреть на него.              — Не открывай глаза, не нужно.              Грубая ткань кителя колет спину, я поворачиваю голову к нему, хочу развернуться, обнять, уткнуться носом в шею, успокоиться, спрятаться, но рука в волосах сжимается чуть сильнее и возвращает голову на место.              — Знаешь, что я буду рядом, что бы ни случилось? — он продолжает шептать.              Рука на талии сдвигается едва заметно и ложится на косточку, пальцы надавливают на мягкую кожу живота, и я выдыхаю шумно, чуть прогибаюсь в спине, чуть сжимаю бедра, и я больше не собираюсь прятать реакции тела, я собираюсь распахнуть глаза и встретиться с ним взглядом.              Волосы рассыпаются из хватки, и ладонь перекрывает обзор, не дает повернуть голову.              — Не смотри, не нужно. Не думай о том, что это я. Это не рука Махиру.              Тихий шорох рядом с ухом, и тонкая, чуть теплая полоска ткани ложится на глаза. Махиру замирает — я не шевелюсь тоже, и он выдыхает прерывисто и завязывает ткань на затылке.              Рука возвращается к моему животу и скользит ниже.              — Это рука мужчины, который без ума от женщины. Он желает только одного: чтобы ты ему доверилась. Он никогда не зайдет слишком далеко без твоего согласия…              Его ладонь замирает у линии брюк, и я сглатываю, дышу часто, прогибаюсь сильнее, тянусь навстречу родной ладони, слишком близкой, слишком близко, и хочется подтолкнуть, форсировать, пропустить напряжение, потому что больше невозможно, потому что я готова просить, потому что дрожу и задыхаюсь.              — Ты не ответила. Ты доверяешь мне?              — Я доверяю тебе… — шепчу тихим эхом.              — Я могу коснуться ниже, коснуться тебя. Ты хочешь этого?              Я хочу, хочу, я ничего не хотела так, как этого касания, но губы отказываются размыкаться с утвердительным ответом.              — Я перейду только эту черту. Сегодня я не зайду дальше, — шепот становится ближе, и теплые губы касаются уха, — даже если ты будешь умолять меня.              Рука движется под резинку брюк, губы касаются шеи, и дыхание, мое и его, прерывается на несколько одинаково долгих мгновений, и первый выдох его, хриплый шепот больше не скрывает возбуждения:              — Когда будешь готова, раздвинь ноги чуть шире.              Я готова, и я подчиняюсь, и два пальца скользят ниже, и они ощущаются нереально, неповторимо и так правильно, и самая громкая и яркая фантазия не сможет передать, как хорошо, когда его пальцы ласкают, неспешно и нежно. Я вздрагиваю, после недавнего оргазма слишком сильно, слишком много, и он замирает и ослабляет давление, он спрашивает, хорошо ли мне, и мне так хорошо, что простого «да» недостаточно, и я так хочу, чтобы он поцеловал меня, но мягким движением он возвращает мою голову обратно.              Губы касаются моей шеи, он целует нежно, целует выше, целует влажно, и я выстанываю «да», я зову его по имени и умоляю поцеловать меня.              Я хочу его губами, хочу его руками, хочу его всем и всего, но сила воздействия соразмерна сопротивлению, и он удерживает меня.              Он ускоряется, и я стону громче, стону в его ладонь, я умоляю, я стону его имя, содрогаюсь в оргазме, растворяюсь и пропадаю в его руках.              Он выравнивает дыхание, я возвращаю реальность, я спрашиваю, почему, и он шепчет вместо ответа:              — Ты можешь снять повязку и открыть глаза.              Я вдыхаю раз, вдыхаю два, я не двигаюсь.              — Или нет… Или ты можешь представить, что все это было сном, — тепло его дыхания отдаляется, и шепот внезапно так же близко в другое ухо: — Очередной фантазией.              Он отстраняется, и я упираюсь руками в кровать по обе стороны, чтобы удержать равновесие. В комнате тихо, я не слышу шагов, не слышу дыхания и не могу угадать, где он. Я делаю вдох, и другой, и много вдохов, и я договариваюсь с собой, и я готова встретиться с ним взглядом.              Когда я снимаю с глаз повязку, щелкает входная дверь. Махиру отправился на ночную миссию.