1. Если нет — что ж, мы переживали и худшее.

ВОЕННЫЙ ЖУРНАЛ — ЗАПИСЬ 279 Дата: 4 августа, Второй Год Местоположение: Аванпост Саутхолд — Камера С Записала: Г. Грейнджер Привет, Гарри. Снова холодно. Чары тишины держались почти всю ночь, но юго-восточной охранный камень треснул где-то около трёх. Я почувствовала, как он лопнул — будто под кожей оборвалась натянутая нить. Не думаю, что кто-то ещё это заметил. Я починила его до завтрака. Дин не говорил со вчерашнего дня. Только кивает и уходит, прежде чем я успеваю спросить, что случилось. Эрни сделал вид, что не слышит меня утром. Может, правда не слышал. Может, мы теперь все делаем вид. Рон всё ещё не вернулся. Уже пятый день. За линией периметра нашли два тела. Не наши. Молодые. Я занесла их в журнал, взяла всё, что могло пригодиться, остальное сожгла. Я даже не вздрогнула. Думаю, я должна была. Заканчиваются лечебные настойки, а кто-то сломал палочку во время тренировочного спарринга. Никто не признаётся, чья она. Я наложила согревающее заклинание на сломанную часть и оставила её на подоконнике. Не знаю зачем. Я снова укрепила защитные чары на входе. Держат ещё два дня, может, три. Если нет — ну что ж. Переживали и худшее. Я толком не спала уже несколько недель, но всё нормально. (Я пишу это каждый раз, как будто если оставить здесь, то станет правдой.) — Г.Г.

***

Аванпост дышал, как умирающее существо — прерывисто и тяжело. Стены ещё хранили достаточно тепла, чтобы на её сапогах не выступил иней, но недостаточно, чтобы согреть заледеневшие пальцы. Гермиона бесшумно двигалась по пустому пространству, спрятав палочку в рукав пальто, словно это могло сделать её магию устойчивее. Не могло. Холод забирался под манжеты, впивался в кости, и каждый заклинание давалось так, будто она прокладывала путь сквозь грязь. Кто-то — наверное, Дин — оставил на столе у окна недопитую чашку чая. Чай давно остыл. Пар рассеялся ещё несколько часов назад, возможно, в тот самый миг, когда треснул охранный камень. Она никому об этом не сказала. Пока что. Какой смысл? Остальные лишь кивнули бы или пробормотали: «Займёмся завтра», хотя «завтра» перестало что-либо значить ещё несколько месяцев назад. Она всё починила сама. Её магия держалась, как и всегда — то ли на одной лишь силе воли, то ли из упрямства. В очаге догорали угли — не больше. И она не подкидывала дров. Свет притягивает взгляды. Взгляды притягивают смерть. Гермиона опустилась на колени у дальней стены, провела пальцами по стыку камня и фундамента. Её чары пульсировали слабо, но ровно — пока что. Хорошо, подумала она. Это было одно из немногих, чему ещё можно верить. Над головой скрипели шаги — Эрни снова мерил комнату шагами. Он тоже не спал, хоть и никогда об этом не говорил. У всех теперь были свои ритуалы: Эрни ходил кругами, Дин исчезал, Джинни колдовала на тренировочных манекенах, пока руки не подводили, а Гермиона писала письма мёртвым и делала вид, что это военные заметки. Пальцы нащупали неровный край треснувшего камня, и она осторожно прижалась к нему, чувствуя остаточное тепло своего восстанавливающего заклинания. Оно держалось, конечно, но вот в себе она была не так уверена. Сзади тихо скрипнула дверь, звук резко рассёк пустой коридор. Гермиона напряглась, палочка уже была наполовину поднята, ещё до того, как она обернулась. Но это был не враг — всего лишь Дин Томас. Он стоял в дверях, плечи подрагивали от холода, гриффиндорский шарф натянут до самых глаз, из-под края шерстяной шапки виднелись только тёмные глаза. В Дине всегда было что-то успокаивающее — даже сейчас, даже здесь. — Ты опоздала к завтраку, Док, — тихо сказал он, слова едва слышны сквозь вязь шерсти. Гермиона моргнула: — У нас есть завтрак? Он пожал одним плечом: — Джинни нашла грибы и сварила суп. Наверняка проклятый, но рискнуть стоит. Гермиона поднялась, смахивая каменную пыль с коленей: — Она их хотя бы сначала заколдовала? Глаза Дина чуть сузились от улыбки над шарфом, он хрипло фыркнул: — Естественно. Гермиона едва заметно улыбнулась в ответ и пошла за ним в коридор, сапоги шуршали по холодным доскам. Она позволила тишине растянуться между ними — так было проще. Слова отнимали силы, которых и так не хватало, а разговор всё равно привёл бы к их положению, которое словами не исправить. Настоящей еды больше не осталось. Кладовую в этом убежище дважды опустошали за последний месяц: сперва те, кто скрывался тут до них, потом еноты, которые пробрались ночью через окно. Теперь ели то, что давал лес: ягоды, жёлуди, грибы. Правда, в большинстве в них таилась дикая магия, ставшая непредсказуемой после возвышения Волан-де-Морта. Однажды попалась партия ягод, от которых всех накрыло галлюцинациями на несколько часов. Гермиона тогда всю ночь восстанавливала охранные чары, пока Эрни рыдал на полу, а Джинни пыталась наложить проклятие на дерево, уверяя, что это Пожиратель смерти. Они распределяли сушёное мясо и порошковый лечебный эликсир как золото. Однажды Гермиона обменяла пару зачарованных согревающих перчаток у проходящего курьера на одну банку консервированных яблок. Её открыли в день рождения Рона, хотя он даже не появился. Она ела молча, пока Джинни громко смеялась над неудачной стрижкой Эрни, а Дин смотрел в огонь, словно забыл, как говорить. Ей не хватало ужинов в Норе и она надеялась, что скоро они смогут туда наведаться. Молли всегда готовила слишком много, даже когда не могла себе этого позволить, словно пыталась накормить всех призраков тоже. Последний раз, когда Гермиона была там, свет постоянно мерцал из-за близких взрывов, и Джордж не спускался с чердака, даже на ужин. Тем не менее, это был её дом, или, по крайней мере, самое близкое к дому, что у неё осталось. Но прошло уже почти месяц с тех пор, как она ушла. Их не отзывали из этого убежища, даже почту не разрешали получать. Было лишь одно сообщение, написанное кратким почерком Кингсли:

«Занять позицию. Перехватывать и нарушать линии курьеров. Не подвергаться обнаружению. Без провалов.» — К.Ш.

И так они остались через суровую зиму и держались за то, что у них осталось — друг за друга. В теории задачи были просты: охранять участок замёрзшей пустоши, где, по слухам, проходили курьеры Пожирателей смерти. Перехватывать и забирать, что можно, если численность была приемлемой для засады. Отрезать ресурсы, прежде чем они достигнут крепостей Волан-де-Морта. Но курьеров там было мало, она предполагала, что из-за беспощадного рельефа. Она была благодарна за отсутствие заданий; сама она никогда не любила бывать в поле и предпочитала спокойствие убежища. Но изоляция? Она сдирала с тебя что-то, слой за слоем, доводила разумного человека до безумия. Вот почему они часто ссорились из-за самых глупых вещей. Они жили наполовину похороненными в доме, старше Первой Волшебной войны, укреплённом самодельными чарами и разваливающимися заклинаниями, которые только Гермиона могла с трудом заново накладывать. Аванпост Саутхолд, Камера С — так они называли это место. Одно из шести убежищ в регионе Корнуолл, разбросанных как слабые жилы вдоль южного побережья, ближе к Ла-Маншу, чем хотелось бы. Половина камер, как они называли убежища, перестали выходить на связь за последние три месяца, слишком много было атак, чтобы не быть осторожными с отправкой сов. Камера С была самой маленькой из них — коттедж, который когда-то был домом магглов, давно заброшенный, теперь искажённый магией и необходимостью. Половина дома утопала в холме, другая половина прогибалась под тяжестью бесконечных ремонтов. Очаг больше не работал как должен, никакая магия не могла его починить, а крыша протекала в трёх местах, одно прямо над матрасом Гермионы. Единственное, что держало всё вместе — надежда, что их скоро переведут, и постоянные заклинания-подлатки. Гермиона сделала всё, что могла: вплела согревающие чары в половицы, заделала щели в окнах, чтобы пронизывающий морозный ветер позволял им хоть немного спать ночью, каждый день усиливала двери — но время разрушало магию быстрее, чем она могла её чинить. Каждое заклинание имело срок годности. Каждый щит истирался. Они не строили для уюта — они строили, чтобы выжить. Просто старались удержать то, что ещё не рухнуло. Снаружи снова испортилась погода — поздняя осень скользила в хрупкий холод южной зимы. Утро приходило с таким густым туманом, что он скрывал даже капканы, а ночи были влажными от инея. Туман полз по долине, словно промокшее одеяло. Ни солнца, ни звёзд, только серое небо, нависшее низко, постоянно грозящее дождём или, ещё хуже, градом. Гермиона начала спать в двух шарфах, но всё равно просыпалась дрожащей от холода. Сейчас здесь было всего пятеро: Джинни, Дин, Эрни, Гермиона и иногда сменяющийся курьер, который проходил каждые восемь дней, чтобы доставить всё, что они могли получить. Им не следовало вступать в бой, если только дело не стоило того — они оставляли припасы у двери и шли дальше. Гермиона ненавидела это слово — «стоит». Оно звучало безобидно, даже благородно, когда произносилось в стратегических залах или печаталось в отчётах Министерства. Но она видела, что оно на самом деле значит. «Стоит» превращало слишком многих людей в цифры на пергаменте, их жизни сводились к соотношениям, их смерти оправдывались эффективностью. Это был язык тех, кто мог позволить себе сидеть в стороне и считать, кто никогда не видел, как друг истекает кровью на полу, потому что где-то кто-то решил, что его не стоит рисковать спасать. Но несмотря ни на что, она следовала правилам и не вступала в столкновения вне убежища. Она вела учёт подтверждённых перехватов — два за первую неделю и три накануне ночью. Большинство ночей они сидели в тишине, прислушиваясь к шагам или совам, которые так и не прилетали. Наблюдая, как иней ползёт по стыкам окон. Ожидая конца войны. То, что они делали, нельзя было назвать боем, но она относилась к этому именно так. Каждый день она вставала, обновляла охранные чары, переписывала отчёты и ждала новостей. Приказов. Чего-то.

***

Небо за грязными окнами было цвета старой серой шерсти, тяжёлое от снега, который ещё не выпал. Она задумалась, горят ли ещё те тела — вряд ли, костёр был слабый. Дрова они больше не тратили зря, но сама мысль о том, чтобы снова выйти наружу, подбросить дров в погребальный костёр, увидеть, что от них осталось, выворачивала ей желудок. Она провела ладонью по подоконнику, проходя мимо, пытаясь вернуться в реальность, но холод камня только всё усугубил. Она не посмотрела на дверь Рона, проходя мимо — она не открывалась уже пять дней, и никто об этом не говорил. В общей комнате к ней тихо присоединился Дин. Джинни уже была там, сидела на полу, скрестив ноги, с одеялом, наброшенным на плечи. В руках у неё была сколотая миска с грибным супом. Над супом лениво поднимался пар, ложка зависла у самых губ. — Я не знала, что ты была снаружи, — сказала она, взглянув вверх. — Проверяла чары? Гермиона кивнула: — Да. Всё в порядке. Держались всю ночь. Джинни наконец зачерпнула ложку и медленно прожевала. — Доставки всё ещё нет? Уже больше восьми дней прошло, да? — Да, — пробормотала Гермиона, присев рядом с ней на корточки. — Странно. Давай подождём ещё день, потом пошлём весточку. У нас почти всё на исходе... Она взглянула на миску в руках Джинни и постаралась не поморщиться. Суп больше походил на грязную воду, в которой плавали ломтики грибов и что-то ещё неразборчивое, кружащееся у края. Джинни заметила это и одарила её взглядом: — Эй! Это всё, что я нашла. Гермиона выдавила слабую улыбку, чувствуя укол вины, и отвела глаза: — Я знаю. Прости. Я не хотела— Джинни отмахнулась, лениво помешивая суп усталым движением кисти: — Можешь не говорить, это дерьмо. Но оно тёплое и это не грязь — так что ладно. Дин присел у камина, хотя там давно уже не горел огонь — только холодный пепел да несколько обугленных поленьев, давно отдавших своё тепло. Он облокотился локтем на колено и потёр челюсть, шарф всё ещё был намотан вокруг шеи так, словно он не мог заставить себя снять его. — Нам стоит снова выйти, — сказал он наконец, не глядя ни на одну из них. — На северную тропу. Если там ещё что-то движется, то у хребта. Гермиона нахмурилась: — Это шестичасовой круг по такой погоде, и последняя группа с того маршрута не вернулась. Дин поднял взгляд: — Именно. Значит, либо там есть что-то полезное… либо что-то хуже. Джинни поставила свою миску на пол, послышался глухой стук: — Прекрасно. Обожаю, когда это единственный выбор. На лестнице что-то заскрипело, и все трое подняли глаза. На площадке показался Эрни — волосы ещё влажные после недавнего мытья, в руке сложенный кусок пергамента. Его ботинки громко стучали по ступеням, он спускался по две за раз, и в глазах у него светился редкий огонёк. — Есть что-то, — выдохнул он. — Прилетела сова! Гермиона быстро выпрямилась. Даже в осанке Дина что-то изменилось — он насторожился, почти с надеждой. Они не получали ни одного письма, ни посылки, ни сигнала уже неделями. Тишина была хуже угроз. По крайней мере, угрозы значили, что кто-то там ещё есть. Эрни добежал донизу, протягивая пергамент так, будто это было доказательство, что о них не забыли. — Нас вызывают, — сказал он, и в голосе всё равно проскользнуло восхищение. — Только одного из нас. В Южную Башню. Слова повисли в воздухе. Джинни нахмурила брови: — О… Южная Башня. Это никогда не к добру. Значит, или новая миссия, или плохие новости. Взгляд Эрни на миг потух. Гермиона шагнула вперёд, пальцы уже потянулись: — Дай сюда. Она не стала ждать, пока он подаст, просто взяла пергамент прямо из его руки. Печатка уже была сломана. Лист казался легче, чем должен был — будто то, что он нес, уже начало ускользать. Её глаза быстро пробежали по строчкам.

«Приходите в Южную Башню, только один из вас. М.М.»

Её брови нахмурились. Это был почерк МакГонагалл. Она редко говорила больше, чем нужно, особенно теперь, но всегда добавляла хоть что-то. Причину, предупреждение или строчку для успокоения — даже если она была едва прикрыта приказом. Сейчас это звучало как приказ, отданный сквозь стиснутые зубы. Будто тот, кто писал, не хотел этого делать. Теперь на неё смотрели Дин и Джинни. Они молчали, но и не нужно было слов. Она чувствовала это по тому, как пальцы Джинни сильнее сжали край одеяла, по тому, как Дин сместил вес, словно готовясь к её движению. Они уже отдавали её — мягко, без слов, но всё равно отдавали. Ту, кто проверяла охранные чары без напоминаний. Гермиона не спорила, но задержалась на мгновение дольше, чем собиралась, не понимая, ждёт ли, что Джинни что-то скажет, или просто надеется на это. Она подумала о том, какими они были раньше. Ночные смешки в Норе, секреты, шепчущиеся под одеялами, та яростная верность, что Джинни носила как доспех. А теперь… это. Стена между ними, сложенная из пепла, отсутствия и того, о чём ни одна из них не хотела говорить вслух. Она не спрашивала, что изменилось, потому что знала. Всё. Она накинула тяжёлый плащ, висевший у двери, и спрятала палочку во внутренний карман. — Ну что ж. Вернусь скоро. Суп не доедайте, — сказала Гермиона. Они все ответили ей усталыми, но благодарными улыбками. Она знала — это было что-то вроде извинения, и она ответила им тем же. Ей хотелось быть полезной, но застрять в этом убежище без дела, кроме как переделывать чары и смотреть в стены, — это заставляло её чувствовать себя ненужной. Так что, когда ей молча предлагали сделать то, чего никто не хотел делать сам, она сглатывала и делала. Потому что могла. Потому что была жива, а всё лучше, чем потерять свою нужность. Портключ ждал её у входной двери, замаскированный под старую жестяную банку, в которой когда-то хранили чай. Когда она подняла его, он едва заметно пульсировал под её пальцами. Она ненавидела портключи больше, чем аппарирование — за то, как они рвут пространство, превращая твоё тело в ещё один предмет для переноски. Без выбора, без воли — только резкое движение, насилие и надежда, что тебя вынесет туда, куда нужно. Но до Южной Башни нельзя было аппарировать, и потому пришлось стиснуть зубы и это пережить. Она не дала себе времени подумать, прежде чем прошептала активационную фразу. Крючок за пупком дёрнул резко — внезапно, жестоко, сбивая с толку — и Камера С исчезла.

***

Она приземлилась тяжело — под её ботинками был камень, влажный от конденсата. Воздух пах плесенью и железом. Над головой качался мерцающий фонарь, подвешенный к сводчатому потолку, который, казалось, когда-то принадлежал винному погребу, прежде чем война превратила его во что-то другое. Пропускной пункт. Гермиона остановилась на секунду, чтобы перевести дыхание и успокоить тошноту в желудке — портключи всегда оставляли её дезориентированной. Этот перенёс её на южную границу старого поместья Даремов; переделанной безопасной зоны, теперь используемой исключительно для встреч старших членов Ордена. Молодая ведьма в тёмной мантии шагнула вперёд, палочка уже была поднята. — Имя и назначение? Гермиона протянула ей письмо и сказала: — Гермиона Грейнджер. Аванпост Саутхолд, Камера С. Прибыла по вызову. Ведьма взяла письмо, быстро его пробежала глазами, потом убрала в карман. Она чуть подняла палочку, пробормотала обнаруживающее заклинание, и Гермиона почувствовала, как свет пробежал по ней сверху вниз. Когда ведьму удовлетворило то, что показало заклинание, она наконец отошла в сторону и жестом пригласила Гермиону пройти: — Идите по западному коридору и поднимайтесь по лестнице. Гермиона не стала спрашивать, что ждёт её наверху, просто пошла. Путь был коротким, но каменные коридоры здесь были теплее, и за это она была благодарна. На верху лестницы её встретила большая деревянная дверь. Она постучала один раз и вошла. Тепло внутри ударило её, как поезд. В камине ярко и ровно горел огонь, жар был мгновенным и сбивающим с толку после прогулки сквозь снег и ветер. Здесь было не просто тепло — здесь было уютно, и от этого становилось не по себе. Такой уют больше не имел права существовать в этом мире. Стены зала были обшиты тёмным, благородным дубом — тем самым, что когда-то украшал гостиные старинных домов, в те времена, когда род и наследие значили больше, чем выживание. Но не теперь. Это была военная комната, лишённая сентиментальности, здесь составляли планы и взвешивали жизни, как цифры в бухгалтерской книге. В таких комнатах не горевали — в них строили стратегии. Внутри стояли четверо. МакГонагалл у дальней стены — в безупречно зелёной мантии, с железно-седыми волосами, заколотыми в узел, который, казалось, не шевелился днями. Она стояла прямо, с чуть поднятым подбородком, но на её лице были глубокие морщины, которых Гермиона не помнила со школы — а может, просто не умела тогда замечать. Рядом с ней стоял Кингсли — неподвижный и непроницаемый, руки скрещены на груди, в одной руке потёртая кожаная книга. Его мантия была измята в дороге, рукава припорошены снегом. Если Кингсли выглядел так, будто не спал, — это никогда не было добрым знаком. Билл Уизли склонился над картой, развернутой на единственном столе, что был в комнате, бормотал что-то себе под нос и хмурился, пока кончик палочки скользил по нарисованным линиям. Его плащ был брошен на спинку стула, обнажая обожжённый левый рукав рубашки. Парвати сидела прямо на столе, на той же карте. Она выглядела худее, чем Гермиона её помнила — глаза запавшие, сапоги забрызганы грязью, одна рука нервно подёргивалась на коленях. Она не подняла глаз, когда Гермиона вошла. Гермиона сглотнула, вошла внутрь и замерла в ожидании. МакГонагалл не предложила ей сесть. — Мы потеряли Истпойнт. Гермиона застыла на полушаге, забыв о тепле комнаты. — Что — ? Голос Кингсли разрезал воздух: — Два дня назад. Глушилки аппарирования дали сбой. Мы не знаем, как. Нападение было быстрым и точным. Времени послать предупреждение не было. Билл поднял голову и снял очки, пальцами надавил на вмятину на переносице: — Мы подумали, что твой пост должен знать. Они всё чаще находят наши точки. Гермиона моргнула, пытаясь успеть за словами: — Сколько там было человек? — Двенадцать, — сказал Билл, снова надев очки и вернув взгляд к развернутой на столе карте. — Может, больше. Точного числа у нас нет. — Выжившие есть? — Никто не подтверждён. Тишина упала, как снег — плотная, холодная и окончательная. Пальцы Парвати дёрнулись там, где она держалась за край стула. С тех пор, как Гермиона вошла, она на неё не смотрела. И только теперь её взгляд мельком поднялся, признавая её присутствие — но едва. У Гермионы что-то внутри под рёбрами опустилось ещё ниже. Она вспомнила планировку Истпойнта — коридор с казармами, запасной медпункт, старую кирпичную печь на кухне, которую кто-то зачаровал, чтобы греть по первому слову. Это был один из их лучших аванпостов. Удалённый. Усиленный. Безопасный. Рон был туда направлен на прошлой неделе. Её дыхание перехватило. Она подняла глаза и встретилась взглядом с МакГонагалл через всю комнату. — Рон был ещё там? Рот МакГонагалл стянула тонкая линия: — Нет. Мы так не думаем. Гермиона не двинулась. Её голос не изменился: — Есть доказательства? — Нет. — Лицо МакГонагалл смягчилось на полтона, она перевела взгляд на Билла, который теперь смотрел в сторону, а потом снова на Гермиону. — Но мы знаем, что он был там за два дня до атаки. Как тебе известно, он проверял курьерские линии. Отчёта об убытии не прислал. Если он ушёл, то это не зафиксировано. У Гермионы сжало горло. Жар в комнате, ещё недавно желанный, теперь давил слишком густо, слишком близко. Кожа под одеждой покалывала, ткань вдруг стала грубой, чужой, как будто больше не принадлежала ей. Ей хотелось сесть. Удержаться. Поддаться этому. Колени ныли под тяжестью вопроса, который всё ещё висел в воздухе, но она осталась стоять, заставив спину держать то напряжение, которое голос отказывался выдавать. Она не видела Рона неделями, и он должен был вернуться в Камеру С — вот почему его комната всё ещё пустовала. Они не говорили по-настоящему уже давно; между ними росло напряжение и дистанция, которые у неё больше не было сил преодолевать. Но он всё ещё был её — в каком-то постоянном, до костей глубоком смысле. Война не отняла этого… или отняла? — И? — спросила она. Она знала, что есть ещё что-то, чего они ей не говорят. Кингсли поднял папку. — Мы перехватили фрагментированный доклад, — сказал он. — Зашифрованный кодом, конечно. После того как Парвати расшифровала его, мы выяснили, что там упоминается перемещение заключённых неподалёку от линии Риджбэк. Это могут быть выжившие из Истпойнта… или приманка. Мы не уверены. Пульс начал стучать в ушах, глухой гул, заглушавший тишину комнаты. — Мы формируем спасательную группу, — продолжил Кингсли, подняв руку, прежде чем она успела возразить. — Но ты туда не идёшь, Гермиона. Она моргнула, ошарашенная. — Что? — Слово сорвалось само, острое, наполненное неверием. — Ты не годишься для этого, — сказал он ровно. — Ты нам нужна здесь, чтобы удерживать Саутхолд в рабочем состоянии до ротации. Твои охранные чары держатся лучше всего, что у нас было за последние месяцы. Мы не можем позволить себе потерять этот пост. — Но если Рон — — Если он жив, мы вернём его домой. — Тон Кингсли не повысился, но и не смягчился. — Если нет — подтвердим это. Билл дёрнулся и перестал водить палочкой по карте. Наступила долгая пауза. — Мы делаем всё, что можем, чтобы найти его, Гермиона, — тихо сказал он. Парвати наконец подняла взгляд, чтобы уловить её реакцию. Гермиона кивнула. Достаточно, чтобы показать, что она подчинилась, но не согласилась. Внутри же что-то перекрутилось. «Всё, что можем?» — а всё ещё её туда не послали. Послали кого-то другого. Того, кто не знал его так, как знала она. Будто её присутствие всё бы усложнило. Будто она была бы слишком эмоциональной. Слишком слабой. Слишком хрупкой, чтобы быть полезной. Они не произнесли это вслух — и не нужно было. Её не назначили его искать. Решение уже приняли — будто защищать её было какой-то милостью, о которой она просила. Будто она не пережила и похуже. Будто она не видела, как слишком многие друзья исчезали в тишине между миссиями и больше не возвращались. Но это был Рон. И не знать, где он — или есть ли он вообще — было особым видом агонии. Медленным, расщепляющим горем без краёв, без конца, без места, куда его деть. Она расковыряла кожу на большом пальце, пока не почувствовала, как она рвётся, сжала кулак, пока боль не стала едва различимой. Голос МакГонагалл стал мягче: — Пожалуйста, сообщи остальным на твоём посту. Вы все останетесь в Саутхолде ещё четыре дня. Потом — ротация. После этого… мы пересмотрим всё. Гермиона развернулась, прежде чем её успели отпустить.

***

ВОЕННЫЙ ЖУРНАЛ — ЗАПИСЬ №280 Дата: 5 августа, Второй год Местоположение: Аванпост Саутхолд — Камера С Записала: Г. Грейнджер Привет, Гарри. Мы потеряли Истпойнт. Я знаю, это название вряд ли что-то скажет тем, кто не в Ордене — просто ещё один аванпост, ещё одна безымянная отметка на карте — но он был важен. Он был одним из наших укреплённых пунктов. Я сама помогала ставить глушители аппарирования прошлой зимой. Я верила, что они продержатся, что хотя бы успеют предупредить Южную Башню о вторжении. Я ошиблась. Говорят, Пожиратели начали двигаться быстрее обычного, какая-то модифицированная магия. Говорят, периметр пал, прежде чем кто-то успел среагировать. Никто не отправил весточку. Никто из выживших не найден. Только тишина, за которой — развалины. Рон мог быть там. Никто не сказал этого вслух, но я слышу это в их голосах. В паузах перед ответами. Даже Билл — будто я недостаточно сильная, чтобы вынести правду. Мне сказали, что меня не возьмут в спасательную группу. Сказали, что я нужнее здесь. Что мои чары дороже, чем спасение моего лучшего друга. Я не спорила — я научилась не спорить, если это ничего не меняет. Научилась зарывать в себе желание бороться, когда это бессмысленно. Но сейчас всё иначе. Сейчас я должна бороться. Если Рон жив — я найду его. Если нет… я не позволю ему остаться потерянным. В этом мире осталось всего несколько человек, которых я не могу себе позволить потерять. И он — один из них. В последнее время я всё чаще вспоминаю, как он таскал еду из кухни Хогвартса и оставлял на моём столе, когда я засиживалась в библиотеке допоздна. Говорил, что не хочет слышать, как мой желудок урчит у него во сне. Такой идиот. Добрый, но идиот. Когда я вернулась после собрания, Джинни спросила, всё ли в порядке, и я соврала, что всё хорошо, что нас переведут через четыре дня. Я не смогла заставить себя рассказать ей про Рона. Она мне не поверила до конца. Если честно, я и не думала, что поверит — я паршивая лгунья, но она не стала настаивать. Я надеюсь, что ты где-то в безопасности, Гарри. Что ты не чувствуешь себя одиноким, где бы ты ни был. Потому что я чувствую. Очень чувствую. — Г.Г.

***

Она никому не сказала, что уходит. Джинни уснула сидя, с палочкой всё ещё в руке, на рукаве — дыры. Дин снова ушёл на периметр, наматывая свой вечный мёртвый круг, когда не хотел спать, а Эрни… Эрни решил дежурить у радио, будто если сидеть над ним с опущенной головой и уставиться на шкалу, новости придут сами собой. Его лицо светилось слабым светом от кончика палочки, когда она проходила мимо двери. Она ничего им не сказала. Они бы её не остановили — или, может, даже не заметили бы, что она ушла. На карте линия Риджбек значилась старым курьерским маршрутом — тем, которым Истпойнт часто пользовался, пока держались поля глушилок. Лес, пересечённая местность, непредсказуемая территория для аппарирования. Но это было последнее место, о котором упомянул Кингсли. Значит, она идет. Одна. В ночь. Пальцы дрожали от страха, когда она аппарировала. Стоило её ботинкам коснуться земли, она поняла, что что-то не так. Она оказалась прямо посреди всего этого: поле уже горело. Крики рвали лес. Свет разрывал темноту — ослепляющие вспышки красного, зелёного, золотого. Между стволами мелькали силуэты, расплывчатые от тумана и заклинаний. Кто-то закричал. Потом ещё один. И ещё. Гермиона опустилась на корточки, сжимая палочку так крепко, что ломило костяшки пальцев. Дыхание рвалось короткими клубами, растворяясь в чёрном воздухе. Ночь. Слишком темно, чтобы разглядеть лица. Слишком темно, чтобы понять, кто враг, а кто свой. Глупо, подумала она. Так глупо. Земля под ботинками хлюпала, холодная грязь, что-то более густое заляпало обувь. Пальцы наткнулись на разорванный плащ, когда она пригнулась за деревом — только чтобы понять, что плащ всё ещё был обёрнут вокруг тела. Лица не было видно. Только кровь, так много крови. Её вывернуло внутри, но она заставила себя не блевать. Прижала дрожащую ладонь к губам и пошла дальше. — Держим строй! ДЕРЖИМ СТРОЙ, ЧЁРТ ВОЗЬМИ! — кто-то заорал. Она не поняла — свой ли, чужой ли. Она не поняла вообще ничего в этой темноте и хаосе. Сердце колотилось так, что заглушало крики. Она поскользнулась в грязи и ухватилась за обмороженную кору. Колени тут же промокли, холод пробил все слои одежды. Заклинания трещали над головой, как раскаты грома. Воздух вонял палёной магией и гнилью. Она пыталась сосредоточиться — ищи тела, приказала себе. Найди его. Просто найди его. Её руки двигались автоматически, откидывали капюшоны, отодвигали волосы, размазывали по пальцам больше крови, чем она успевала осознавать. Большинство уже были неподвижны. Некоторые всё ещё дёргались. Никто больше не звал на помощь. Никто. Тело скатилось к ней, когда взрыв неподалёку разметал груду тел. Не Рон, не Рон, не Рон — слова пульсировали в голове, отчаянная, беззвучная мантра, которую она не могла остановить, даже когда руки продолжали шарить. В ушах стоял звон приближающейся паники. Пальцы жгло от холода, от того, что она вцепилась в палочку так, будто если держать крепче — та спасёт её. Ещё одна вспышка осветила поляну — двое, сцепившиеся в дуэли, искры на полсекунды выхватили их лица из темноты. Она не узнала никого из них — и была за это благодарна. Заклинание пронеслось мимо её плеча, достаточно близко, чтобы опалить край пальто. Она рухнула на землю, перекатилась за искорёженный пень и поползла дальше. Колени скользили по мокрым листьям, обломкам костей. Она дышала так тяжело, что почувствовала приближающуюся панику. Здесь не было строя. Не было линии обороны. Только вспышки убийственных проклятий и тошнотворный глухой звук тел, падающих в грязь, словно мешки с картошкой. Она не колдовала — не могла, пальцы тряслись слишком сильно. Смертельные проклятия она так и не выучила; она отказалась. Но войне было всё равно — никто её не жалел, когда новые заклятия снова и снова пролетали мимо. Она успела поднять щит всего за мгновение до того, как взрыв фиолетового света разнёс дерево у неё за спиной. Кора разлетелась, посекла щёку занозами и оставила порезы. Глаза жгло. Ей хотелось кричать — звать Рона, кого угодно, хоть что-то — но она не стала. Любой звук здесь мог убить. Она знала это, знала лучше всех. И всё равно это знание сидело в ней пустым и бесполезным. Потому что всё это не имело смысла, если она потеряет его тоже. Не после Гарри. Не снова. Горло жгло от несказанного. Кулаки кровоточили от обломков, сквозь которые она пробиралась. Но она продолжала искать, наполовину безумная от страха и нужды найти его. Если это её убьёт — пусть так. Она всё равно продолжала — тело за телом, лицо за лицом, переломанное, окровавленное. Пальцы немели, в ушах стоял звон. Вспышка зелёного осветила поляну, и Гермиона пригнулась — слишком медленно. Что-то ударило её в спину, как железная плита. Не смертельное проклятие — тогда бы она ничего не почувствовала — но острое, парализующее. Лёгкие оборвались на полувдохе, палочка вылетела из пальцев. Земля ударила её жёстко. Грязь залила рот, холодная и горькая, когда она попыталась вдохнуть. Она не могла пошевелиться. Не могла повернуть голову. Конечности онемели и раскинулись по лесной поляне так, будто её сбросили с огромной высоты. Паника рвалась наружу. Глаза дёргались из стороны в сторону. Она ничего не видела, но слышала. Сапоги прогрохотали мимо. Крики слились в сплошной гул. Проклятие пронеслось в сантиметре от её ноги. И тогда — Чья-то рука схватила её за плечо: — Гермиона?! — Голос треснул, как молния. Её резко перевернули на спину, и воздух рванул в лёгкие. Над ней — запыхавшаяся, с дикими глазами и поднятой палочкой — стояла Парвати. Её глаза широко раскрылись от узнавания и злости. — Какого чёрта ты здесь делаешь?! Гермиона попыталась что-то сказать — но не смогла. Челюсть не слушалась. — Ты… Мерлин, да ты совсем с ума сошла, ты охреневшая идиотка! — Парвати опустилась на колени рядом с ней, подняла щит над ними обеими. Она быстро осмотрела Гермиону, проверяя, не задело ли её чем-то серьёзным, потом метнула взгляд через поляну. — Ты пришла одна? Конечно, ты пришла одна! Ты вообще понимаешь, сколько из нас чуть не спалили тебя в пепел только что?! Гермиона моргнула один раз, потом второй — слёзы закапали по щекам. Парвати выдохнула сквозь зубы и быстро наложила контрзаклинание. Напряжение отпустило все мышцы разом, лёгкие Гермионы наконец-то втянули воздух, словно она только что вынырнула из-под воды. Она закашлялась, свернувшись клубком. — Рон… он здесь? Ты его нашла? — прохрипела она. Лицо Парвати потемнело. — Здесь больше никого нет, — сказала она глухо. — Поле уже было пустым, когда мы пришли. Кто бы тут ни был — ушли за несколько часов до нас и подослали подкрепление, чтобы добить нас. Тебе нельзя было приходить. Я… Гермиона, мне придётся доложить об этом. Ты же понимаешь, да? Пальцы Гермионы вжались в грязь. — Его тела не было… значит, он не… — — Я знаю! — рявкнула Парвати, голос сорвался. — Я тоже искала. Между ними повисла тишина — грубая, рваная. Парвати поднялась. — Вставай. Тебе нужно убираться отсюда, пока тебя не убили. Гермиона не шевельнулась сразу. Она смотрела на деревья, на дым, на тела, которые не успела обыскать. В ушах всё ещё звенело. Пальцы были онемевшими. Кровь в грязи не принадлежала Рону — ещё нет — но и грязь ничего ей не сказала. Тишина теперь была громче. Бой сместился куда-то дальше. Голоса — далеко. Смерть — далеко. — СЕЙЧАС, Гермиона! — рявкнула Парвати. Гермиона вздрогнула и потянулась за палочкой дрожащими пальцами, потом поднялась. Парвати отвернулась, ярость звенела в каждом её движении. — Если ты ещё хоть раз вытворишь такое… Но Гермиона уже шла прочь, слёзы стекали по лицу, не останавливаясь теперь, когда начали.