Экспозиция

2014 год.

Санкт-Петербург скрипел льдом и дышал гарью. Над крышами домов, словно тени забытого прошлого, витали чьи-то сгоревшие надежды, да обрывки чужих разговоров, застрявших между проводами. Именно в такой день, когда воздух казался изношенным, а небо — низким и колючим, Фёдор Нечитайло совершил самую большую ошибку в своей жизни. Он шёл, не оглядываясь, пытаясь успеть в библиотеку. За два месяца до этого, в марте, он принял подарок. Не подарок даже — проклятье. Хотя на первый взгляд всё выглядело вполне безобидно: старая, худая, словно выточенная из коры ведьма однажды протянула ему старую, пыльную колоду карт. — Возьми, студентик, — прохрипела она, не то усмехаясь, не то кашляя. — С ними ты сдашь сессию. Фёдор тогда улыбнулся, неловко, как всегда, и сказал «спасибо». Он был из тех, кто не отказывается, когда ему дают что-то бесплатно. Даже если это — стопка потрёпанных карт, пахнущих ладаном и перекисью водорода. Он не знал, что эта колода — дверь. И он не знал, что за ней — они. Поначалу всё шло почти как в сказке. Фёдор, отчаявшись сдать линейную алгебру и философию науки, вернулся домой, разложил карты на столе — и случайно вызвал Клона #1. Парня с неестественно добрым лицом, короткими каштановыми волосами и взглядом, будто бы вынырнувшим из сна. Он молчаливо кивнул и тут же ушёл вместо Фёдора в университет. На следующее утро Фёдор проснулся и увидел, как Габриэль — так он назвался — спит, прижав к себе словарь немецких идиом. Это было странно. Но не ужасно. Он снова разложил карты — и на следующий день в универ пошёл Куромаку — мрачный, собранный, как будто проживший двадцать лет в бухгалтерии. Он вернулся вовремя. Ни о чём не спрашивал. Просто сел и начал делать заметки по социологии. А потом пошёл Данте — третий по счёту. Он появился с закрытыми глазами, как будто только что медитировал, и первое, что произнёс: — Всё есть иллюзия. Даже ты, возможно, — моя. С каждым днём всё больше карт поворачивались рубашкой вверх. Это было условием. Чтобы появился клон, нужно было положить карту именно так. Если лицом вверх — возвращался обычный облик, неподдельный, живущий в карточном мире. Но лицом вниз… Лицом вниз — это уже был он. Фёдор. Точнее, они, каждая карта — он, но немного иначе. Изначально цель была простой: каждый должен был заменять его на один день. Учиться. Отвечать. Писать зачёты. И исчезать. Но на шестом клоне всё пошло наперекосяк. Клон #6, тот, что звался Зонтик, вернулся домой, дрожащий и испуганный. Он пытался что-то объяснить — про тревожность, про непереносимость чужих взглядов и звуков. Он просил остаться. И остался. Следом каждый новый клон всё меньше стремился обратно. Фёдор пробовал — он честно пытался вернуть их. Переворачивал карты. Читал вслух имена. Но карты больше не слушались. Никто не хотел обратно. Никто не исчезал. Теперь они жили с ним. Все двенадцать. Точнее сказать, выживали. В его хрущёвке на третьем этаже, где плесень на потолке спорила с картонными коробками, где одна душевая на всех, и макароны по-флотски — вечная аксиома. Квартира стала ареной. Спальня — философским клубом и полем битвы за розетку. Кухня — штабом дам и полем для бурных дискуссий, где Эмма спорила с Хелен, а Николь пыталась взорвать микроволновку в рамках эксперимента. Гостиная — обителью Пика, который всё чаще молчал и смотрел в окно, словно искал дорогу назад. А в коридоре обычно стоял Вару. Он не делал ничего. Просто стоял. И ждал. Фёдор пытался сохранять контроль. Он писал графики дежурств. Делал распечатки правил. Просил вести себя потише. Иногда — плакал в ванной. Они его слышали. Некоторые сочувствовали. Некоторые — нет. Карта была как дверь. Но дверь открылась в обе стороны. Они пришли. И остались. И теперь они не клоны. Теперь — соседи. Семья? Да. Что-то похожее. Слишком похожее. Опасно похожее. И вот, спустя два месяца, Фёдор сидел у окна. Карты лежали перед ним, выцветшие, как сны после тревожного сна. Он смотрел на них — и не мог решиться. — Вернуть? — Закрыть? Но он знал: теперь уже нельзя. Карта — это как твоё отражение. Они — ты, но такие, какими ты мог бы быть. И они, как оказалось, живые. Тихий голос раздался за его спиной: — Фёдор, у нас снова закончились продукты… — Это была Хелен. Он кивнул. Встал. Взял куртку. И пошёл в магазин. Он вышел на улицу. Ноябрьский воздух хлестнул по щекам, как чужая пощёчина. Всё казалось неожиданно тихим — ни одного крика из окна, ни шума шагов наверху. Только дыхание города: глухое, бесцветное. Фёдор дошёл до угла дома, сунул руки в карманы — и замер. Телефон. — Бл… — выдохнул он, резко развернулся и пошёл обратно, притопывая на льду, будто хотел его расплющить. Лестница встретила его вонью сырости, ободранной стеной и щелчками ламп, которые мигали, словно уговаривали его не подниматься. Но он поднялся. Открыл дверь. И застыл. Квартира была… разрушена. Иначе не назвать. Подушка лежала на люстре. Из микроволновки торчала ложка. На стене красовалась надпись "Пик уволен", выведенная чем-то, очень похожим на кетчуп. Пол был усыпан крошками, осколками чашки и… шахматными фигурами, у каждой — отломаны головы. В центре кухни стояли трое. Николь держала электроплитку, из которой валил пар. Феликс безуспешно пытался потушить вспыхнувшую салфетку своими рукавами. Зонтик стоял в углу, тихо рыдал, уткнувшись в одеяло. — ЧТО ЗДЕСЬ ПРОИЗОШЛО?! — заорал Фёдор, словно кто-то включил его голос на максимальную громкость. — Это была… экспериментальная паэлья, — кивнула Николь. — Неудачная. Возможно. — Плитка самовозгорающаяся, — виновато добавил Феликс, глядя в сторону. — Я предлагал заказать роллы… — прохныкал Зонтик. — А Пик ударил меня! — послышался голос из коридора. Это был Вару. Он выходил, поправляя кофту, хотя в квартире было +25. — Да потому что ты пытался выгнать его из его же комнаты, — мрачно пробормотала Эмма, проходя мимо с подносом, на котором стояла кружка, полная гвоздей. Фёдор стоял. Он чувствовал, как в его голове нарастает гул, похожий на тревожный сигнал метро. Громкий. Разрывающий всё. — ХВАТИТ. Мир, казалось, на мгновение замолчал. — Хватит, хватит, хватит… — шептал он, сжимая кулаки. Он уже не видел лиц. Он видел только тени. И карты. Карты Всё началось с них. Он шагнул к тумбе, где лежала та самая колода, с краешком обугленной рубашки, которую как-то затушил чай. Он схватил её. Прошёл в ванную. Достал спички. Достал спирт. — Фёдор… — прошептала где-то за спиной Хелен, — не надо… пожалуйста. — Если я их сожгу, всё закончится. Вы исчезнете. — Он говорил как в бреду. — Всё. Это конец. Конец! Он не ждал ответа. Спичка вспыхнула. Огненный язычок трепыхался, как живой. Он поднёс его к углу карты… и она занялась. Одна. Вторая. Рубашки чернели, пепел сыпался на кафель. Он сжёг ещё — три, четыре, пять… И тут в коридоре раздался крик. — А-А-А-А!! Фёдиии! Фёдор, я… я чувствую… я ТАЮ! — орал Вару, упав на пол, сцепив руки на груди. Он бился, выгибался, смотрел на всех с ужасом в глазах. — Это… это смерть… — задыхался он. — Фёдор! Я знал, что однажды ты… но ТАК?! — Вару, прекрати, — пробормотала Эмма, утирая лоб, — он опять это делает. — НЕТ! НА ЭТОТ РАЗ — НАСТОЯЩЕЕ! — орал Вару, дёргая ногами. — Я ИСЧЕЗАЮ! — Вару, карты просто горят, мы в другом измерении… — бурчал Куромаку. — В моём измерении — страдание! — завыл Вару, делая последний «вдох» и застывая с открытым ртом и перекрещёнными руками на груди. Фёдор стоял посреди пепла. Карты сгорали, как листья осенью. Комната наполнялась гарью и тихими голосами. Кто-то открыл окно. Кто-то заплакал. Кто-то пошёл за водой. — Я… не могу больше, — выдохнул он, опускаясь на пол. Его тело дрожало. Сердце глухо стучало в груди. — Я просто хотел сдать грёбаную сессию… И тогда к нему подошёл Данте. Он молча сел рядом. Протянул кружку с мятным чаем. И сказал: — Возможно… ты сдал что-то гораздо важнее. А в углу Вару внезапно поднял голову и прошептал: — …подожди… а где моя дама?.. где Эмма… это точно конец?! Погодите, я передумал… Фёдор, туши!! Но было поздно. Карты догорали. И в воздухе пахло не просто дымом. Пахло концом чего-то важного. ————— Вечер был тёплым, несмотря на ноябрь. Или, может, это просто в квартире стало тише. После того как сгорела половина колоды, а Вару отполз под диван, чтобы «переосмыслить свою бренность», всё вдруг притихло. Кто-то мыл посуду. Кто-то гладил Зонтика по плечу. Куромаку заклеивал трещину в унитазе. Даже Эмма, кажется, не спорила — она просто сидела с книгой на подоконнике, тихо шевеля губами. Фёдор сидел в углу комнаты, укутавшись в покрывало, как в кокон. Лицо было пустым, словно он сжёг не карты, а саму реальность. И тут… дзынь. Почта. Обычное уведомление на телефон, который он в итоге так и не взял с собой утром. Ему лень было тянуться, но он всё же машинально потянулся. Разблокировал. Прочитал. И… замер. “АО «Магна Иншуренс» уведомляет Вас о начислении страховой выплаты по случаю частичной утраты застрахованного имущества. Сумма компенсации: 6 912 500 рублей. Срок перевода: до 3 рабочих дней.” Он перечитал. Потом ещё раз. Потом вслух. — Шесть… миллионов… девятьсот… — шептал он, уставившись на экран, будто оттуда должен был вылезти голос и подтвердить, что это не розыгрыш. — Шесть МИЛЛИОНОВ!? — взвыла Николь, заглянув через плечо. — У тебя… было что-то застраховано?! — удивился Ромео. Фёдор встал. Он пошёл к почтовому ящику электронной почты. Нашёл письмо с приложением. Там был список. И не просто список, а почти роман: Оценка ущерба по страховому договору №049321 от 10.03.2014: Стиральная машина Indesit IWUB 4085 — 12 500 ₽Ноутбук ASUS K52DR (2011 г.) — 19 000 ₽Телевизор Samsung UE32D4000 — 18 900 ₽Электроплита Дарина 1B EC231 606 W — 9 000 ₽Микроволновая печь Panasonic NN-ST254W — 6 800 ₽Музыкальный центр LG XBOOM (CD/DVD) — 5 400 ₽Кровать с ортопедическим матрасом — 18 000 ₽Стеллаж IKEA (сгорел целиком) — 9 900 ₽Ламинат, покрытие, стены после возгорания — 87 000 ₽Личные книги (по заявлению — 247 штук) — 35 000 ₽Коллекция фигурок из Kinder Surprise (утрачена полностью) — 6 500 ₽Одежда зимняя (вся пропахла дымом) — 15 000 ₽Очки — 3 000 ₽Кухонный гарнитур (обгоревшая поверхность) — 28 000 ₽Флешка на 64 Гб с курсовыми (не подлежит восстановлению) — 4 500 ₽Стул — 2 000 ₽Бойлер (взорвался при перегреве) — 11 500 ₽Лампа настольная, подаренная мамой — 3 300 ₽Посудомоечная машина (неизвестно откуда появилась и сгорела) — 20 000 ₽Картина «Два кота» (автор не известен) — 9 500 ₽Шторы IKEA (оплавлены) — 2 900 ₽Потолочное покрытие, устранение копоти — 24 500 ₽Электрика частичная (проводка выгорела) — 33 000 ₽Расходы на дезинфекцию и ремонт — 120 000 ₽Прочие мелкие повреждения и имущество — 15 300 ₽Моральный ущерб и срыв сессии (принят судом) — 6 300 000 ₽ Фёдор воскликнул: — Шесть миллионов за моральный ущерб?! — Ага, — послышался с дивана голос Куромаку. — Я подал от твоего имени через онлайн-суд, помнишь? По тихому. На всякий случай. — Ты ЧТО?! — задохнулся Фёдор. — Ну, ты кричал, плакал, бился в стену, — тихо сказал Зонтик. — Мы посчитали, что травма значительная. Фёдор сел. Он трясся. Но уже не от злости. Он начал смеяться. Сперва тихо. Потом громче. Потом — захохотал, валясь на спину, раскинув руки, как на мокром снегу. — Даже если… даже если на тринадцать, — выдохнул он, — это всё равно… Он прищурился, начал считать. — Больше пятисот тысяч. На каждого… на каждого! — Мы можем снять два дома, — с восторгом сказала Хелен. — Или уехать в Бразилию, — мечтательно произнёс Ромео. — Или хотя бы купить нормальных мужчин, — вставила Эмма. Но Куромаку тихо заметил: — Мы можем разъехаться. — …Да, — кивнула Клео. — Это было бы… разумно. В углу Пик что-то недовольно хмыкнул. А Вару, выглядывая из-под дивана, пробормотал: — Кто-то ещё считает, что это просто случайность?.. Он смотрел на Куромаку. Потом на Пика. А те — не смотрели на него вовсе. Фёдор вдруг замолчал. Он смотрел в потолок и чувствовал, как мир наконец перестал шататься под ногами. Он был богат. Он был жив. И он больше никому не должен. ————— Не прошло и минуты после того, как Фёдор объявил, что деньги реальны, как квартира взорвалась не криками — а ураганом. Все словно сорвались с цепи. — Я с Ромео! — первым завопил Феликс, подскочив и уже наполовину вбежавший в комнату с компьютером. — Нет! Это ведь я с Ромео? — сказал Габриэль с его привычной интонацией, и тут же добавил: — Хотя… — ОТСТАНЬТЕ! — заорал Вару, подпрыгнув от дивана. — Мне пофиг! У меня есть дела поважнее, чем ваша жилплощадь! Я живу с Данте! — Хорошо, — лениво кивнул Данте. — Только тапочки свои не таскай по утрам, пожалуйста. — Я с Куромаку, — коротко бросил Пик. — Хмм. Принято, — отозвался Куромаку. Они обменялись взглядами, как два агента, подписывающие тихий дипломатический пакт. Тем временем в коридоре уже началась потасовка. — Я сажусь первая! — заорала Эмма. — Нет, я! — рыкнул Пик, отталкивая её плечом. — Феликс, пусти! Я не вижу мышку! — АААА НЕТ ЭММА НЕ ТАБУРЕТКОЙ!!! Компьютер дрожал. Стул кряхтел. Кто-то тащил удлинитель из другой комнаты. Зонтик, не выдержав, полез под стол, чтобы просто не умереть от шума. — Мы с девочками втроём! — радостно крикнула Николь, обнимая Хелен и Зонтика. — Эй! Я не девушка! — всхлипнул Зонтик. — Ты наш братик, — подмигнула Хелен. — И ты будешь с нами. — Ну… хорошо… А в углу Клео и Эмма, обе растрёпанные после битвы за клавиатуру, уже переглянулись: — Только не включай свою музыку по утрам, — вздохнула Эмма. — Только не ругайся на котов, если я заведу, — ответила Клео. — Договорились. Фёдор стоял посреди этого бедлама, облокотившись на дверной косяк. Он наблюдал, как все, кто был им, — теперь становились собой. И вдруг впервые за всё это время он улыбнулся. И не нервно, не с надрывом. А спокойно. Как будто действительно — началась новая жизнь.