2. Я говорила себе, что перестану цепляться за «а вдруг» ещё несколько месяцев назад. Но вот я — и снова цепляюсь.

ВОЕННЫЙ ЖУРНАЛ — ЗАПИСЬ 282 Дата: 7 августа, Второй год Местоположение: Аванпост Саутхолд — Камера C Записала: Г. Грейнджер Дорогой Гарри, Я не должна писать это. Технически, я вообще не должна ничего делать без прямого надзора ближайшие пять дней. Наказание от Макгонагалл. Кингсли согласился, сказал, что мне повезло остаться в живых. Они не лишили меня поста и не разжаловали. Сказали, что это принесло бы больше вреда, чем пользы Ордену — что я всё ещё нужна. Но послание было ясным: «Повторишь это — и больше не будешь нужна вовсе». Я не спорила. Я не жалею, что пошла. Я жалею только, что меня поймали. Они, конечно, правы. Я подвергла себя опасности. Подвергла Парвати опасности, раз ей пришлось меня вытаскивать. Нарушила цепочку командования. Парвати сказала, что если бы нашла меня на пять минут позже, я бы уже была мертва. Но я должна была пойти. Должна была убедиться, что он там. Рона не было на Риджбеке, по крайней мере, его тело не нашли после боя. Это что-то да значит, может, его там и не было вовсе, может, его успели переправить ещё куда-то. Я говорила себе, что перестану цепляться за «а вдруг» ещё несколько месяцев назад. Но вот я — и снова цепляюсь. Пишу вокруг правды, как будто от этого она может измениться. Грязь на моих ботинках давно высохла, но кровь с пальто так и не отстиралась. Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу то поле и слышу крики тех, кого сжигали или кого накрывало заклятием. Я вижу тела, которые переворачивала — пустые глаза, смотрящие сквозь меня. Но среди них не было его. Так что я считаю это маленькой победой. Парвати со мной с тех пор не разговаривает, впрочем, она и раньше не была моим фанатом. Джинни тоже — с тех пор как узнала, что я скрыла правду о Роне. Дин просто покачал головой и ушёл, когда я вернулась в укрытие. Все молчат теперь — злые и выжидающие. Словно все ждут, сколько ещё из нас надломятся раньше, чем это сделает мороз. Я не сломаюсь. Пока не узнаю, что с Роном всё в порядке. Но я устала, Гарри. Устала до самых костей. Надеюсь, ты бы простил меня за то, что я так рисковала собой. Думаю, ты бы сделал то же самое ради меня. — Г.Г.

***

Нора пахла так же, как раньше — мукой, золой и летними яблоками. Даже теперь, спустя столько времени, даже после того, как кухню заново отстроили после Бомбарды Максима, что разнесла стены, даже после того, как сад оставили расти наполовину диким, неухоженным и заросшим. Она ощущалась так же. Даже без смеха Молли, что раньше звенел у камина, даже без ботинок Фреда у двери, которые всегда там стояли, — всё равно это было домом. Гермиона сидела на ступеньках заднего крыльца, рукава опущены и натянуты на ладони, толстый кардиган плотно застёгнут до самого горла — от вечерней прохлады. Её сапоги стояли у двери, сырые от травы, покрытой инеем, но надевать их обратно она не стала. Доски под босыми ногами были холодными, но эта резкая сырость только удерживала её здесь и сейчас. В руках остывала кружка с чаем, давно забытая. Пар исчез уже давно, и жидкость внутри едва тёплая, но она всё равно держала кружку. Её пальцам нужно было за что-то держаться. За что-то, что не было горем. За спиной, в Норе, было тихо — если не считать редких звуков убираемой посуды. Артур в который раз спрашивал, куда Молли спрятала хорошие салфетки. Звонко смеясь, Флёр закрыла ящик, и этот звук показался Гермионе странным знаком препинания — слишком аккуратным для дома, который всё ещё учился дышать без всех, кто когда-то был в нём. Сад расползался перед ней, дикий и тронутый зимою. Яблони теперь стояли голыми, их ветви тянулись к серому небу, похожие на кости. Качели, что когда-то несли смех, теперь покачивались под ветром, скрипя так тихо, что это звучало почти как чьи-то шаги, которые так и не пришли. Гермиона подтянула рукава ещё ниже и смотрела в темноту. Дом, подумала она, всё ещё был домом. Даже если от этого больно. Она и не осознавала, как сильно ей нужна была эта тишина. Гермиона облокотила голову на перила и закрыла глаза. Доски скрипнули под ней, ветер трепал ноги и щёку, зацепляя выбившиеся пряди. Она не хотела двигаться. Не сейчас. Может быть, никогда. Она вспомнила, как сидела здесь много лет назад — колени прижаты к груди, книга раскрыта на коленях, Рон развалился рядом, делая вид, что дремлет, а Гарри с Артуром гонялись за курами, пытаясь загнать их обратно в загон. Вспомнила, как смеялась тогда — по-настоящему, громко, тем смехом, который приходит внезапно и разрывает грудь изнутри, делая мир идеальным. Она скучала по той девочке — которая любила учиться просто ради знания. Которая верила, что правила защищают людей. Которая думала, что храбрость строится из ответов. Та девочка не видела кровь, просачивающуюся на страницы книг. Она не смотрела, как друзья умирают. Не писала военные отчёты призракам. Та девочка казалась сном, который ей приснился когда-то, но на самом деле её никогда не существовало. Кружка в руках чуть наклонилась, она открыла глаза и выпрямила её, поправила осанку. Ей вдруг подумалось: может быть, вот это — эта тишина, этот вдох между катастрофами — и есть то, что будет называться миром, если они когда-нибудь до него доберутся. Но это не было похоже на победу. Это ощущалось как что-то взятое взаймы. Она сделала медленный глоток чая. Даже холодным она выпила его до конца.

***

Какой-то налёт въелся в стены укрытия, будто плесень пропитала сам фундамент и сделала воздух тяжелее, чем он должен быть. Потолки местами были низкими, окна — слишком узкими, чтобы впускать достаточно света. Этот дом строили не для удобства, а чтобы он держался долго — и за это хотя бы она была благодарна. Гермиона двигалась по нему так, как всегда. С палочкой в руке. Шаги тихие. Глаза выискивали трещины в швах стен, искали проблески разлома в чарах, которые она накладывала несколько недель назад. Магия всё ещё пульсировала под её пальцами, когда она приложила ладонь к арке дверного проёма — ослабевшая, но устойчивая. Достаточно. Она не сказала никому ни слова с тех пор, как вернулась из Норы несколько дней назад. Дин был на патруле. Джинни наконец спала. А Эрни сидел на кухне и читал единственную поваренную книгу в доме. Гермиона спросила зачем, если готовить всё равно не из чего. Он сказал: «На потом». Она кивнула и оставила его в покое. Она устроилась в гостиной, развернула карту и разгладила углы обеими ладонями. Руки чуть дрожали, когда она пригладила пергамент. Она не спала уже который день — и толком не могла. Сны были слишком резкими, темными, настоящими. В центре карты не было никаких пометок — только широкая пустая полоса земли между Саутхолдом и руинами Нориджа. Связь с тем постом пропала на прошлой неделе. С тех пор никаких признаков движения. Худший вид тишины. Гермиона коснулась края карты палочкой, пробормотала отслеживающее заклинание, и по восточному краю медленно потянулась тонкая красная линия — след их последней курьерской миссии. Она смотрела на неё, почти не видя. Снаружи по крыше тихо стучал ветер. Опять дождь. Конечно, дождь. Она подтянула к себе блокнот, раскрыла на чистой странице. Перо зависло в воздухе на мгновение, прежде чем она начала писать — не отчёт, не письмо Гарри. Просто мысль о следующем курьере. Но вместо этого из неё вырвалась другая — та, что с утра давила где-то под горлом: Что если выжить — это не то же самое, что жить? Она смотрела на эти слова, пока чернила не высохли. Потом закрыла блокнот и прижала ладони к глазам. За дверью послышались шаги — Дин вернулся.

***

Повестка пришла на рассвете — сова настойчиво стучала клювом в окно Гермионы. Письмо было от Макгонагалл. Гермиона развернула его пальцами, всё ещё одеревеневшими после ещё одной ночи, когда сон так и не пришёл. Слова были короткими, но весили много.

Аппарируйте в карьер Харехоуп к полуночи. 54.7452 N, 1.9991 W. Перехватите предполагаемого курьера на пути в Дарем. Проверьте груз. Устраните риск. Вернитесь чисто. — К.Ш.

Они собрались в гостиной чуть раньше полуночи. Джинни уже закрепляла кобуру для палочки плотно под предплечьем. Дин стоял напротив неё, раскрыв карту на столе — углы прижаты кружками и рукояткой кинжала. Глаза его медленно скользили по координатам, отслеживая путь так, будто он заранее заучивал маршрут отступления. Время от времени он бормотал что-то себе под нос — счёт, поворот, контрольный пост. Эрни не смог пойти с ними. Он ещё отходил после последнего патруля — треснутые рёбра, ожог от заклятия, который не прекращал кровоточить, пока Джинни не влила в него пол аптечки зелий. Он, конечно, спорил, уверял, что выдержит, но Макгонагалл сказала прямо: отдохнёшь или пойдёшь в отставку. На этот раз Эрни послушался. Больше инструкций им не дали — да и не требовалось. Гермиона уже знала этот ритм. Знала, что тишина — это просто вдох перед движением. Что приказы редко звучат как приказы — они приходят замаскированными: расплывчатыми координатами и скупыми подписями, фразами вроде вернись чисто, которые больше не нуждаются в объяснениях. Она научилась слышать то, что не произносилось вслух. Двигаться без разрешения — потому что оно уже подразумевалось. Приказы не спрашивали согласия. Они просто приходили, похожие на выбор, но весившие как цепи. — Дарем, — сказала Джинни, подходя ближе к столу. Она склонилась над картой, взгляд скользил по тонким бледным линиям тропинок среди леса и пустырей. — Мы там раньше бывали? Гермиона покачала головой: — Официально — нет. Место глухое. Карьер закрыли ещё десятки лет назад. Теперь в основном используют контрабандисты и те, кто проверяет заклинания. Министерство когда-то пометило его, но чистку так и не провели. — Идеально, — сухо отозвался Дин. — Что может пойти не так? — Тон у него был лёгкий, но руки оставались неподвижными, когда он снова свернул карту по старым сгибам и сунул во внутренний карман плаща. Палочка уже была пристёгнута к бедру, шнуровка на ботинках — двойная. — Без геройства, — сказала Джинни. Гермиона кивнула — слышала это уже сотни раз. Без геройства — значит без тел, которые мы не сможем утащить обратно. — Втроём пойдём? — уточнила она. — Макгонагалл слишком растянута, — сказал Дин. — Либо мы, либо никто. — Ну, конечно. — Они одновременно коснулись маленького серебряного портключа, лежавшего на столе. Гермиона едва успела вдохнуть, как крюк рванул за пупок.

***

Она приземлилась на покрытую мхом землю. Воздух здесь пах иначе — от него несло тёмной магией, которую слишком долго извращали и так и не развеяли. Деревья были выше, кроны почти полностью закрывали ночное небо. Гермиона сглотнула подступившую к горлу тошноту после портключа и подняла палочку — никто не произнёс ни слова. Они никогда не разговаривали сразу после приземления на миссии. Казалось, что если заговорить слишком рано — можно выдать своё местоположение. Дин показал знак на запад, Джинни пошла первой, а Гермиона последовала за ней молча, каждый шаг чуть проваливался во влажную от мха землю, весь мир вокруг был слишком тихим для её громко колотящегося сердца. Вдруг что-то зашевелилось — и они замерли. Мох под ногами глушил шаги, но Гермиона всё равно вздрагивала от каждого звука. Лес казался слишком внимательным, словно понимал, что им здесь не место. Кусты быстро перескочил заяц, и они будто выдохнули разом. Джинни двинулась вперёд с новой уверенностью. Дин держался сбоку, крепко сжимая палочку, глаза всё ещё выискивали движение. Они готовились к такому — к перехвату курьеров, этим они и занимались. Им помогало то, что обычно им противостояли один-два человека, и дуэли редко заканчивались для них серьёзными ранами. Они знали, как обезвредить курьера за два заклинания или меньше — курьеры были быстрыми, но дуэлянты из них выходили так себе, и это давало им преимущество. Гермиона сама себя к искусным дуэлянтам не относила. Она не была ни медленной, ни слабой. Но бой никогда не укладывался в ней так, как книги. Его ритм — быстрая жестокость, инстинкт бить первым — сидели на ней, как плохо сшитое пальто. В первый раз, когда она произнесла оглушающее заклинание, которое так сильно ударило человека о стену, что он потерял сознание, она расплакалась. Не потому что не справилась — а потому что у неё получилось. Она не была убийцей. Она была кем-то другим. Она снимала охранные чары — в этом она была хороша. Она проверяла и ставила сигнальные заклинания. Это она шептала «Ловушка», когда нога Дина едва не задела натянутую под листвой нить, привязанную к взрывке. У неё был глаз на такое, но дуэль? Она никогда не была её стихией. Ей никто не говорил спасибо, но они замедлялись. Они слушали. Потому что Гермиона могла не сражаться, как остальные. Она могла не убивать. Но она их спасала. А в этой войне это значило больше, чем просто счёт тел. Они остановились и увидели курьера чуть дальше за гребнем холма. Одинокая женская фигура, медленно ковыляющая сквозь заросли, капюшон низко натянут, мантия разодрана у подола. Кровь была видна даже издалека — тёмные пятна тянулись за ней, впитываясь в мох под ногами. Она не бежала и не пряталась — что показалось Гермионе странным, обычно они были куда осторожнее. Дин поднял палочку. Джинни приблизилась, бесшумно и быстро. Гермиона перехватила дыхание. — Подождите. Они замерли, едва заметно. — Она истекает кровью, — прошептала Гермиона, уже двигаясь вперёд. — Если она курьер, мы не получим ответы, если она умрёт. Джинни нахмурилась, но последовала за Гермионой, которая быстро спустилась по склону, Дин шёл с другой стороны, держа палочку наготове. Ветер бил в их плащи, неся острый запах инея и чего-то ещё — чего-то металлического. По мере того как они приближались, фигура становилась всё чётче. Девушка не могла быть старше Гермионы. Бледная и дрожащая, она едва держалась на ногах. Одна рука сжала палочку, костяшки побелели от напряжения и дрожали. Другая была крепко прижата к рёбрам, кровь просачивалась между пальцами. Мантия была тёмной и изорванной по подолу, но под ней что-то громоздкое. Посылка, подумала Гермиона. — Не двигайся! — рявкнула Джинни, шагнув вперёд с поднятой палочкой. Её голос резал холодный воздух, как кнут. — Бросай палочку. Сейчас. Девушка медленно подняла голову, голубые глаза были стеклянными, но в них горело упрямство. Губы приоткрылись, словно хотели что-то сказать, но искривились от боли. Сдавленно задыхаясь, она опустилась на колени, тело сложилось с глухим звуком. Гермиона среагировала автоматически, опустилась рядом. Палочка оставалась поднятой, но голос стал мягче — не приказ, а предупреждение. — Ты ранена, — сказала она. — Мы можем помочь, но нам нужно увидеть, что ты несёшь. Девушка снова подняла голову, несмотря на кровь по краям рта, на губах играла горькая усмешка. — Если бы я была на последнем вздохе, я бы не приняла твою помощь, — плюнула она, и комок слюны попал Гермионе в щёку. — Грязнокровка. Гермиона не дернулась. Но укол коснулся глубже, чем кожа. Она вытерла лицо о пальто и встала. Дин шагнул вперёд, палочка напряжённо сжата в руке. Лицо Джинни побледнело — для неё это было куда опаснее ярости. Джинни, стоя чуть позади, рявкнула: — Бросай свою чёртову палочку, или я вырву твои чёртовы сиськи! Улыбка курьера расширилась, зубы окрасились кровью. — Вы — крысы на колесе. Он уже победил. Вы просто слишком глупы, чтобы это понять. Её рука двинулась — — Экспеллиармус! — закричала Джинни, но девушка была быстрее. — Конфринго! — вырвалось у неё, палочка уже была поднята и направлена прямо на них. Заклинание взорвалось в земле перед Гермионой с оглушающим треском. Огонь и земля взметнулись вокруг неё, ударная волна врезалась в грудь и отшвырнула её назад. Она жестко ударилась о землю, боль пронзила позвоночник, в ушах зазвенело, мир поплыл, тени скользили сквозь дым, крики звучали, будто под водой. Она почувствовала вкус земли и крови. Дин ответил — Ступефай — но промахнулся всего на дюйм. Девушка бросила режущее заклинание, попав Дину по ребрам внизу. Он захрипел, отступая, кровь уже просачивалась сквозь плащ. — Дин! — крикнула Гермиона и, инстинктивно, поползла к нему, наложив дрожащий защитный щит на них обоих, пока девушка наступала. Вдруг воздух сотрясли три щелчка портключа, и кровь Гермионы застыла в жилах. В просвете появились фигуры в чёрных масках, палочки уже были подняты. Пожиратели смерти. — Чёрт, — прошипела Джинни и начала метать заклинания в их сторону. Гермиона не думала — она тут же произнесла Protego Maxima, её щит раскрылся широко, как раз в тот миг, когда первое проклятие ударило по ним. Воздух взорвался цветами. Красный. Зелёный. Фиолетовый. Крики, когда заклинания сталкивались. За их спинами разлетались вдребезги деревья. Джинни была размытым пятном — метнулась влево, отвечая заклинаниями острыми, как лезвия ножей. Дин полностью обмяк рядом с ней, застонал, пытаясь поднять палочку, но не смог. Гермиона накрыла его собой, вновь возводя щит. Её магия дрожала под натиском множества заклинаний, лупящих по барьеру. Она не могла думать ясно. Не могла толком дышать. Один неверный шаг — и они мертвы. — Уводи его! — крикнула Джинни. — Уводи! — Я тебя не брошу — — Я их удержу! Ещё один взрыв — и щит Гермионы треснул. Искры разлетелись по её плечу, когда проклятие задело её. Курьер — всё ещё истекающая кровью — орала заклятия, захлёбываясь хриплым смехом. Гермиона дрожащими руками активировала портключ. Он вспыхнул ярким золотом, светя маяком в этом хаосе. Дин обмяк в её руках, кровь всё ещё горячая под пальцами. Проклятие просвистело у самого уха — слишком близко. У неё были секунды, не больше. Она развернулась на коленях, вскинула палочку и выкрикнула: Obscuro Tempesta! Заклинание рвануло наружу волной ослепительного белого света — резкого, хаотичного, сбивающего с толку. Мгновенно поляна заполнилась слепящим туманом, обвивающим деревья и жалящим глаза. Послышались крики. Голос Гермионы сорвался, когда она крикнула: — Джинни! Мгновение тишины. Затем что-то тёмное налетело на них. Джинни рухнула рядом с Гермионой, тяжело дыша, стиснув палочку в кулаке. — Я же сказала, что справлюсь — — Мне всё равно, я тебя не оставлю, — рявкнула Гермиона, крепче прижимая к себе Дина. — Держись! Гермиона обхватила их обоих и коснулась портключа. Земля ушла из-под ног ровно в тот миг, когда сквозь дым прорезался зелёный луч и прожёг воздух там, где секунду назад они стояли. Поляна исчезла.

***

Они приземлились в Св. Мунго, колени Гермионы с глухим стуком ударились о кафель. Дин рухнул рядом, без сознания, его кровь размазалась по белому полу, как чернила. Он не шевелился. Гермиона закричала, зовя на помощь, и в ту же секунду раздались крики — целители бросились к ним, палочки наготове, с левитацией подкатили носилки. Гермиона не двигалась. Она всё ещё держала Дина обеими руками. Тогда Джинни резко толкнула её так, что Гермиона отпустила Дина и рухнула на локти. — Что это, чёрт возьми, было?! Гермиона в шоке подняла взгляд. — Ты её упустила, — Джинни рявкнула, глядя на неё с яростью. — Ты упустила её, и мы не получили посылку. Вся цель операции к чёрту! Горло Гермионы было сухим, она уже плакала. — Дин умирал. — Мы были так близко, — Джинни показала два окровавленных пальца. — Она была готова. Посылка — в двух шагах. А ты решила поиграть в целителя — и мы всё упустили. — Я спасла Дину жизнь. — И лишила нас того, что могло спасти ещё сотню! Ты всегда так, Гермиона. Всегда. Ты всё время до смерти всего боишься. Я больше не могу это терпеть. Между ними повисла звенящая пауза. Гермиона выпрямилась и посмотрела на свои руки. Рукава были пропитаны кровью. Её замутило, подступила тошнота. Целитель осторожно отодвинул Дина, переложив его на носилки с тихим заклинанием. Их быстро увезли по коридору. Джинни стояла перед ней, тяжело дыша и дрожа от злости. Гермиона сглотнула комок в горле, остатки спора вытекли из неё медленно, как воздух из раненого лёгкого. Ранило её не то, что они поругались. Ранило то, что это ничего не меняло. Дин был ранен. Гарри не было. И никакая злость не могла это исправить. — Ладно, — тихо сказала Гермиона. Джинни ничего не ответила — только фыркнула, развернулась и ушла.

***

ВОЕННЫЙ ЖУРНАЛ — ЗАПИСЬ 285 Дата: 10 августа, Второй год Местоположение: Аванпост Саутхолд — Камера С Записала: Г. Грейнджер Привет, Гарри. Кажется, Джинни меня ненавидит. Она не сказала этого прямо, но и не нужно было. Это та самая вещь, которую чувствуешь в тишине между словами. Та, что бьёт больнее, чем любое заклятие. Дин жив. Это ведь должно что-то значить. Этого должно быть достаточно. Но мы потеряли сумку курьера. Мы потеряли преимущество, и, похоже, в этом моя вина. Может, так и есть. Она сказала, что я всё время боюсь. И самое ужасное — я не стала отрицать. Я не спорила. Я даже не вздрогнула. Я просто сказала «ладно», как будто это правда. Как будто я всегда это знала, а она просто сделала одолжение, сказав это вслух. Я действительно боюсь, Гарри. Постоянно. Боюсь ошибиться. Сделать неправильный выбор. Убить кого-то ещё тем, что не смогу сделать то, что нужно. Но мне надоело притворяться, что страх делает меня слабой. Он держит меня настороже. Заставляет быть осторожной. Оставляет людей в живых. Я не хочу быть смелой, если смелость значит безрассудство. Я не хочу быть правой, если «права» значит «мертва». Целители говорят, что Дин выкарабкается. Ещё пара восстановительных зелий, и, может, завтра он уже сможет сесть. Я приму это. Я приму всё, что можно взять. Нас снова переводят. Саутхолд больше не безопасен. Они не говорят этого прямо, но знаки видны. Охранные чары рушатся всё быстрее. Слишком много поставок сорвалось. Воздух здесь теперь какой-то разреженный, как будто магия уже уходит из этого дома. Может быть, это последняя запись отсюда. Надеюсь, что не последняя вообще. — Г.Г.

***

Стук раздался чуть позже пяти. Два выверенных удара — едва слышные, будто человек за дверью и сам понимал, какое это утро, и не хотел становиться его частью. Гермиона не шелохнулась. Она сидела на краю койки, локти уперты в колени, руки безвольно свисали между ног. На ботинках всё ещё была грязь. Рукава всё ещё были заляпаны кровью Дина — кровь уже успела засохнуть настолько, что потрескалась бы, если бы она пошевелилась. Стук повторился. Она вдохнула носом и поднялась. Дверь заскрипела, открываясь ещё до того, как она подошла к ней. На пороге стоял молодой целитель с письмом в руке, лицо нарочито вежливое. — Грейнджер? — спросил он, хотя в комнате не было никого, кроме неё. Она кивнула, и он протянул письмо. — Доставка с Гриммо. Гермиона взяла письмо и молча смотрела, как он отступил назад. Дверь мягко щёлкнула за его спиной, и в комнате снова стало тихо. Она не вскрыла письмо сразу — ей уже было страшно его читать, хотя она ещё не знала, что там написано. Койка скрипнула, когда она снова села. Пальцы провели по восковой печати один раз, и она разломила её. На печати был герб Ордена, не Южной Башни. Это теперь значило больше, чем шесть месяцев назад. Внутри пергамент был короткий.

ПРИКАЗ О ПЕРЕВОДЕ — ВСТУПАЕТ В СИЛУ НЕМЕДЛЕННО

Гермиона Джин Грейнджер Пост: Аванпост Саутхолд — Камера С Назначение: Аванпост Рэйвенхолд — Разведка и Магический Перевод

Отправка до заката. Дальнейшие инструкции последуют.

— К.Ш.

И всё. Никакого брифинга. Никакого контекста. Ни слова о Джинни, о Дине, о Эрни. Ни единой строки благодарности за то, что она сделала. Просто новый пункт назначения — как будто она не человек, а фигура, которую переставляют по доске. Она перечитала письмо ещё раз, медленнее. Потом аккуратно сложила его и положила на шаткий прикроватный столик. Листок соскользнул с края и упал на пол. Гермиона прижала ладони к глазам. В горле жгло. Боль вызывал не сам перевод. Боль вызывали время и молчание Джинни. То, что никто не сказал ей этого в лицо. Что тепло слов исчезло вместе с летом. После всего этого — это чувствовалось как наказание. И, может быть, так оно и было: может, Кингсли наконец решил выдать это наказание за ослушание и самоволку на Риджбэк. Рыдание застряло у неё в горле, но она его подавила, вцепившись зубами в нижнюю губу, пока боль не вернула её обратно в тело. Она не будет плакать. Это — война, напомнила себе Гермиона, и после двух лет всего этого она должна была привыкнуть к новым назначениям. И всё же она устала… так, так устала. Устала не только от постоянных переездов, но устала костями и разумом. Это была усталость, которая выедала её изнутри. Казалось, если она ляжет и по-настоящему заснёт, то уже никогда не проснётся. Если подумать честно, этот перевод чувствовался так, будто её тихо убирали, пока она не наделала ещё больше бед. Это был не первый случай, когда она ослушалась приказа командования — и она знала, если бы речь снова шла о жизнях её друзей, она поступила бы так же. И всё же она сама себя обманывала, если говорила, что не больно от того, что никто не заступился за неё. Она ведь делала правильное дело, ради Мерлина, но даже Джинни не хватило сил сказать Кингсли хоть слово. Где-то по пути — после смерти Гарри, после того как мир раскололся и не переставал кровоточить — Гермиона поняла, что люди больше не сражаются друг за друга так, как раньше. Все просто пытаются выжить. Сохранить то немногое, что осталось. И, может быть… может, в этом и была правда. Но она никогда ещё не чувствовала себя такой одинокой — окружённая всё теми же однокурсниками, теми же профессорами, теми же именами, которые она когда-то выводила на пергаменте и называла друзьями. Она не знала, когда всё изменилось, но знала точно: дело было не только в них. Дело было и в ней самой. Где-то глубоко и тихо она треснула. Может, они видели это. Может, чувствовали, как это меняет воздух, когда она входила в комнату, — и решили, что за неё больше не стоит заступаться. Она наклонилась вперёд, снова упёрлась локтями в колени и уставилась в пол. Плитка была серо-белой, в пятнах и трещинах, в грязи и крови, которую нельзя было вывести ни одним заклинанием. Когда-то была версия её самой, которая потребовала бы объяснений. Которая ворвалась бы в кабинет Кингсли и сказала бы: «Я заслужила право выбирать». Но той Гермионы больше не было. Её сменила та, что выполняет приказы. Чинит защитные чары, ведёт списки мёртвых и позволяет своей лучшей подруге кричать, что она слишком напугана, чтобы быть полезной. Она не плакала, но руки у неё так и не перестали дрожать.

***

Первое, что заметила Гермиона, когда вошла в Рэйвенхолд, — насколько он был чистым, тревожно чистым. Не та уютная чистота ухоженных коридоров или натёртого дерева, а стерильная, клиническая чистота. Та самая, когда кровь не оставляет пятен на полу, потому что кто-то всегда успевает вытереть её раньше, чем кто-то другой заметит, что она пролилась. Замок когда-то был величественным. Она всё ещё могла видеть отголоски этого прошлого в архитектуре — готические арки с выцветшими сигилами, высокие сводчатые потолки, поддерживаемые обветшалыми контрфорсами, огромные окна, давно наглухо запечатанные слоями защитных чар. Всё тепло, которое когда-то хранил Рэйвенхолд, было из него выжжено. Полы были выложены чёрным камнем — холодным и беззвучным под её ботинками, поглощающим свет, но не отражающим его. Каждый коридор был узким и высоким, стены насыщены чарами до предела; магия слоями дрожала под поверхностью — невидимая и недружелюбная. Тот, кто пришёл бы без приглашения, не прошёл бы и десяти шагов. Факелы стояли вдоль стен с идеальной точностью, но их пламя горело мерцающим синим — слишком резким, чтобы быть тёплым, и заливало проходы призрачным светом. В Рэйвенхолде тени не смягчались, а наоборот — резались о пол, как лезвия. Гермиона прошла мимо тренировочных залов, закрытых за укреплёнными дверями, за которыми заклинания отрабатывались в контролируемых взрывах. Она знала, что в одном из крыльев — архивы магических переводов, комнаты, заваленные зашифрованными письмами, сломанными языками и мрачными фразами, вырванными из перехваченных вражеских донесений. Ещё ниже, в чреве крепости, собирали и сортировали разведданные — вручную, пером и палочкой — каждое имя, каждое замечание, каждое шёпотом сказанное предательство фиксировалось, пока чернила ещё не успели высохнуть. Здесь не было гобеленов. Не было портретов. Не было призраков, которые осмелились бы задержаться. Рэйвенхолд больше не был домом. Он стал машиной. Никто не встретил её, когда она шла. Ведьма в серых одеяниях молча вела её через южное крыло. Гермиона держала голову высоко, но с каждым шагом чувствовала себя всё меньше и меньше. Они прошли мимо целого ряда комнат, где люди молча работали, склонившись над свитками, руки перепачканы чернилами и меловой пылью. Она узнала этот порядок — расшифровка рун, магические архивы, обработка разведданных. Здесь войну переводили на понятный язык. Наконец, ведьма остановилась у небольшой комнаты с металлической табличкой на двери — КОМНАТА 024. Она открыла дверь, не потрудившись постучать. — Твои покои, — сказала женщина ровно, без малейшего выражения в голосе — и, не дав Гермионе и секунды, чтобы ответить, развернулась на каблуках и скрылась в коридоре. Гермиона вошла внутрь и закрыла за собой дверь, щелчок замка раздался слишком громко в этой тишине. Комната была маленькой, утилитарной и холодной — холодной не только по температуре, но и по замыслу. Здесь было всё, что нужно, и ничего лишнего. Узкий стол стоял под окном, заваленный небрежными стопками пергамента — одни пожелтели по краям, другие ещё хрустели свежестью. По одну сторону стояли две книжные полки — одна наполовину заставлена потрёпанными справочниками, другая совершенно пустая, словно ждала, чтобы её либо заполнили, либо забыли. Под потолком висел мерцающий магический камень — он излучал бледный, неустойчивый свет, отчего углы комнаты казались дальше, чем были на самом деле. Окно было надёжно запечатано чарами, в обрамлении свинца и рун, и за ним не было видно ничего, кроме утопленных в тумане утёсов, уходящих в серый горизонт. Где-то там внизу должно было быть море, но Гермиона видела только, как дыхание тумана стелется по стеклу. В комнате был всего один стул — простой, с прямой спинкой, поставленный у окна, будто кто-то когда-то собирался здесь отдохнуть, но так и не решился. На противоположной стене примостился маленький шкаф, дверца которого была приоткрыта. Кровать — узкая, в дальнем углу, будто обставленная в последнюю очередь; на ней был натянут тонкий плед, без малейшего признака того, что кто-то на ней спал. Гермиона поставила свою сумку у стола, затем замерла посреди комнаты, слушая тишину. Здесь не чувствовалось жизни. Здесь было место, где мысли препарировали, а не делились ими. Комната, созданная для решения задач, а не для отдыха между ними. Дверь распахнулась без стука, и на пороге, лениво облокотившись на косяк, появился молодой человек. Высокий и худощавый, с растрёпанными каштановыми волосами, кончики которых слегка вились, словно он даже не пытался их пригладить. На нём были те же серые мантии, что и на остальном персонале Рэйвенхолда, но сидели они на нём свободнее — будто сшиты для человека, который не привык долго сидеть на месте. Его глаза были острыми, непроницаемыми — каре-зелёные, внимательные и чуть слишком насмешливые для такого места. В изгибе губ угадывалась насмешка, кривоватая улыбка дёргала уголок рта так, будто он уже придумал шутку, и теперь не мог решить, стоит ли её отпускать. — Ты из Саутхолда? — спросил он, голос чуть более непринуждённый, чем позволяла напряжённость комнаты. Гермиона автоматически выпрямилась, расправила плечи и встретилась с его взглядом. Она не ожидала компании — тем более того, кто ввалится без стука. — Гермиона Грейнджер, — сказала она, ровно и чётко. — Точно, — кивнул он один раз. — Грейнджер. Та, что потеряла сумку курьера. Её спина выпрямилась от этих слов. — Я— — Расслабься, — перебил он, махнув рукой так, будто смахивал пыль с полки. — Не то чтобы тут кто-то ожидал, что у тебя получится. Она моргнула, застыв где-то между обидой и замешательством. Это должно было её утешить? Он окинул её взглядом — не вульгарно, но и не особенно уважительно — и облокотился плечом о дверной косяк с той ленивой уверенностью, которая приходит только с практикой. — Я — Сайлас, — добавил он, уголок губ тронул намёк на ухмылку. — Сайлас Малбридж. Ты теперь работаешь рядом со мной. Переводческий отдел, восточное крыло. Добро пожаловать на самый гламурный край света. Голос у него был лёгкий, почти насмешливый, но Гермиона уловила усталую нотку под этой лёгкостью. Здесь все носили своё разочарование, как броню. Его броня была сшита ещё и с шармом по краям. Она не улыбнулась в ответ. — Все знакомства тут начинаются с высокомерия или мне просто повезло? Его ухмылка стала чуть шире. — Хм, скажем — тебе повезло. — Он не стал ждать ответа — дважды постучал пальцами по косяку её двери и ушёл по коридору. Гермиона медленно села на край кровати — тонкий матрас жалобно скрипнул под ней. Комната показалась ещё холоднее — или, может, это слова, что он оставил после себя, растеклись в тишине. Она долго смотрела на дверь, а потом — на свои руки. Не то чтобы кто-то ожидал, что у тебя получится. Она выдохнула через нос — тихо и ровно — и потянулась к верхнему покрывалу, чтобы аккуратно откинуть его назад, будто рутина могла не дать этим словам пустить корни. Не могла. Но это было хоть что-то — а сейчас хоть что-то должно было хватить.

***

Прошла неделя, за которую никто так и не произнёс её имя. Ни Гермиона. Ни Грейнджер. Только редкие взгляды, косые шепотки, когда она проходила по коридору. Её называли курьерская девчонка — всегда едва слышно, всегда с таким тоном, будто провал был вшит в это прозвище. Она слышала это в архивах, когда передавала расшифрованные фрагменты. Слышала в тренировочных залах, где её шаги привлекали слишком много внимания — и слишком мало признания. Даже в столовой разговоры стихали ровно настолько, чтобы напомнить ей, что она здесь чужая. Никто не спрашивал, откуда она пришла. Никто не спрашивал, что она видела. Для них она была той, что упустила сумку. Девчонка, которая не вернулась с тем, что им было нужно. Сноска в отчёте. Всегда произносили это с едва заметной морщинкой у носа. Словно от неё пахло провалом — и этот запах не выветривался. Она не встретила ни одного знакомого лица и всё чаще ловила себя на мысли, что её, может быть, стёрли заклинанием Обливэйт и оставили самой разгадывать свою новую жизнь. Она работала тихо, как от неё ждали. Её место было за расшифровкой перехваченных сообщений, сопоставлением древних схем проклятий с трофеями с полей сражений и переводом редких магических диалектов на что-то, что могли бы понять командиры. Это была кропотливая работа — медленная, требующая сосредоточенности — но она справлялась с ней отлично. Хотя и этого ей никто не говорил. Каждое утро она приходила раньше других. Её пальцы были в чернилах задолго до того, как кто-то ещё появлялся. Её переводы всегда перепроверялись, всегда оказывались верными. К концу недели она переписала двенадцать карт сигилов, расшифровала полдюжины старых писем и выявила потенциальный магический шифр, спрятанный в одном из курьерских свитков, которые им всё же удалось добыть другой группе. Она не получила никакой обратной связи. Никакого «спасибо». Только новую стопку пергамента. Сама работа не была невыносимой. В другой жизни ей бы она даже понравилась. Точность. Тишина. Интеллектуальное удовольствие распутывать проклятый язык, как нити из гобелена. Но тяжело было не это — тяжела была тишина. Никто не встречался с ней взглядом в коридорах. Разговоры шептались за закрытыми дверями. Смеха, который она помнила по безопасным домам, по миссиям и долгим отчаянным ночам, здесь просто не было места. Даже Сайлас перестал заглядывать. Он сидел за два стола от неё, но не сказал ни слова с их второго дня здесь. Она не знала — это было что-то личное или просто так положено. Она ела одна. Работала одна. Возвращалась в свои покои одна. И в этой тишине она поняла нечто ужасное: она больше даже не злилась. Ей просто было одиноко. Она скучала по друзьям, скучала по своей старой койке в Камере C. Она думала, вспоминал ли о ней кто-то, хотелось ли кому-то знать, жива ли она. Каждую ночь она думала, цел ли Рон, и снова и снова писала письма в Южную Башню с запросами о новостях — но ответ всегда был один и тот же. Пока ничего. Где-то далеко от Рэйвенхолда война всё ещё продолжалась, и люди всё ещё умирали. Кто-то кричал в лесу или истекал кровью в окопе, или сжигал письма, на отправку которых не хватило мужества. А Гермиона Грейнджер расшифровывала проклятия в холодной комнате, куда никто не заходил, если только не было крайней необходимости. С тех пор как она приехала, она так и не написала ни одной записи Гарри. Она даже не знала, что могла бы сказать. Была почти полночь седьмого дня, когда раздался стук. Гермиона открыла дверь и увидела перед собой молодую ведьму с непроницаемым выражением лица. Та носила те же пепельно-серые мантии, что и остальные, но волосы у неё были коротко острижены и выкрашены в выцветший розовый цвет, который казался почти случайным в дрожащем свете коридора. — Вас вызывают, — сказала ведьма ровно. Гермиона моргнула. — Куда? — Четвёртый этаж, военный зал, западное крыло. На рассвете. Ни ответа, ни пояснений, ни места для вопросов. — Поняла, — тихо, но чётко ответила Гермиона. Ведьма едва заметно кивнула и тут же развернулась, её шаги эхом разнеслись по коридору и растворились в той тишине, что всегда накрывала Рэйвенхолд после наступления темноты. Гермиона медленно закрыла за ней дверь. Потом прислонилась к ней спиной, позволяя холодному дереву впиться в позвоночник, а голову запрокинула к потолку. Трещины в камне казались уже тоньше, чем днём раньше, или, может быть, она просто устала ещё больше. Она стояла так долго, ничего не говоря, слушая тишину и дожидаясь, когда тяжесть в груди уляжется во что-то, что можно унести с собой.

***

Военный зал в Рэйвенхолде был ещё холоднее, чем остальная часть крепости. Гермиона пришла чуть раньше рассвета, её шаги мягко отдавались эхом по камню, когда она вошла в зал с высоким потолком. В воздухе пахло старым пергаментом — запахом слишком многих решений, о которых никто не хотел вспоминать. Она ожидала увидеть кого-то другого — командира, может быть, ещё одного серо-одетого функционера с приказами под восковой печатью. Она точно не ожидала увидеть Макгонагалл. Профессор стояла у высокого окна, спина прямая, чёрная мантия тяжёлая и строгая. Гермиона замерла прямо в дверях. Что-то внутри неё оцепенело, в голове тревожно звенело, и она не знала, что с этим делать. Был миллион вопросов, которые она хотела задать этой ведьме. Нашли ли Рона? Жив ли Дин? Держится ли Джинни? Но сердце билось так быстро, что она боялась: стоит ей открыть рот — и она разрыдается. Макгонагалл обернулась от окна, бледный утренний свет прорезал тонкие линии на её морщинистом лице. — Мисс Грейнджер. — Долгая пауза. — Вы обживаетесь, — добавила она, хотя прозвучало это не как вопрос. Это было то, что обычно говорят, когда не знают, как спросить по-настоящему важное. Гермиона выпрямилась ещё больше, руки сомкнуты перед собой. — Привыкаю, — ответила она спокойно, нейтрально — ровно настолько, чтобы подтвердить, но не пригласить к большему. — М-м. — Взгляд Макгонагалл скользнул к каменному полу, потом снова вернулся к ней. — А работа? Гермиона замялась на пол-долю секунды — достаточно, чтобы почувствовать этот момент. — Всё… нормально, — ответила она наконец. — Занимает меня, полагаю. — Хорошо. — Макгонагалл изучающе посмотрела на неё. — Это хорошо. Гермиона промолчала. Ей казалось, что если она скажет хоть слово — она просто закричит. И будет кричать, не переставая, пока лёгкие не вырвутся из груди и не останутся валяться на чёрном камне пола. Макгонагалл жестом пригласила к длинному столу посреди зала, поверхность которого была усыпана свитками, картами и несколькими запечатанными документами с печатью Ордена. — Подойдите. У меня для вас кое-что. Гермиона сделала шаг ближе, сердце забилось быстрее, гулко стуча в рёбра. — Вас переводят, — сказала Макгонагалл прямо и откровенно, сцепив руки за спиной. У Гермионы внутри всё обрушилось — медленно, глухо, с пустотой, которая осела где-то под рёбрами. — Опять? — спросила она, и слово застряло у неё в горле. Она уже чувствовала это слишком знакомое жжение за глазами — острое и ненужное. — Да. Временно, — ответила Макгонагалл. — У нас для вас задание. У Гермионы пересохло во рту. Пальцы дёрнулись у бедер. — Я думала, Рэйвенхолд нуждается во мне в разведке, — сказала она, слова прозвучали резче, чем она хотела. Она и сама не понимала, зачем это сказала. Она ненавидела Рэйвенхолд. Ненавидела холодные стены, настороженную тишину, то, как никто не произносил её имя. Она должна была бы обрадоваться переменам — любым переменам — но вместо этого почувствовала, как сжались её челюсти, голос сам напросился на спор, который она не собиралась начинать. Взгляд Макгонагалл не дрогнул. — Нуждается. Но это — приоритет. И Гермиона знала — на этом всё. Приказы, обёрнутые в вежливость. Команда, замаскированная под компромисс. Но ей всё равно не удалось полностью убрать колкость из голоса: — Могу я спросить, что за задание? Макгонагалл потянулась к свитку и развернула его наполовину, открыв карту, исписанную красными пометками. Глаза Гермионы сузились. Она не узнала этот регион. — Это место, — сказала Макгонагалл, постучав пальцами по краю карты, — часть недавно выявленного маршрута. Мы считаем, что он связан с одним из оставшихся крестражей. У Гермионы перехватило дыхание. Комната будто сузилась, воздух стал каким-то разреженным. — Крестраж? — повторила она едва слышно. Пульс сбился. Пальцы сжались вокруг края стола. — Я думала, они все… — Уничтожены, — закончила за неё Макгонагалл, голос резкий, но не жестокий. Она не сразу подняла взгляд, вместо этого разглаживая угол карты, словно это могло удержать разговор от распада. — У нас появился источник, который утверждает, что после смерти Поттера были созданы ещё три крестража. Тишина между ними стала тяжелее. Три крестража — после смерти Гарри? Гермиона сглотнула, горло сжалось. Её начало мутить. Мысли метались к военным отчётам. К финальности той последней битвы — к тому, как она услышала о падении Гарри и поверила, должна была поверить, что его жертва что-то значит. Что она что-то закончила. Он умер, чтобы всё это прекратилось, а теперь… Во имя чего всё это было? У неё скрутило желудок — тошнота резанула под рёбрами, острая и липкая. Она вспомнила, каким неподвижным выглядело тело Гарри в гробу. Вспомнила, как не смогла закрыть ему глаза. Мысль о том, что Волдеморт предугадал собственное поражение — пережил его благодаря магии запасного выхода — что-то внутри неё надломила. Тот самый тихий, опасный перелом, который не чувствуешь, пока не попытаешься вдохнуть. И всё же она не сказала ничего. Потому что уже знала ответ: если остались крестражи… она пойдёт за ними. Даже если это убьёт её. Голос Гермионы прозвучал тише теперь, почти шёпотом: — Почему я? Макгонагалл не колебалась: — Потому что нам нужен человек, у которого уже есть опыт охоты за этим злом. Тот, кто видел, что они собой представляют, что они делают — своими глазами. И тот, кто понимает, во что они могут превратиться, если их оставить без присмотра. Гермиона сглотнула, горло болезненно сжалось. В памяти зашевелились полузабытые обрывки — холодные стены пещеры, проклятые шрамы, крики, когда осколок Волдеморта рвал тело друга изнутри. Она заставила их уйти обратно вглубь. — Вы получите полный инструктаж завтра утром, — продолжила Макгонагалл, сворачивая карту с отточенной осторожностью. Голос её смягчился, но тяжесть в нём осталась. — Но пока вы должны понять главное: задание будет не из лёгких. Вы будете работать вместе с нашим информатором. Найти и уничтожить всё, что осталось от этих предметов — тихо, точно и без ошибок. Гермиона замялась: — Кто это… кто сообщил вам о новых крестражах? Взгляд Макгонагалл дрогнул, и она слышно сглотнула, прежде чем ответить: — Драко Малфой.