Исповедь в винном подвале 1/2

Тишина в нашей квартире была обманчивой. Она не была пустой — она была наполнена шепотом чужих мыслей, что витали в воздухе, словно пыльца, оседая на мебели, книгах, на моих плечах. Я сидела у окна, прижимая к груди томик Диккенса, но слова расплывались перед глазами, подменяемые чужими голосами. «Опять эти крошки на полу… Вару, я тебя предупреждала…» — шипел чей-то внутренний монолог, резкий и раздраженный. «Интересно, если смешать перекись с лимонной кислотой…» — неслось из комнаты Николь, и я непроизвольно вздрогнула, мысленно отодвигаясь подальше от возможного взрыва. Но громче всех звучала она. Эмма. Её мысли были как наждачная бумага — жёсткие, царапающие, неизбежные. «Надоело. Всё надоело. Эти стены, эти вечные споры… Нужно что-то делать. Или кого-то. Сейчас придумаю…» Я закрыла глаза, стараясь отгородиться, построить привычную стену между её бурлящим сознанием и своим. Это удавалось всё хуже. Последние месяцы её настроение напоминало грозовой фронт — тяжёлый, душный, предвещающий бурю. И я, её единственная и неизменная подруга, находилась в самом его эпицентре. Усталость от этого постоянного эмоционального шторма была физической, будто я таскала на себе мешки с песком. Письмо пришло неожиданно. Элегантный конверт из плотной, сливочного оттенка бумаги, с тиснёным гербом. Его принёс курьер, что уже было странно. В наших стенах редко появлялось что-то столь… формальное. «Ромео? — моментально пронеслось в голове. — Что он задумал? Опять эти его театральные жесты…» Эмма наблюдала за мной с дивана, её взгляд был тяжёлым и заинтересованным. — Ну? Кто это тебе, тихоня, такие послания шлёт? Тайный поклонник? — её мысленный голос язвительно смеялся, хотя вслух она лишь подняла бровь. Я вскрыла конверт тонким ножом для бумаги. Внутри лежала карточка с витиеватым шрифтом. «Дорогая Клеопатра! Имею честь пригласить Вас на еженедельный салон в моём новом доме. Тема ближайшей встречи: «Неуслышанные шёпоты: женщины у власти в эпоху Птолемеев». Ваши знания и уникальная перспектива были бы бесценны. С нетерпением жду Вашего ответа. С уважением, Ромео. P.S. Особняк «Белый кедр», суббота, 19:00. Дресс-код — в духе времени». Сердце ёкнуло. Птолемеи. Моя тайная страсть, тема, которую я изучала втихаря, по ночам, когда все спали. Как он узнал?.. А, ну да. Читатель мыслей здесь я. Вероятно, мои увлечения давно не были для него тайной. Но поездка… К другим клонам. Без Эммы. Мысль об этом была одновременно пугающей и пьяняще соблазнительной. — Ну? — Эмма не выдержала и спросила вслух, её нетерпение било через край. — Что там? — Приглашение, — тихо сказала я, передавая ей карточку. — От Ромео. На исторический салон. Она пробежала глазами текст, и её лицо исказилось гримасой презрительной насмешки. — «Салон»? — фыркнула она, и её внутренний голос грохнулся мне в виски: «О боже, ещё один клон решил поиграть в аристократа! Ромео с его вечными позами! И что, ты собираешься идти на это сборище унылых зануд?» — Я подумаю, — ещё тише выдохнула я, забирая карточку обратно. — Да брось, Клео, — она откинулась на спинку дивана, снова погружаясь в телефон. — Скучища смертная. Лучше кофе свари. Или книгу какую-нибудь громкую почитай вслух, развлеки меня. Её слова повисли в воздухе, но сквозь них я слышала истину, ясную и колючую, как стекло: «Не уходи. Мне скучно. Развлекай меня. Останься здесь, со мной, в нашем привычном болоте». Решение далось нелегко. Оно вызревало несколько дней, как нарыв. Каждый раз, когда я думала ответить согласием, из комнаты Эммы доносилось: «Интересно, она всё ещё там? Надо проверить. Или зайти, чем-нибудь позлить. Развеять скуку». Но тяга к тишине, к разговорам, которые не нужно было слышать сквозь призму её сарказма, к общению с теми, кто разделял мои интересы, перевесила страх и чувство долга. В субботу вечером я надела простое платье цвета тёмного инжира — намёк на эллинистический стиль без кричащего костюма. Эмма наблюдала, как я собираюсь, её молчание было красноречивее любых слов. Оно висело между нами тяжёлой, упругой пеленой. — Ты серьёзно едешь? — наконец спросила она, и в её голосе прозвучала не привычная насмешка, а что-то другое. Почти… удивление. Или раздражение. — Да, — мой собственный голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Мне нужно… сменить обстановку. Она ничего не ответила. Но её мысли грохотали у меня в затылке: «Бросила. Сбежала к другим. К этим… скучным подобиям. Ну и ладно. Обойдусь». Я вышла, не оглядываясь, чувствуя её взгляд на своей спине. По дороге в такси я старалась не думать ни о чём, просто смотрела на мелькающие огни города, на тёмную воду каналов. Впервые за долгое время в моей голове была тишина. Ничего, кроме лёгкого гула мотора и моего собственного, наконец-то обособленного, дыхания. Такси пахло старым табаком, дешёвым освежителем воздуха с привкусом цитруса и чем-то ещё — смутным, влажным, человеческим. Водитель, грузный мужчина с потёртым затылком, бросал на меня в зеркало заднего вида взгляды, которые было куда проще услышать, чем увидеть. Его мысли текли тягуче и грязно, как разлитое масло, окрашивая салон в неприятные, чуждые мне тона. Я вжалась в сиденье, стараясь стать меньше, уже, невидимой, уставившись в потёртую обивку переднего кресла, пытаясь дышать ртом, чтобы не чувствовать запаха. Но мысли невозможно было не слышать. Они лезли в голову, навязчивые и пошлые, заставляя кровь приливать к лицу и сжимая горло комом стыда и отвращения. Это было невыносимо. Каждая косточка во мне кричала о бегстве. — Остановите, пожалуйста, — мой голос прозвучал тонко и надтреснуто, почти заглушённый рокотом мотора. — Я выйду здесь. Он что-то буркнул недовольно, но затормозил. Я выскочила на тротуар, едва дождавшись, когда машина остановится, и сунула ему купюры, не глядя на сдачу. Воздух, прохладный и пока ещё чистый, ударил в лицо, смывая ощущение липкого чуждого присутствия. Я стояла, глубоко дыша, пытаясь отряхнуть с себя остатки того тяжёлого настроения, что налипло на меня в такси, как паутина. И тут же мир взорвался. Из-за угла, плавно и почти бесшумно, выплыл лимузин — длинный, блестящий, цвета воронёной стали. Его затемнённые стёкла скрывали внутреннее содержимое, но никакое стекло не могло скрыть звук. Изнутри лилась музыка — томный, страстный, виртуозный переплетающийся с битом саксофон. Это был джаз, живой и дышащий, заполнявший собой всё пространство улицы, вытесняя остальные звуки. Казалось, сам воздух начал вибрировать в такт. Задняя стена лимузина медленно опустилась, превратившись в своеобразную мини-сцену. И там, в обрамлении бархатных сидений, сидели они — три девушки. Не просто девушки, а видения из другого, более яркого и беззаботного мира. В платьях из золотой парчи и алого шёлка, с локонами, уложенными в сложные причёски времён великого Гэтсби, они смеялись, звонко и искренне, подпевая саксофону и потягивая из длинных бокалов что-то игристое. Их мысли были лёгкими, быстрыми, как пузырьки в шампанском — полными предвкушения праздника, восхищения своим спутником, мимолётной радости момента. И он был там. В центре этого сияющего хаоса. Дверь открылась, и он возник в проёме, как внезапная вспышка сверхновой звезды. Я замерла, совершенно ошеломлённая, моя рука инстинктивно потянулась к амулету на шее. Ромео. Но это был не тот Ромео, которого я знала — утончённый романтик в бархатном жакете, цитирующий Шекспира у камина. Это было его… его театральная, карнавальная ипостась, сошедшая со страниц глянцевого журнала или со сцены самого пёстрого шоу на Лас-Вегас-Стрип. Он был одет в розовое. Не просто розовое — он был Апофеозом Розового. Костюм, сшитый, казалось, из тысяч переливчатых перьев фламинго, сидел на нём с вызывающим, почти кощунственным великолепием. Пиджак с острыми плечами и приталенный, брюки-клёш, ниспадающие на лакированные туфли с удлинёнными носами. Длинный плащ, сотканный из тех же перьев, но уже более насыщенных, почти малиновых оттенков, волочился за ним по асфальту, как шлейф эксцентричного монарха. Всё это великолепие было щедро усыпано блёстками и пайетками, которые ловили свет уличных фонарей и отбрасывали в ночь тысячи радужных зайчиков. На голове его красовалась шляпа-котелок, тоже розовая и тоже увенчанная пером, которое качалось при его движении с вызывающей небрежностью. Он был похож на призрака Оперы, если бы того нарядил и отправил на карнавал в Рио Филипп Киркоров. Это было зрелище ослепительное, оглушительное, совершенно сюрреалистичное и в своем роде — гениальное. И он улыбался. Широко, безупречно, ослепительно. Его глаза, подведённые тонким карандашом, блестели азартом и весельем. — Клео! Родненькая! — его голос прозвучал как фанфары, перекрывая даже саксофон. Он широко раскрыл объятия, и его перьевой плащ взметнулся вокруг него, как крылья гигантской, сказочной птицы. — Прекраснейшая из прекрасных! Ты явилась! Я уже начал волноваться, что моё скромное приглашение затерялось в суете этого бренного мира! Он сделал несколько театральных шагов ко мне, и его походка была лёгкой, пружинистой, полной нескрываемого удовольствия от производимого эффекта. От него пахло дорогим парфюмом, пудрой и праздником. Я могла только стоять, полностью парализованная этим зрелищем. Мои собственные скромные потуги на эллинистический шик вдруг показались мне убогими и смешными. Весь мой внутренний трепет, вся робость мгновенно испарились, сметённые ураганом его эксцентричности. Во рту пересохло. Он подошёл совсем близко, взял мою руку — я не успела её отдержать — и с изящным, почти церемониальным поклоном прикоснулся губами к тыльной стороне моих пальцев. Его прикосновение было лёгким, почти невесомым. — Ты просто невозможна, дорогая, — прошептал он, и его голос внезапно стал тише, интимнее, хотя глаза всё так же смеялись. — В этом песочном цвете... это же намёк на бескрайние пустыни у ног фараонов? Гениально. Абсолютно гениально и тонко. Войди же, не заставляй нас ждать. Наши гости томятся в ожидании такой просвещённой особы. Он обернулся и сделал широкий взмах рукой в сторону особняка, и его перьевой плащ взвился вновь, заслонив на мгновение всё остальное. Это был жест хозяина, дирижёра, бога иллюзий, приглашающего в свой мир. И я, всё ещё онемевшая, с бьющимся как птица сердцем, сделала шаг вперёд. Потому что отказаться было уже невозможно. Потому что этот безумный, розовый, перьевой ураган по имени Ромео был единственным, кто мог на время заткнуть фонтан чужих мыслей в моей голове и заставить забыть о собственной застенчивости. Он был громче всего на свете. Особняк поглотил меня, как волна. Не тихая, прохладная волна Нила, омывающая горячий песок, а оглушительный, сокрушительный вал, полный света, цвета и невыносимого гула. Звук ударил по мне физически, заставив отшатнуться на пороге. Это был не просто шум — это был рёв. Рёв голосов, смеха, музыки, сливавшихся в один сплошной, вибрирующий гул, от которого дрожала массивная люстра под потолком и звенели хрустальные бокалы на подносах у растерянных официантов. Я замерла на пороге, ослеплённая, оглушённая, чувствуя, как моя хрупкая защитная скорлупа, моя привычная невидимость, трескается и рассыпается под этим напором. Воздух был густым, сладким и пряным от смеси парфюмов, цветочных ароматов и запахов еды. И люди. Их было так много. Казалось, всё пространство огромного холла, от мраморного пола до расписного потолка, было заполнено движущимися, жестикулирующими, говорящими телами. И не просто телами — персонажами. Каждым из них. Ромео, всё ещё сияющий своим розовым великолепием, как маяк в этом бушующем море, наклонился ко мне, его губы почти коснулись моего уха. Его голос, обычно такой звонкий и театральный, теперь был едва слышен сквозь всеобщий гам. — Клео, пойми. Я… немного соврал… Его признание прозвучало как шёпот сквозь ураган. Я едва уловила слова, уставившись на группу гостей неподалёку, где дама в кринолине и с веером яростно спорила о чём-то с мужчиной в латах крестоносца. — …тут люди играют исторических личностей со ВСЕГО временного промежутка… — его перья щекотали мне щёку. — …так что… если увидишь голого… то он, скорее всего, первый человек на земле, хорошо? Мой мозг, уже перегруженный до предела, с трудом обработал эту информацию. Я машинально кивнула, глаза у меня были круглыми от изумления и лёгкой паники. «Хорошо». Что ещё можно было сказать? Это было слишком. Слишком громко, слишком ярко, слишком странно. И тут мой взгляд упал на него. На «первого человека на земле». Он стоял в стороне, у огромной вазы с экзотическими цветами, и с видимым интересом изучал свою ладонь. Совершенно голый, если не считать искусно наложенного грима и скромной повязки из звериной шкуры, брошенной через плечо для проформы. Его мысли доносились до меня обрывками — простые, первобытные, полные искреннего удивления от окружающего великолепия: «Огонь. Много огня. Блеск. Шум. Странные звери на двух ногах». Я резко отвела взгляд, чувствуя, как горит лицо. Повсюду царил хронологический хаос. На роскошном диване в стиле рококо томно возлежала мадам де Помпадур в парике и с мушкой, оживлённо беседуя по смартфону. Рядом с ней, расхаживая и жестикулируя, Наполеон в своём знаменитом сюртуке что-то горячо доказывал Цезарю в тоге, который лениво поправлял лавровый венок на голове и скептически хмурился. Японская гейша с белым, как фарфор, лицом и в сложном кимоно с любопытством наблюдала за танцем пары в нарядах диско-эры, чьи стразы и блёстки ослепляли не меньше, чем костюм Ромео. А мысли… Мысли этого безумного карнавала обрушились на меня лавиной. Они были разными — возбуждёнными, надменными, скучающими, полными алкоголя и амбиций. Они смешивались, накладывались друг на друга, создавая невыносимый психический гул, от которого начинала болеть голова. Я инстинктивно прижала пальцы к вискам, пытаясь выстроить хоть какую-то защиту, хоть тонкую стену, но она трещала по швам под этим напором. Я стояла, затерянная в самом центре этого безумия, как островок тишины в бушующем океане. Моё простое песочное платье казалось тут серым и невзрачным пятном на фоне этого калейдоскопа эпох и личностей. Я не знала, куда смотреть, куда идти, что делать. Единственный человек, которого я хоть как-то знала, — Ромео — уже растворился в толпе, приветствуя новых гостей, его розовый плащ мелькал то тут, то там, как опознавательный знак сумасшедшего корабля. Я сделала робкий шаг назад, к стене, надеясь слиться с гобеленом, изображавшим какую-то охотничью сцену. Мне нужно было просто переждать, отдышаться, найти хоть уголок, где было бы чуть тише. Хотя бы на уровне мыслей. Но тишины здесь не было. Нигде. Это был вечный, бесконечный карнавал, и я, со своим даром слышать всё и всех, оказалась в самом его эпицентре. В аду, сотканном из чужих голосов, смеха и тысяч переливающихся мыслей. И единственным спасением казалось бегство. Но дверь была так далеко, за сотнями лет истории, воплощённых в плоти. Гул салона наверху превратился в оглушительный рой, жужжащий у меня в висках. Каждый смех, каждый возглас, каждая мысль — всё это сливалось в один сплошной, давящий гнетущий шум. Мне нужно было бежать. Не вникать, не анализировать, не пытаться понять этот хронологический хаос. Просто бежать. Я отступала, пятясь от яркого света и громких голосов, пока спиной не наткнулась на резную дубовую панель. Рука, будто сама по себе, нажала на неё — и панель с лёгким скрипом отъехала в сторону, открывая тёмный провал узкой лестницы. Пахнуло холодным камнем, влажной землёй и чем-то ещё — терпким, сладковатым, знакомым. Не раздумывая, я шагнула вниз, в прохладную темноту, и панель закрылась за мной, как занавес, резко оборвавший спектакль. Тишина ударила по ушам ещё сильнее, чем до этого шум. Глубокая, густая, благословенная тишина. Лишь смутный гул сверху напоминал о бушующем там карнавале. Я стояла, прислонившись к холодной каменной стене, и просто дышала, пытаясь прийти в себя. Воздух был другим — спокойным, выдержанным, как и всё вокруг. И тогда я разглядела, куда попала. Погреб. Огромный, уходящий в полумрак сводчатый погреб, полный стеллажей. Они тянулись вдаль, как правильные ряды виноградных лоз. На них, в несколько ярусов, лежали бутылки. Сотни, тысячи бутылок. Тёмное стекло, пыльные этикетки с непонятными надписями, аккуратные бинты из паутины на горлышках. Воздух был насыщен ароматом старого дерева, выдержанного вина, благородной плесени и затхлости — не неприятной, а древней, как сама история. Это было убежище. Совершенное, тихое, безмятежное. — Вот это нежданчик… — послышался спокойный, низкий голос из глубины погреба. Я вздрогнула, не испугавшись, а скорее удивлённая, что моё уединение нарушено. Из-за угла самого дальнего стеллажа вышел он. Свет от одинокой лампочки, висящей под потолком, упал на него, выхватывая из полумрака знакомые черты, но в совершенно незнакомом состоянии. Пик. Но не тот Пик, которого я знала — собранный, мрачный, всегда готовый к действию. Он сидел на ящике из-под шампанского, его поза была непринуждённой, расслабленной, спина слегка согнута. В одной руке он держал короткую толстую рюмку с тёмно-янтарной жидкостью, в другой — сигарету, дым от которой медленно поднимался к сводам потолка. Он был в своей обычной, простой одежде — тёмная футболка, такие же простые штаны. Никаких доспехов, мундиров или перьев. Просто человек. Уставший человек. Его янтарные глаза, обычно такие острые и оценивающие, смотрели на меня с ленивым, немного отстранённым интересом. В них не было ни удивления, ни раздражения — лишь лёгкая усталая усмешка где-то на дне. — Ты… ты кто? — выдохнула я, хотя прекрасно понимала, что это он. Просто картина была настолько surреалистичной, а удар при падении (я теперь поняла, что споткнулась о порог) добавил лёгкой дезориентации. Он медленно поднёс рюмку к губам, сделал небольшой глоток, не спуская с меня глаз, и выдохнул дым. — Человек из Великой депрессии, — произнёс он голосом, густым от дыма и алкоголя, но без намёка на шутку. В его тоне была усталая правда. Он имел в виду не эпоху, а состояние души. Он посмотрел в сторону свободного ящика неподалёку. — Присаживайся, египетская царица. Места хватит. Только не трогай бутылки. Ромео за каждую душу с продаж возьмёт. Я молча подошла и опустилась на ящик, чувствуя, как дрожь в коленях понемногу утихает. Прохлада камня, терпкий запах, тишина — и этот неожиданный, молчаливый компаньон в ней. Это было странно. Но не неприятно. Мы сидели так несколько минут в полной тишине. Он — потягивая свой коньяк и выпуская колечки дыма, я — слушая, как успокаивается моё сердце и как приглушённо, словно из другого мира, доносится гул того безумия наверху. Он не пытался заговорить. Не спрашивал, что я здесь делаю. Он просто был. И в его молчаливой, немного грустной компании было на удивление спокойно. Как в бомбоубежище во время воздушной тревоги. Здесь, в подвале, пахнущем вековой историей, запечатанной в бутылках, время текло иначе. Медленнее. Тяжелее. И, возможно, именно это было нужно и ему, залегшему здесь от депрессии, и мне, сбежавшей от сенсорной перегрузки. Тишина в погребе была не абсолютной. Её нарушало лишь потрескивание папиросы Пика, далекий, приглушенный гул с этажа выше и тягучее, хрипловатое дыхание моего невольного компаньона. Прошло несколько минут, может, десять, а может, и полчаса — здесь, в этом каменном чреве особняка, время потеряло свою линейность. И тишина начала заполняться иным содержанием. Пик сделал еще один, уже далеко не первый, длинный глоток из своей рюмки. Янтарная жидкость в ней заметно убывала. Его прямая, обычно такая жесткая спина, окончательно согнулась, плечи опустились. Он уперся локтями в колени, и тяжелая голова утонула в ладонях. От него потянуло не просто алкоголем — от него повеяло таким густым, непроглядным отчаянием, что воздух в погребе словно сгустился. — Кле… — его голос прозвучал глухо, пробиваясь сквозь пальцы. Он был грубым, нарочито просторечным, пьяным. — Кле, ты ж треф?.. Я не ответила, замерши на своем ящике. Мне не нужно было отвечать. Его мысли, до этого сдержанные и обрывистые, вдруг хлынули наружу — мутные, бессвязные, полные боли и горькой иронии, направленной на самого себя. «Вы трефы такие сложные блин…» — пронеслось в его сознании, и я непроизвольно вздрогнула, ощущая всю грусть, вложенную в это простое слово. «Неприступные блин… Загадочные блин…» Он поднял голову, и его янтарные глаза, обычно такие острые и ясные, были затуманены, налиты кровью. Он смотрел куда-то сквозь меня, в темноту между стеллажами, видя там совсем другого человека. — Ну чего он блин такой? — он обратился уже не ко мне, а к бутылкам, к потолку, к самому себе. Голос сорвался на сиплый шёпот, полный неподдельного недоумения и обиды. — Ну чего молчит? Ну спросил бы что-нибудь… крикнул бы… послал бы куда подальше… А то… а то… Он ткнул пальцем в воздух, и папироса в его другой руке дрожала. «А то смотрит… Смотрит своими стеклянными глазами, будто я формулу неправильно вывел… Будто я… ошибка в его идеальном уравнении…» Мысль его была обрывистой, пьяной, но от этого не менее острой. В ней сквозила такая щемящая тоска, такое желание быть увиденным, понятым, хоть как-то замеченным тем, кого он сам, судя по всему, считал своей полярной противоположностью и… своей погибелью. — Я же не прошу много… — он прошептал уже почти беззвучно, опуская голову снова. — Не лезу… Знаю, я не его уровня… не его… калькуляций этих… Он сделал еще один глоток, будто пытаясь сжечь эту мысль изнутри. «Куромаку… Черт бы тебя побрал… Ледяной… Бесчувственный… Идиот… Самый умный идиот на свете…» Его внутренний монолог кружился, как осенний лист на ветру, возвращаясь к одному и тому же имени. К его холодной логике, к его невыразительным глазам за стеклами очков, к его непроницаемому спокойствию, которое, видимо, сводило Пика с ума больше любой ярости. Я сидела, не двигаясь, чувствуя себя посторонним зрителем на самом интимном и горьком спектакле. Мне было неловко, почти стыдно — будто я подглядывала в замочную скважину. Но убежать я не могла. Его боль была слишком громкой, слишком голой, она заполняла собой весь погреб, не оставляя места для чего-то еще. Он не плакал. Он просто сидел, медленно спиваясь, и его душа, вся израненная и неприкаянная, кричала в тишине об одном-единственном человеке, который, вероятно, в этот самый момент был наверху и с холодной учтивостью беседовал с кем-то о математических основах архитектуры барокко. И я поняла, что мы все, в каком-то смысле, оказались в ловушке. Я — в ловушке чужих мыслей. Пик — в ловушке своей невысказанной, непонятой тоски. А Куромаку… Возможно, он был в самой прочной ловушке — в ловушке собственного, невыносимо сложного и одинокого ума. Пик тихо застонал и провел рукой по лицу. — Все… Ладно… Хватит, — пробормотал он себе под нос, пытаясь взять себя в руки, которые предательски тряслись. — Не обращай внимания, царица… Просто… временная трудность… Но его мысли кричали обратное. Они кричали, что эта трудность — единственное, что в нем осталось настоящего. И это было страшнее любого монстра из любого временного периода, представленного наверху. Тишина после моих слов повисла тяжёлой, звенящей пеленой. Я не планировала этого говорить. Слова вырвались сами, тихий, сдавленный шепот, обращённый больше к самой себе, к каменным стенам, чем к этому пьяному, несчастному Пику. Но он услышал. Он медленно поднял голову. Его взгляд, мутный от алкоголя, попытался сфокусироваться на мне. — А? Что именно? — его голос прозвучал хрипло, но в нём проскользнул неожиданный интерес, будто мои слова задели какую-то живую струну. И тут во мне что-то перевернулось. Всё, что годами копилось, тлело под спудом вежливости и страха, вдруг вырвалось наружу с такой силой, что перехватило дыхание. — Вы… — голос мой сорвался на визгливый шёпот, и я сама испугалась его звучания. — Вы Пиковые тоже странные! — Я сжала кулаки, чувствуя, как дрожат пальцы. В висках стучало. — Вы грубые… шумные… у вас эти… эти дурацкие, колючие шутки, которые вообще не смешные! Они как стеклом по коже! Режут просто так, а вы потом смотрите с таким видом, будто это я что-то не так поняла! Я вскочила с ящика, не в силах сидеть. Мне нужно было двигаться, вышагивать эту боль, эту обиду, которая, казалось, разрывает меня изнутри. — Она… Эмма… — имя её вырвалось с комом в горле. — Она может обсуждать людей! С которыми только что улыбалась и обнималась! Прямо за их спиной, зло, язвительно… А я стою рядом и мне так стыдно, так противно, что аж тошнит! И я… я потом смотрю на этих людей и думаю — а что она говорит обо мне, когда меня нет? Что?! Слёзы хлынули ручьём, горячие и солёные. Я не пыталась их смахнуть. Пусть видит. Пусть все видят, какая я на самом деле жалкая и несчастная. — Вы все постоянно на взводе! Как пороховая бочка! Готовы взорваться, подраться, наорать из-за любой ерунды! Решения принимаете с потолка, сгоряча, а потом разгребаем последствия мы все! И мат, мат, мат… От него уже в ушах звенит, а вы не можете иначе! Я замолчала, пытаясь заглотнуть воздух, но в груди всё сжималось. Подвал плыл перед глазами от слёз. — А она… — голос мой стал тише, сдавленнее, но в нём зазвучала такая щемящая боль, что даже мне стало страшно. — Она меня не слышит. Никогда. Я начинаю говорить о чём-то важном для меня… о красивой легенде, о интересной книге, о тихом, хорошем… а она перебивает. Всегда. Сразу. Как будто то, что волнует меня — это ерунда, недостойная внимания. Мне так больно… так одиноко порой с ней… что я… я сегодня сбежала. Сбежала сюда, потому что хоть кто-то захотел узнать моё мнение о чём-то кроме неё самой! Я уткнулась лицом в ладони, плечи мои тряслись от беззвучных рыданий. Всё тело ныло от выплеснутого наружу напряжения. — Я её обожаю, понимаешь? — закричала я сквозь пальцы, уже не стесняясь своих слёз, своего истеричного тона. — Она сильная, яркая, она как пожар! Но она хочет, чтобы я горела рядом с ней всегда! Постоянно! Без передышки! А я не могу! Я не факел, я… я свечка. Маленькая, и мне нужно время, чтобы накопить новый воск, новый фитиль… А она этого не видит! Не хочет видеть! Я отняла руки от лица, смотря на Пика распухшими, мокрыми глазами. — А когда я пытаюсь сделать для неё что-то тихое, хорошее… её любимый чай, её конфеты на подушке, просто побыть рядом молча… она не замечает! Ей нужно шоу, как у Ромео! Бенгальские огни, фанфары! А я… я не умею! Я не могу! И я не знаю, как ещё до неё достучаться! Мне кажется, я просто пустое место для неё! Красивая, тихая безделушка на полке! Последние слова вышли с таким отчаянием, что я обессиленно рухнула обратно на ящик, вся измождённая этой эмоциональной бурей. Я выдохлась. Во мне не осталось ничего, кроме пустоты и стыда за свою истерику. Пик молчал. Долго. Он смотрел на меня, и сквозь алкогольную пелену в его глазах проступало что-то новое — не понимание, нет, но… признание. Признание этой боли, такой разной, но одинаково настоящей. — …Мелочи?… — прохрипел он наконец, и его голос прозвучал неожиданно тихо. Он смотел на свою рюмку, будто видя её впервые. — Типа… когда он… молча ставит чашку кофе… тот, что я люблю… хотя я ничего не говорил… чёрт… Он говорил медленно, с трудом подбирая слова, и каждый пример будто открывал в его голове новую дверцу, за которой скрывалось что-то важное, что он годами отказывался видеть. Он фыркнул, но в этом звуке не было насмешки, только горькое удивление перед собственной слепотой — А он… А я его вчера послал куда подальше, когда он начал про какую-то свою архитектурную хрень… опять… Сказал, чтобы заткнулся со своими заумными книжками… Он замолк, опустив голову. Его большие, сильные руки беспомощно лежали на коленях. И в этой его внезапной тишине, в этом сломанном виде было больше понимания, чем в любых словах. А я сидела, всхлипывая, и чувствовала, как моя собственная буря понемногу стихает, оставляя после себя странное, болезненное облегчение. Я проговорила свою боль вслух. И меня не осмеяли. Не отвергли. Просто… услышали. Пусть и таким неожиданным образом. Пик медленно поднял на меня взгляд. В его глазах уже не было пьяной мути, только усталая, протрезвевшая горечь. — Блин, Кле… — он протёр лицо ладонью, и звук был грубым, резким. — Мы все, выходит, слепые кроты. Роем свои норы, друг у друга под ногами, и орём, что нас никто не видит. А сами-то… сами-то глаза закрыли. Он не стал меня утешать. Не сказал, что всё наладится. Он просто констатировал факт. Грубо, по-пиковски, без прикрас. И в этой грубой, некрасивой правде было странное утешение. Я была не одна в своём кричащем одиночестве. Моя тихая, незаметная тоска оказалась отражением чьей-то ещё громкой, яростной, невысказанной боли. Мы сидели в тишине, двое совершенно разных и вдруг таких похожих одиноких души, запертых в подвале, в то время как над нами бушевал карнавал масок, где каждый отчаянно старался казаться не тем, кем был на самом деле.