Соломинка 2/2

Два часа спустя. Стою я, значит, у гаражей, дышу запылённой травой, слушаю, как где-то вдалеке гавкают эти бешеные псины, от которых я когда-то на велике удирала, как в боевике. В голове — пусто. В ушах — ветер. На сердце — скука. И тут — — Здравствуй, Эмма, — раздалось за спиной. Я обернулась. И чуть не захохотала. Соломинка. Ты ли это. Передо мной стоял Куромаку. Не тот замученный бледный скелет в халате, а как будто вылезший из рекламной компании для дорогих, но сомнительных винтажных костюмов. Причёска — короткая. Объём у корней, чёлка уложена набок. Бок чуть взъерошен, волосы серые, живые, блестят. Ну, поменял каре на причёску по-геевски. Убедительно. Пиджак. Вот про пиджак надо говорить отдельно. Кур, скажи честно. Ты его у пенсионера спёр? Или у какого-нибудь режиссёра из 70-х? Тёмно-коричневый, тяжёлый, с дубовыми оттенками. С плечами, как у генерала запаса, с пуговицами, будто нарочно спрятанными от налоговой. Брюки — широкие, до земли, под ними наверняка какие-то идиотские ботинки, которые «вдохновлены эстетикой послевоенной Германии». Очки… узкие, острые, с прозрачными линзами. Формой как будто специально выбраны для «интеллектуального уничтожения врагов. А может, просто чтобы подчеркнуть синяки под глазами — потому что да, они всё ещё с ним. Ногти длинные. Конечно. Почему нет. Он же эстет. Он же треф. Ему можно. — Ну и чё это ты, — начала я, подойдя ближе, — подстригся по-гейски, пиджак спёр у деда, а плечи себе набил подушками? Куро моргнул. Один раз. Потом ещё. Видимо, проверял, не галлюцинирует ли. — Это… обновлённый деловой стиль. — Ага. И ногти — это для того, чтобы документы лучше листать? — Нет, это… — Всё, молчи, — отмахнулась я, уже хихикая. — Оставь загадку, пусть люди сами додумают. Он не обиделся. Куро вообще не обижается, когда знает, что я права. В этом и кайф. Мы с ним оба знаем, что нам пофиг, кто как выглядит. Главное, чтобы не воняло и не рвалось. — Ну что, Соломинка, — сказала я, — идём? Он кивнул. И мы пошли. И двинулись мы на Василеостровский. Город скрипел под ногами, как старое пианино: ветер тянул с Невы, где-то мимо пробежал троллейбус, и в этом вечном полуночном сумраке северного лета было что-то иронично-церемониальное, как в кино про городских чудаков. — Кем работаешь, курица? — спросила я, сунув руки в карманы и покосившись на Куро. Он моргнул. Потом ещё раз — будто пытался понять, на каком языке к нему обратились. — Архитектором. Я остановилась и выпрямилась: — Ничёсе… Подозрение закралось. — А ты разве не говорил, что искусство — это максимально иррациональный навык? Он, как заведённый, начал отвечать. Но не просто словами. Он вытащил всю математику и физику из недр своих знаний, как старик вытаскивает бабки из заначки — с любовью, азартом и громкими заявлениями. Он говорил о пространстве, о пропорциях, о золотом сечении и взаимодействии формы и функции. Проекции, чертежи, дом как организм, фасад как нарратив, колонны как диалог с историей. Он на каком-то латыно-мертвом уровне связал конструктивизм с классическим каноном, упомянул какую-то “римскую периферию эпохи Диоклетиана”, потом почему-то перешёл на то, как архитектура влияет на поведенческие паттерны общества, и в этот момент я уже чуть не полезла под машину. — Маку, закрой рот, блядь. — сказала я с максимальной лаской в голосе, которую вообще могла себе позволить. Он замолк. На полуслове. Как будто кто-то нажал “стоп” на плеере. Он шёл дальше молча. Немного сбавил шаг. Если бы у него была душа, она бы обиделась. Но поскольку у него только мозг — он просто это запомнил. Я этого, конечно, не заметила. Ни капли. У меня с эмпатией как у кирпича с танцем — есть поверхность, но нет функции. — Ну ты чего, — фыркнула я, не почувствовав подвоха, — обиделся, что я твою “римскую империю” свернула? Или что ты всё-таки курица с дипломом? Улыбнулась. Он не ответил. Только очки поправил. Молча. Соломинка. Ну давай, копи эту обиду дальше. Мы шли, шли к уютному кафе, и город молчал вместе с ним. Кафе было маленьким, не слишком уютным, но с вайфаем и видом на улицу — этого мне хватало. Я подошла к стойке, заказала роллы, чай и какой-то странный суп с крабами — пусть будет. Куромаку стоял рядом, слегка щурясь, будто проверяя санитарное состояние помещения в уме. Он ничего не сказал официантке. Просто кивнул, что позже. — Ты же любишь суши? — спросила я, когда мы сели за столик у окна. Он кивнул. — Да, это так. К чему вопрос? — Ну… — я пожала плечами, уткнувшись в меню, — вот, смотри. Это тоже рис, рыба, нори, только с соусом и авокадо. Почему ты не ешь вот это? По сути ведь одно и то же. Кур медленно оторвал взгляд от окна. — Эмма, — начал он, и в его голосе уже звучало лёгкое напряжение, как у профессора, к которому студент в третий раз приходит с одним и тем же вопросом, — суши — это строго определённый формат. Упрощённо: баланс между кислотностью риса, свежестью рыбы и структурной композицией. А это, — он указал на мою тарелку, — нечто, в чём разрушены все эти параметры. Рис переувлажнён, авокадо нарушает текстурную градацию, а соус… — он сморщился. — Соус сладкий. Он стирает вкусовую дифференциацию. Это не еда, это мягкое недоразумение с рыбой внутри. Я слушала его с выражением лица “ага, ага, конечно”, потягивая чай. — Значит, ты просто избалован, — подытожила я. Он моргнул. Дважды. Потом снова посмотрел в окно. — Нет, — сказал он медленно. — Я предпочитаю точность. Еда — это одна из немногих систем, в которой можно добиться стабильности. Повторяемости. Надёжности. Если ты ешь нечто с неопределённой текстурой и составом — ты доверяешь переменным, которые не просчитаны. Это нерационально. — То есть, — уточнила я, — ты не ешь, если не можешь просчитать риски? — Да. Это касается не только еды. Я чуть не фыркнула. Конечно. Соломинка такой и есть — просчитывает, будто живёт внутри шахматной доски, а не в реальной жизни. Я решила, что момент — идеальный. Он сидел с этим своим лицом вечного спокойствия, будто всё в мире можно решить уравнением, а внутри, я уверена, уже кипел. Вот и надо чуть-чуть подтолкнуть. — Открывай рот, душный, — сказала я, ухмыляясь, и поднесла к его лицу вилку с тем самым блюдом, которое он минуту назад разнёс по пунктам, как нечто неприемлемое для употребления в пищу. Он даже не повернул голову — только брови слегка дрогнули. — Эмма, прекрати балованство. Голос его был ровный, как всегда. Слишком ровный. Именно это и выдавало — ему дискомфортно, но он не может позволить себе показать это полностью. Потому что имидж. Я, конечно, проигнорировала. — Давай-давай, не выпендривайся, — сказала я, ещё ближе поднеся вилку к его лицу. — Немного соевого хаоса тебе не повредит. — Эмма, мы… на людях, — сказал он тише, оглянувшись вокруг, хотя в кафе было полупусто. Он явно надеялся, что это повлияет на мою адекватность. Неа. — Эмма. Я. Не. Голоден, — выдал он почти по слогам, с той самой тонкой гранью между сдержанным раздражением и внутренней паникой. Мне было дико смешно. Он сидел, как манекен, идеально выпрямленный, с лицом «я вообще-то личность», но в глазах уже светился цифровой ERROR. Я видела, как ему неприятно. И от этого, если честно, только веселее. Кто бы мог подумать, что такого чопорного гения можно так легко вывести из себя — просто вилкой и рисом. В воздухе кафе повисла тягучая тишина, нарушаемая лишь негромким звоном посуды и едва уловимым шорохом пальцев по керамике. Я сидела напротив Куромаку и, не отрываясь, смотрела на его аккуратные черты, привычно строгий подбородок и острый взгляд, который обычно сверкал так, словно за каждым словом скрывался подробный логический анализ. Я наклонилась к нему, словно штурмовик в момент победы, и, поднося вилку с рисом к его губам, сказала: — Ты и так слишком скучный человек, у тебя даже еда по плану. Слова мои летели легко, как брызги соевого соуса, но в них звучала не забота, а издёвка — острый, хлёсткий стиль допроса, тот самый, которым я распоряжалась без лишних вопросов. — Тебе что, сложно? Тебя покормить? Обиделся что ли? Куромаку опустил глаза на тарелку. Его рука, тонкая и ровная, будто чертёж карандашом, дрогнула, когда он взял вилку из моих рук. Я чувствовала, как эхо моей шутки разливается по всему столу. Он поднял вилку, на миг застыв, словно инерция вдруг остановилась на кончике его пальцев. Затем быстро прокрутил блюдо на языке ощущений — начисто лишённое баланса, ведь именно это я ему и предъявляла. И проглотил. Шёпот — приглушёный, но такой резкий — вырвался у него из лёгких. Его лицо исказилось, как будто натянутый занавес вдруг упал комом. Глаза округлились, в висках проступили вены, а губы дрогнули в полупривидении боли. Он схватил стакан с водой. Поставил его на стол, а потом взял в руки и начал пить, словно за каждым глотком скрывался глоток спасения. Я же сидела напротив, презрительно улыбаясь, будто наблюдала маленький эксперимент: что произойдёт, если зубочисткой тыкать в слишком чувствительный нерв. — Ну чё, вкусно? — спросила я, словно это не было издевательством, а добродушным подначиванием. Куромаку чуть осушил бокал, опустил глаза, оглядел пространство вокруг так, как будто искал самойтуалетную дверь. И, когда из-за губ вырвался тихий, заикающийся голос, я поняла, что зашла слишком далеко: — Мне нужно в уборную… Его ноги дрожали, когда он встал. Я смотрела ему вслед: грудь его подкашивалась, плечи едва держали вес, и я думала о том, что это просто шутка, и он обязательно посмеётся над своей реакцией, как над глупой слабостью. Но в глубине меня дёрнулся странный уголок мысли, холодный и непривычный: “А вдруг это не весело?” Однако я отмахнулась. Он же интроверт, привык к порядку, к планам, к расчётам. Не привык к спонтанности, к дразнящей вилке, к внезапному смеху, обращённому в его сторону. И пусть он отреагировал физической болью — да это же просто еда. Я вернулась к своему блюду, снова ощутив власть момента: каким лёгким и почти невидимым она может быть, даже когда оставляет после себя горькое послевкусие, которое я, конечно, посчитаю надуманным, но всё же останется где-то на краю сознания. Его не было минуту. Потом две. Потом пять. Я уже почти допила свой чай, когда он, наконец, вернулся — с тем самым лицом, каким люди обычно выходят не из уборной, а с холодного допроса. Куромаку подошёл к столу медленно, как будто каждая ступень возвращала его обратно в ловушку, из которой он только что сбежал. — Мне Пик звонил, — сказал он, даже не глядя в глаза. Голос был ровный, может, слишком ровный. — Сказал, что ему нужна помощь на работе… но он работает в загородном клубе, так что… я поеду сам. Спасибо за компанию, Эмма. Я подняла взгляд. Медленно. Как будто внутри щёлкнуло: вот сейчас что-то не так. — Так. Стоп. — Я откинулась на спинку стула. — Какой ещё клуб? — «Кедровый склон», — произнёс он безэмоционально, будто читал формулу с доски, на которой было слишком много переменных. Я моргнула. — О. Так это же там сходка по истории. — Уголки губ приподнялись. Я врубилась. Он меня обманул. Куромаку. Меня. Обманул. Тихо, по-детски неловко, но всё же. Это было почти мило. Почти. — Так. Я еду с тобой. — заявила я, вставая. — Как раз Клео увидишь. Улыбка моя была широкой, напористой, словно дверной проём, который невозможно обойти. Внутри всё ликовало: я поймала его. Он явно не хотел моей компании, но теперь уже поздно. Он слегка вздрогнул. Его плечи чуть опали, будто на них повесили ещё один килограмм неловкости. Он не знал, что сказать. Куромаку, у которого на всё был план, не имел сценария на случай моего… вторжения. — Но— — Да всё, поехали. Что ты как не родной. — перебила я. Я смеялась, легко, как будто мы были друзьями, как будто ничего не произошло, как будто он не пытался скрыться от меня. Он ничего не ответил. Только поправил очки и подошёл к двери. И я пошла за ним, чувствуя себя победительницей, не зная, что каждый мой шаг за ним — это шаг по его границам. Границам, которые я не умела видеть. И он не умел защищать.