5. Я перевязала рану и перебинтовала свою гордость, но боль не ушла.

Поместье возникло из-за деревьев, как реликвия из другого мира — наполовину забытое, наполовину внушающее страх. Растрескавшийся камень торчал из земли, как обнажённая кость, а почерневший плющ цеплялся за стены не как украшение, а как гниль, вцепившаяся в мертвое тело. Любое величие, что когда-то жило здесь, давно сгнило, превратившись во что-то холодное, более жестокое. Это не место, которое природа вернула себе. Это место, которое она отвергла. Возле фундамента не росла трава. С карнизов не пели птицы. Даже ветер казался осторожным, шепча низко сквозь разбитые арки. Воздух здесь отдавал остатками древней магии и ещё более древних грехов. Гермиона шагнула вперёд медленно, сапоги увязали в мёртвой земле, каждое дыхание — тихий отсчёт. Небо сверху было свинцовым, низким, словно мир сам умолял их развернуться. Рядом с ней Малфой шагал следом, его высокая фигура вырезалась на фоне серости резким силуэтом. Там был забор — или то, что от него осталось — из ржавого железа, изогнутого, как рёбра, ведущие к заросшей тропе за ними. Калитка висела криво на петлях, чуть покачиваясь на ветру — открытая и ждущая, словно пасть, готовая захлопнуться. Это не было приглашением. Это было предупреждением, замаскированным под гостеприимство. Гермиона остановилась прямо перед порогом, сапоги хрустнули по сухим листьям и гравию. Пальцы сжали сложенный клочок пергамента, что дал ей Кингсли. Она уже чувствовала этот гул — едва уловимый, но неоспоримый. Слои чужих защитных чар, холодные, плотные, натянутые по периметру, как сеть. — Чары? — спросила она, не оборачиваясь. Драко встал рядом, глаза скользили по границе поместья, будто он рассматривал сон, о котором жалел. — Мои, — пробормотал он. — В основном. Некоторые появились позже. Усилены... Кто-то здесь был недавно. Она развернула пергамент осторожно — четкий почерк, густо усеянный рунами. Чернила мерцали лёгким волшебным светом, закодированные в магическую стенографию, понятную только тому, кто обучен снимать проклятия. — Наложены чары гниения, — пробормотала она, читая. — Срабатывают при приближении. Ключ крови... — Она нахмурилась и бросила на него взгляд. — Хитрый ублюдок. Драко ответил ей боковым взглядом: — Ты справишься. Гермиона присела на корточки у края железной дорожки и начала осторожно чертить в воздухе узоры палочкой — каждое движение выверено, точно. Первая защита вздрогнула, почувствовав её намерение — сопротивляясь, а потом развернулась с мягким металлическим шипением. Она не посмотрела на него, когда снова заговорила: — Если эти штуки сработают, надеюсь, твоё трагическое мученичество стоит того взрыва. Драко усмехнулся чуть заметно, скрестив руки на груди: — Если они сработают, Грейнджер, сомневаюсь, что у кого-то из нас будет время потом похвастаться. Воздух вокруг них трещал, пока она переходила ко второй последовательности, а железная калитка заскрипела под ветром. Гермиона медленно выдохнула сквозь нос, когда предпоследний слой защиты растворился, оставляя после себя слабое мерцание магии, что рассыпалось в воздухе, как зола. Пальцы ныли от напряжения — палочка всё ещё лежала ровно в руке, но она не остановилась. Она чувствовала это — последнее сопротивление, которое медленно сдавалось. Последний слой сполз под её заклинанием с тихим щелчком, словно невидимый замок отперли изнутри. — Вот и всё, — пробормотала она больше себе, чем ему, и уже шагнула через порог. Позади неё голос Малфоя хлестнул резко и до раздражения насмешливо: — Ая-яй! Она застыла на полушаге, спина выпрямилась, палочка чуть опустилась. — Что? — Ты один пропустила. Гермиона обернулась ровно настолько, чтобы бросить на него убийственный взгляд: — Нет, не пропустила. Это была финальная печать — заметки Кингсли— — Устарели, — перебил он, подходя ближе с до бесконечности спокойной походкой. — Я же сказал тебе — кто-то усилил защиту после моих чар. Она уставилась на него, бровь дёрнулась от злости: — Ну так вперёд... Он взмахнул палочкой в сторону ворот. Тонкая рябь зелёного света прошла по железу — едва видимая глазу. Воздух зашипел, когда последняя защита растаяла и исчезла. — Пожалуйста, — бросил он через плечо, даже не удостоив её взглядом, когда шагнул через теперь уже свободный порог. Гермиона пробормотала ругательство себе под нос и шагнула следом, челюсть сжата до боли. Поместье возвышалось впереди — треснувшее, жестокое, мертвое на фоне лесной кромки. Ветер поднялся, едва они пересекли двор, и тишина потяжелела, будто сама земля затаила дыхание. Деревья не шевелились. Листва не шелестела. Даже воздух, казалось, боялся дышать. План был прост: держаться вместе, разделиться у входа, встретиться снова в ротонде. Гермиона шагнула, чтобы догнать его, но Малфой вдруг резко свернул влево: — План изменился, — бросил он через плечо, голос низкий и резкий. — Ты иди направо, встретимся в ротонде. — Подожди, что — она протянула руку, чтобы остановить его, но он исчез за заросшей изгородью. Гермиона застыла, уставившись ему вслед с неверием. Они должны были войти вместе. Пальцы сильнее сжали палочку. Каждая часть её требовала крикнуть ему вслед, потребовать объяснений, потащить его обратно. Но время уже шло, и колебаться было роскошью, на которую она не имела права. Сжав зубы, она развернулась к южной стене, где ещё уцелела дверь для прислуги. Она пробормотала заклинание отпирания и юркнула внутрь. Коридор поглотил её целиком. Температура упала мгновенно. Камень сжимал с обеих сторон, узкий, влажный, а запах ударил первым — старый пепел, гниль и что-то металлическое, что застряло в горле. Пыль висела в воздухе, плотная, как память, душная и вязкая. Она подняла палочку и прошептала: — Люмос. Свет мигнул раз, слабый и дрожащий, словно не хотел светить здесь, но потом закрепился, разлив бледное голубое свечение по коридору. Тени нехотя попятились, цепляясь за стены, как пятна. Она двинулась вперёд — медленно, намеренно. Благодаря заклинанию на сапогах шаги не издавали ни звука, но ей всё равно казалось, что каждый шаг гремит внутри костей. Коридор вывел к двери, что вела внутрь особняка. Внутри стены были увешаны выцветшими портретами, лица на них давно исцарапаны или исказились от времени. Паутина натянулась между канделябрами, словно сам особняк пытался связать своих призраков в кокон. Она прошла мимо арочного проёма, где на длинном столе всё ещё был разложен сервиз, наполовину укрытый простынями — как покойники. В другом углу покоился разбитый рояль, клавиши рассыпались, как выбитые зубы. Всё здесь казалось брошенным на полпути. Её свет скользнул по лестнице, что вела вверх, в кромешную тьму, но она не подняла головы. Вместо этого она пошла глубже — туда, где стены сжимались плотнее, где память о голосе Беллатрисы поднималась в горле горькой волной — сладкий, жестокий, отголосок времени, которое она закопала так глубоко, что надеялась: оно больше не сможет вырваться наружу. Один коридор переходил в другой, превращаясь в дезориентирующий лабиринт облицованных панелей и пыли. Казалось, поместье менялось вокруг неё — или, может быть, это был лишь шум в её голове, эхо смеха Беллатрисы: резкого и пронзительного, как стекло, проведённое по кости. Гермиона заставила воспоминания замолчать. Она изучила карту. Она хорошо представляла, где должна быть ротонда. Нужно было просто сосредоточиться. На втором повороте она почувствовала это — внезапное давление в воздухе, словно невидимые пальцы сжали ей горло. Она резко остановилась, сердце застучало. Рука сжала палочку сама собой, и она прошептала заклинание обнаружения. Магия зацвела на кончике палочки, как дым, затем вспыхнула красным прямо перед ней. Оберег. Она пробормотала встречное заклинание себе под нос и взломала оберег, словно треснувшее ребро. Он дрогнул под её магией, сопротивляясь чуть дольше, чем хотелось бы, а потом сдался. Она скользнула мимо его останков без колебаний, воздух за её спиной зазвенел эхом его распада. Она была близко. Она не знала, откуда это чувство, но ощущала его — как будто что-то тянуло за нить её магии, якорь, держащий её за грудную клетку. В конце коридора она нашла его. Тихая гостиная, нетронутая пылью, что покрывала остальное поместье. Она шагнула внутрь осторожно. Шторы были плотно задернуты, комната выглядела так, будто кто-то покинул её всего несколько часов назад. Книги стопкой на столе. Нетронутая чашка чая на столике сбоку. Её взгляд скользнул к дальней стене — высокий книжный шкаф. Она подняла палочку. — Алохомора. Шкаф не открылся сразу. Но как только заклинание ударило по нему, по раме пробежал золотой свет, выдавая фальшивую стену за тем, чем она была. С тихим механическим щелчком шкаф сдвинулся в сторону, открывая проход. За ним была ротонда. Магия накатила первой — это было похоже на шаг в воспоминание, утопающее дежавю. Такое, что тянет назад, даже когда ноги остаются на месте. Комната была круглой и без окон, отрезана от мира, словно слишком глубоко зарытый секрет. Стены были задрапированы чёрным бархатом, плотным и без швов — таким, что поглощал звук и глотал свет. И всё же он мерцал, как ночное небо перед бурей, колышась невидимым пульсом. Дыхание Гермионы вырвалось белым облаком, когда она шагнула вперёд, держа палочку поднятой, но руку слегка трясло. В центре комнаты стояло зеркало. Оно было выше, чем она ожидала — почти восемь футов — с серебряной рамой, словно вырезанной из инея и кости. По краям шли замысловатые руны: часть она узнавала, но большинство — нет. Её отражение колыхалось внутри, размытое и водянистое, как будто оно не было полностью к ней привязано. Словно оно пыталось вырваться. Она подошла ближе. Отражение тоже, но с запозданием. На долю секунды позже неё — ровно настолько, чтобы это можно было заметить и чтобы это встревожило. Стекло задрожало, совсем не как стекло — скорее, как поверхность воды, нарушенная невидимой рукой. Малфой был прав. Это было зеркало — но не простое зеркало. Её голос вырвался почти беззвучным шёпотом: — Что ты такое? Она сделала шаг вперёд, дыхание сбилось, взгляд неотрывно прикован к колышущемуся изображению в стекле. Пальцы поднялись, дрожащие и колеблющиеся, но влекомые чем-то глубже простого любопытства. Магнитная сила шептала: «Ещё ближе». Её рука подалась вперёд, кончики пальцев замерли в миллиметре от поверхности. — Не трогай! — рявкнул голос за её спиной, резкий и властный. Гермиона вздрогнула, сердце подскочило к горлу, и она резко обернулась. — Мерлин, Малфой! Он стоял в дверном проёме, палочка уже поднята, лицо побелело от тревоги, глаза распахнуты — не от раздражения, а от настоящего страха. Но было уже поздно. В пол-оборота её пятка соскользнула по неровному камню. Она дёрнулась и отшатнулась всего на шаг — но этого хватило. Плечо ударилось о поверхность зеркала. Оно оказалось не твёрдым. В тот миг, как её кожа коснулась стекла, оно поддалось, как вода, и тут же сомкнулось вокруг неё, будто рука. Гермиона ахнула. Зеркало распахнулось и втянуло её внутрь, сила была мгновенной. Не осталось времени ни закричать, ни подумать. Это было похоже на то, как если бы её утащили под поверхность Чёрного озера — холодно и душно, её тело одновременно невесомое и тяжелое. Магия облепила её, как шёлк и сталь, обвилась вокруг рёбер, утягивая глубже во мрак. Кто-то крикнул её имя, но оно уже тонуло где-то далеко. Последнее, что она увидела — его лицо, прорванное паникой под холодной маской, прежде чем зеркало проглотило её целиком, и мир потух. Пол исчез, а бархатные стены разорвались, превратившись в небо. Лёгкие сжались под этим грузом — нечто похожее на аппарирование, но медленнее и куда более душное. Палочка всё ещё была в её руке — она вцепилась в неё крепче, хотя не видела её. Вообще ничего не видела в этой кромешной темноте. Потом тьма медленно расступилась. Контуры проступили из мрака. Коридор, странно знакомый. Она моргнула раз, другой — и мир выкристаллизовался вокруг неё. Коридор Большого Зала. Но это было не то видение, которое она знала. Воздух был тяжёлым от запаха крови и пепла. Дым лениво клубился под потолочными балками, там, где когда-то танцевало зачарованное небо, а теперь зияла рваная дыра, сквозь которую лилась настоящая ночная темнота, залитая красным заревом далёкого пламени. Знамёна четырёх факультетов висели в лохмотьях, их цвета потускнели от копоти и огня. Обломки усеивали каменный пол, выжженный до чёрного там, где заклинания рвали камень. Стены были покрыты следами ожогов, проклятия врезались в саму их кость. Это был Большой Зал — но не тот, что она помнила. И не тот, каким он должен быть. Она шагнула вперёд, сердце стучало так громко, что заглушало хриплое дыхание, её ботинки тихо хрустели по обломкам камня. Не было слышно ничего, кроме тихого потрескивания огня и редкого стона чего-то далёкого, что рушилось под собственным весом. Эта тишина была не миром — она была горем, сырым, вязким, цепляющимся за горло. В самом конце зала, у треснувших ступеней, где когда-то возвышался стол преподавателей, стоял на коленях парень возле чьего-то тела. Её дыхание оборвалось. Сутулая спина, растрепанные чёрные волосы, которые не укротить ни огню, ни войне. Гарри. Нет. Он стоял на коленях, застыв, его рука лежала на груди того, кто был рядом, будто он хотел заставить её подняться снова — но этого не происходило. Её ноги двинулись раньше, чем успел сработать мозг — шаг, ещё шаг — а потом она уже бежала к нему, но это походило на медленный сон. Гарри не обернулся. Но она видела, как дрожат его руки, когда он тянется к недвижимому телу перед собой. Волосы слишком рыжие, тело слишком неподвижное. Кровь пропитала свитер спереди, впиталась с какой-то жестокой окончательностью. Его палочка лежала в нескольких дюймах от вытянутой руки. Это был Рон. Обожжённый. Лицо почти неузнаваемо под обугленной кожей и запёкшейся кровью. Гермиона остановилась и отшатнулась, споткнулась о камень и рухнула на спину. Этого не может быть, не может, повторяла она про себя. Зеркало подсовывало ей ложь, видения, вырванные из худших кошмаров, искривлённые и заострённые. Её рука взлетела, чтобы произнести заклинание, но рот не слушался — слова застряли в горле. Сцена сменилась резко — и вот она уже в коттедже Ракушка. Она стояла снаружи, глядя внутрь через стекло. Внутри она увидела себя — счастливую, улыбающуюся, в свитере, который связала для неё Молли. В камине тихо потрескивал огонь. Рон смеялся. Луна свернулась калачиком в кресле. Тот самый покой, о котором она так мечтала. Тот, что никогда не придёт. Она прижала ладонь к стеклу. И внутри другая Гермиона подняла глаза, их взгляды встретились, она нахмурилась — и вдруг весь дом полыхнул огнём, и все они горели. Гермиона закричала, забила кулаками по стеклу, пытаясь его разбить — но оно не поддавалось. Колени врезались в пол ещё до того, как она поняла, что падает, и мир снова закрутился. На этот раз он выплюнул её туда, куда она поклялась никогда больше не возвращаться. Мэнор. Каменный пол, холодный и влажный под голыми ногами. Крики. Её крики. Малфой в углу — застывший, мертвенно-бледный, не говорит, просто смотрит. Горло Гермионы сжалось, подступила тошнота. И тогда — кто-то или что-то схватило её за руку и резко дёрнуло назад. Она дёрнулась, обернулась и рухнула прямо в руки Малфоя. — Грейнджер! — рявкнул Малфой, его голос прорезал иллюзию, как лезвие. — Очнись! Она вздрогнула, моргая быстро, глядя на него снизу вверх — Мэнор растаял пятном теней и солёного привкуса слёз. Её рука с палочкой дрожала так сильно, что пальцы стучали друг о друга. Он стоял на коленях рядом, почти лицом к лицу, его дыхание сбивалось так же, как её, руки обвивали её плечи, будто он пытался вытряхнуть её обратно в реальность. — Малфой? — прохрипела она сквозь всхлипы, голос царапал горло, как битое стекло. — Я же сказал не трогать, — бросил он резко, но привычного яда в голосе не было — только усталость. Она тряхнула головой, будто могла вытряхнуть из памяти всё, что увидела. — Что... что это было? Я видела... — Дыхание сбилось, и она обмякла вперёд, не успев опомниться, рыдая прямо у него на груди. — Мерлин, они все горели. Его руки не обняли её сразу. Но он и не оттолкнул. Его дыхание шло прерывисто у неё над головой, а когда он заговорил, голос был низким. — Оно показывает то, чего ты боишься больше всего, — тихо выдохнул Малфой. — И если позволишь, оно разорвёт тебя изнутри. Страх за страхом. Слой за слоем. Она вцепилась в его пальто, пальцы сжались в ткани так, словно она пыталась зацепиться за что-то настоящее. Её ноги подогнулись, но он успел — наконец — одна рука обвилась вокруг её талии, другая уперлась в плечо, поддерживая, пока он рывком поднимал её с пола, сдавленно выдохнув от усилия и боли. Он выпрямился, подтягивая её вместе с собой. Она всё ещё дрожала, её рыдания стихли, но были всё такими же глубокими и рваными, словно вырванными из самого нутра. Она невольно прислонилась к нему, лбом уткнувшись в его плечо. Он был тёплым. Неподвижным. Слишком неподвижным. Зеркало возвышалось позади них, молчаливое, серебристое, следящее, словно бог-наблюдатель. — Что оно тебе показало? — прошептала она, голос тонкий, как лист бумаги, и чуть приподняла голову, чтобы встретиться с его взглядом. Тот был непроницаем — сланцевый, грозовой. Малфой не ответил. Он отстранился от неё молча, и потеря контакта была такой внезапной, что она качнулась. Его лицо снова закрылось, стены внутри него поднялись так стремительно, что она почти усомнилась — не вообразила ли ту мимолётную мягкость. Он отвернулся и двинулся к зеркалу, держа в руке палочку. И Гермиона поняла без слов, что бы оно ему ни показало — он не собирался об этом говорить. Внезапно воздух дрогнул. Гермиона почувствовала это на долю секунды позже. Магия — острая, чужая — разрезала ротонду, треснув, словно молния. Они развернулись, палочки вскинулись. Проклятие врезалось в пол рядом с ней, расплескавшись расплавленным красным светом и прожгло камень жаром. Её щит поднялся в тот же миг, но вслед за первым заклятием полетел зелёный луч. Она рухнула на пол и перекатилась. — Мы тут не одни! Из почерневшего входа вышли две фигуры в тёмных мантиях и масках Пожирателей Смерти. Один что-то зарычал, но она не расслышала — в голове гулко шумела кровь. Малфой выстрелил проклятием без колебаний — оно ударило одному в грудь, и тот разлетелся на куски. Гермиона подняла палочку на второго и выкрикнула: — Экспульсо! — взрыв отбросил нападавшего, попав ему в ногу. Но третий уже сократил расстояние до Малфоя, взмахивая палочкой в смертельной дуге. — Малфой! Он обернулся как раз вовремя. Зеркало за их спинами пульсировало — голодное, ждущее. Гермиона снова подняла палочку — слишком быстро, слишком высоко, слишком близко — и её заклятие задело Малфоя по рёбрам. Он закричал — резкий, гортанный звук — и упал на одно колено, зажав бок рукой. — Чёрт возьми! Прости, я не хотела — — начала она, рванув к нему. — Заткнись к чёрту! — прошипел он сквозь стиснутые зубы и защитные заклинания, глаза метнулись между ней и Пожирателем Смерти. — Смотри, куда, блядь, целишься! Отвечать времени не было. Второй Пожиратель Смерти поднялся снова, заклинания полетели. Гермиона пригнулась, отбила удар и снова обернулась к Малфою, который, несмотря на кровь, поднялся и колдовал быстрее всех, кого она когда-либо видела. Внезапно зеркало рвануло, магия разлилась волной, искривляя воздух. Пожиратели Смерти замерли, а комната вспыхнула ослепительным светом — и тут же провалилась в черноту. Вспышка цвета, памяти, звука — всё разом. Гермиона пошатнулась, разум захлестнул хаос. Мир снова собрался вокруг неё. Она стояла в особняке Малфоя, снова кричала. Только теперь — это он лежал на полу, корчась и истекая кровью. А в её руке был нож. Она прижимала его, врезаясь лезвием, вырезая Тёмную Метку на его коже. — Нет, нет, нет, это не по-настоящему! — она выронила нож и отпрянула, сердце колотилось в горле. Стены дрогнули, и вдруг Малфой появился в углу — больше не раненный, а наблюдающий, указывающий на неё пальцем и смеющийся. Гермиона вздрогнула — и сцена снова сменилась. Хогвартс, в огне. Тела во дворе. Гарри, лежащий неподвижно под Ревущей Ивой. — Прекрати, — прошептала она. — Прекрати…! Вдруг Гермиона оказалась в новом кошмаре — в гостиной, которую она не узнала. Малфой стоял на коленях. Рядом с ним — его мать, её руки лежали у него на плечах, будто якоря, придавливающие к полу. — Ты подвёл нас, — прошептала она. — Ты подвёл его. Сзади раздался смех Беллатрисы, и пламя вспыхнуло в стенах гостиной. Дым закручивался вокруг них. Он поднял взгляд и посмотрел прямо на неё. Всё было неправильно, вывернуто наизнанку. Зеркало переплело их кошмары, смешав их в одно целое. Гермиона сорвалась первой. Боль в плече вспыхнула, и она зацепилась за неё, как за якорь. Я истекаю кровью. Я настоящая. Мне нужно выбраться. Она вонзила ногти в раненую руку, вцепилась в собственную боль, и внезапно магия заискрилась на кончиках пальцев. — Малфой! — крикнула она, не зная, слышит ли он её. — Вставай! Нам нужно выбираться! — Я не могу… — прохрипел он, всё ещё на полу, придавленный рукой матери. — Можешь! — Она рванулась вперёд и схватила его за руку. Его пальцы сжали её так сильно, что побелели костяшки. Она зажмурилась и потянула. Магия рванула между ними — хаотичная, дикая, слишком сильная — но связала их. Зеркало взвизгнуло. Беззвучный, пронизывающий крик, дрогнувший в костях, и пол раскололся. Стены сомкнулись внутрь, потолок треснул. Пыль и щепки посыпались сверху. Гермиона распахнула глаза — ротонда. Они снова были там. Пожирателей Смерти не было — разбежались или погибли где-то. Зеркало — треснувшее, но всё ещё пульсирующее — стояло на месте. Оно было крестражем, иначе быть не могло. — Мы не можем его уничтожить, — прохрипел Малфой рядом, отрывая руку от её ладони и прижимая к окровавленному боку. — Оно связано кровавой магией. Гермиона попыталась выровнять дыхание, прежде чем заговорить: — Это не важно. Нам нужно убираться отсюда. Пол под ногами задрожал. Поместье реагировало — будто просыпалось или, может быть, умирало. — Защитные чары рушатся под всей этой тёмной магией, — рявкнул Малфой. — Пошли! — она вскочила и развернулась, чтобы бежать. Он замешкался, но поднялся и пошёл за ней, стараясь держаться за здоровый бок. Она это увидела, увидела, как он спотыкался и прихрамывал. Он не выберется, если замедлится. Она развернулась. — Не смей — рявкнул он. — Заткнись, — прошипела она и подхватила его руку, закидывая себе на плечо. — Я не собираюсь тащить ещё один труп на своей совести. Вместе они, пошатываясь, выбрались из комнаты и прошли через все поместье. Они не остановились, пока лес не поглотил их — и ни разу не обернулись.

***

Дождь снова начался — мелкий и ровный, оседая на их плечах, пока они пробирались по узкой тропинке к хижине. К тому моменту, как они добрались до двери, одежда Гермионы промокла насквозь. При каждом шаге плечо пульсировало тупой болью, но это было ничто по сравнению с глухой, стучащей болью, что прочно обосновалась за глазами. Дверь захлопнулась за ними с такой силой, что гул прокатился по деревянным стенам, словно сам дом вздрогнул. Гермиона стянула с себя пальто дрожащими руками и швырнула его на диван. Вода стекала с её рукавов и волос, оставляя тёмные следы на полу. Она повернулась к нему, глаза распахнуты от вины. — Мерлин, Малфой. Прости меня, — сказала она, голос дрожал так же, как и её тело. Она вся мелко дрожала от холода, но в её лице было что-то ещё — стыд, который резал куда глубже холода. Малфой сначала не ответил. Он снял своё пальто гораздо осторожнее, каждое движение было жёстким, выверенным. Когда он стянул мокрую ткань с плеча, то поморщился. Следом пошла рубашка — она липла к коже и была пропитана кровью. Порез, что она ему нанесла — случайно, но жестоко — тянулся по боку рваной линией. Рана была вздувшейся и покрасневшей, края уже начинали наливаться синяком. Гермиона уставилась на неё, в ужасе. Порез прорезал ткань и кожу до самой мышцы — свежий, агрессивный. Она шагнула к нему, даже не успев передумать. — Сядь. Позволь мне… просто сядь, пожалуйста. Она замерла, взгляд зацепился — не за рану, которую она нанесла, а за всё остальное. Остальное его тело было картой разрушений. Шрамы пересекали его кожу жестоким, невысказанным языком. Одни были тонкие и почти поблекшие, едва заметные. Другие — грубее, толще, словно их вырвало из плоти что-то дикое. Один длинный шрам шёл от рёбер к грудине — ровный, но глубокий. Другой пересекал бок неровной линией. Ожоги пятнами лежали на торсе — магия, тёмная, скорее всего та, что въедается под кожу и не заживает по-настоящему. Проклятия, наказания, битвы — его тело хранило каждое из них. Гермиона почувствовала, как горло сжалось. Она не ожидала этого. Не от него. Она сглотнула и резко отвернулась, направившись на кухню, где у стены стояла аптечка. Но едва она достигла порога, звук остановил её как вкопанную. Смех. Тихий, резкий и лишённый веселья. Она обернулась, сморщив лоб от непонимания, и посмотрела на него. Драко стоял там, кровь всё ещё сочилась из пореза на боку, а выражение лица исказилось чем-то горьким. Издавшийся из него звук не был смехом в привычном смысле — это была насмешка, направленная то ли на себя, то ли на неё, она не могла сразу понять. — Я знал, что это была ошибка, — сказал он ровным голосом, но с ядом в каждом слове. Его взгляд, встретившись с её, не смягчился. Наоборот — стал ещё холоднее. Воздух между ними натянулся, хрупкая нить временного перемирия рвалась с каждой секундой. Гермиона моргнула, застыв в проёме двери. За её спиной дождь тихо стучал по оконным стёклам — единственный звук, заполняющий паузу после его слов. — Что? — спросила она, хотя прекрасно его услышала. Голос был тихим, но взгляд стал острым. — Я колебался, — повторил он, медленнее теперь. — Снова и снова. Стоит ли вообще соглашаться на это задание, зная, что мне дадут кого-то вроде тебя. И идиотская часть меня правда думала— он горько хохотнул, —думала, что ты справишься. Её челюсть напряглась. — Кого-то вроде меня? — переспросила она. Он не отступил. — Ты безрассудна, слишком эмоциональна и рассеяна. Ты позволяешь своим чувствам затмевать рассудок. Ты не думаешь как солдат! — Знаешь, что мне нужно? — сказал он, роняя на пол изодранную рубашку. — Мне нужен напарник, который не наложит на меня заклятие посреди дуэли. Она шагнула к нему. — А ты думаешь, что ты лучше? — выплюнула она, голос невольно повысился. — Думаешь, все эти шрамы дают тебе особое право указывать, как себя вести под огнём? Ты никогда не совершал ошибок, Малфой? Он смотрел на неё, не двигаясь. Дождь чертил бледные линии по стеклу за его спиной, но его взгляд не дрогнул ни на миг. — Я наделал их предостаточно, — сказал он наконец, ровно и жёстко. — Я допускал ошибки, из-за которых люди умирали. Ошибки, которые я вижу каждый раз, когда закрываю глаза. Но я извлёк из них уроки. Я не позволил им ослепить меня. Я не прихожу на задание и не режу напарника, потому что паникую, как первокурсник. Челюсть Гермионы напряглась. — Это была не паника, это был рефлекс. — О, прекрасно, — протянул он ядовито, и сарказм резанул, как второе заклятие. — Ты едва не распорола меня по рефлексу. Намного легче от этого, правда. Она шагнула ближе, глаза пылали. — Ты не предупредил меня о внутренних защитных чарах в поместье. Ты сам нарушил наш план. Ты даже не сказал мне, что это за зеркало, хотя всё это время знал! — Я сказал тебе не трогать его. — Ты не объяснил почему! — рявкнула она. — Ты хочешь, чтобы я тебе доверяла, но не даёшь мне ни единой причины. Ничего не даёшь! Он оказался перед ней за миг. Его рука врезалась ей в грудь, сжав ткань её рубашки в кулак, и вдавила её в стену так сильно, что у неё перехватило дыхание. Позвоночник стукнулся о деревянный каркас стены, полки сбоку дрогнули, и что-то упало на пол с хрустом. Она почти не слышала, сердце стучало слишком громко. Малфой наклонился близко, дыхание резкое, рваное. Голос опустился до низкого, угрожающего шёпота. — Ты не за объяснениями здесь, Грейнджер. Ты здесь, чтобы закончить работу. Его лицо было в считанных дюймах от её, его тело прижимало её к стене, излучая ярость, едва сдерживаемую. Одна рука всё ещё сжимала её рубашку, удерживая на месте, вторая сжимала палочку у его бедра — не направленную на неё, ещё нет. Но ему и не нужно было направлять её, чтобы дать почувствовать угрозу, гулкую, как проклятие, готовое сорваться с губ. Челюсть Гермионы напряглась, когда она вскинула на него взгляд. Шея ныла от угла, под которым ей приходилось задирать голову, но она не отвела глаз, не дрогнула — и от этого становилось только хуже. — Ты сделала это нарочно? — спросил он тихо, но голос резал, как лезвие. — М-м? Хотела прикончить меня и свалить всё на задание? — Что?!» — этот вопрос взорвался между ними жаром — жарче, чем его дыхание, жарче, чем кровь, всё ещё стекавшая по его боку. Его глаза бегали по её лицу, выискивая в дрожи губ или во взгляде хоть намёк на вину. Но Гермиона не моргнула. — Ты правда так обо мне думаешь? — прошептала она, голос дрожал теперь от ярости. — ...думаешь, я опущусь до такого? Его кулак сжался сильнее в её рубашке. — Я думаю, я не знаю, на что ты способна. Что-то горячее резануло ей за глазами. — Я спасла тебе жизнь! — пульс колотился в горле, каждый нерв горел. Он холодно рассмеялся. — Салазар, ты просто бредишь. Ты бы и простую Аваду не смогла на цель навести, даже если бы твоя жизнь от этого зависела. Она толкнула его — резко, сильно. Не настолько, чтобы сбить его с ног, но хватило, чтобы ослабить его хватку. Её руки поднялись, сжались в кулаки и врезались ему в грудь, задевая старые шрамы, кровь, тёплый ритм под ребрами — ритм того, кто не дёрнулся, даже когда в него попала её случайная вспышка. — Ты думаешь, это делает меня слабой? — прошипела она. — Что я не убиваю, пока это не необходимо? Ты думаешь, ты лучше меня, потому что у тебя не дрогнет рука? — Я лучше тебя, — процедил он, низко, жестоко, — потому что я не пускаю людей под смерть, прикрываясь тем, что у меня ещё осталось место для милосердия. Его слова ударили сильнее, чем его хватка. Сердце Гермионы колотилось так сильно, что, казалось, разорвёт грудную клетку. Спина прижималась к стене, дыхание рвалось короткими глотками под его яростью, под его близостью. Её палочка валялась на полу там, где оказалась, когда он прижал её. Руки были пусты, позвоночник натянут, болел, но она не отвела взгляд, не отступила. — Я не убиваю, — сказала она. — Вот именно это, блядь, проблема, понимаешь?! — рявкнул он, и его кулак сжался ещё крепче в ткани её рубашки. Материя натянулась снова, собравшись под её горлом. Она чувствовала, как от него пышет жаром — его грудь тяжело вздымалась и опадала с каждым словом, мышцы на руках были натянуты так, что она почти слышала, как эта натяжка звенит в костях. Она моргнула, застигнутая врасплох ядом в его голосе. — У тебя сегодня было минимум три шанса, — выплюнул он. — Ты могла убрать их всех быстро. Но ты держалась за свои принципы — и один из них чуть меня за собой не утянул. Дыхание застряло в горле. Стыд вспыхнул — горячий, оборонительный. — Я не такая, как ты, — прошипела она, дёрнувшись, пытаясь вырваться. Её руки вцепились в его запястья, толкнули — но он не двинулся ни на дюйм. Она добавила сквозь зубы: —Я не захожу в комнаты с проклятьем на кончике палочки. Я не убиваю, пока это не единственный выход. — Ты так и не поняла, да?! — рявкнул Драко, его голос треснул, как плеть в узком пространстве между ними. — Это тебе не Хогвартс больше. Это не ёбаная тренировка, Грейнджер. Ты замешкаешься — и кто-то умрёт. Его слова врезались, как камни в кость, и Гермиона пошатнулась под их тяжестью, но не отступила, её грудь быстро вздымалась и опадала. — Всегда есть выбор! — выкрикнула она в ответ, голос сорвался, соревнуясь с его яростью. — Я выживала без убийств! Я переигрывала, обходила, переживала— —И сколько ещё времени пройдёт, пока твоя долбанная жертвенная натура не угробит кого-то ещё?! — перебил он, шагнув вперёд, лицо его залилось злостью, глаза полыхали. — Что, тебе нужно, чтобы ещё кто-то из твоих друзей сдох, чтобы ты, блядь, проснулась?! Её рот приоткрылся, но слова застряли. Драко дышал тяжело, плечи напряглись так, словно он из последних сил сдерживался, чтобы не разбить что-то. — Ты всё ещё думаешь, что это какая-то война, через которую можно протащить свои морали? — прошипел он. — Это — выживание. И выживанию плевать на твои идеалы. — Идеализм — это всё, что у нас осталось, — сказала Гермиона, теперь тише, но не менее яростно. — Если мы потеряем и его — мы ничем не будем лучше их. — Голос дрогнул, и она моргнула, прогоняя жгучие слёзы, отказываясь дать ему удовольствие видеть, как она ломается. — Я знаю, что я не такая, как ты, — добавила она, голос дрожал от усталости, ярости и горечи за годы сдержанных слов. — Я знаю, что я не достаточно быстрая, не достаточно жестокая или чертовски мёртвая внутри, чтобы убивать так, будто это ничего не стоит — но не смей стоять здесь и говорить, что я настолько тупая, чтобы дать своим друзьям умереть. Не смей. Взгляд Малфоя потемнел ещё сильнее, его тело почти прижалось к её, и жар, исходящий от него, стал невыносимым. Ярость в его лице размывалась чем-то ещё, чем-то наполовину узнаваемым и опасным в своей тишине. — Ты правда думаешь, что твои умненькие контрзаклятия что-то значат, — выдохнул он и поднял палочку, — когда палочка уже у твоего горла? У неё похолодело внутри. Он наклонился ближе, его зрачки расширились, губы приоткрылись. — Может, в следующий раз, — прошептал он, — ты выкрутишься от Авады, да? Руки Гермионы дрожали на его запястьях. Вся она дрожала. Ей хотелось заорать. Хотелось оттолкнуть его и влепить по его самодовольному лицу. Но его тело стояло стеной, и его голос — этот голос — проникал под кожу. — Мозги ничего не стоят, если ты уже мертва, — продолжил он, зверски тихо. — Или это предел твоего ума? Слишком тупая, чтобы защититься, когда это действительно важно? Этого было достаточно. Что-то внутри неё хрустнуло. — Ты хочешь ненавидеть меня за то, что я не убила? — выдохнула она, голос срывался и едва шёл шёпотом. — За то, что я совершила ошибку? Отлично, ненавидь. Но не смей — никогда не смей — ставить под вопрос, зачем я дерусь. Он не ответил. Не моргнул. Просто смотрел на неё сверху вниз с такой ненавистью, что она всерьёз подумала, что он сейчас её оглушит. — Отпусти. Меня. Малфой. Он держал её ещё одно дыхание. Его взгляд скользил по её лицу. Секунда. Другая. И только потом его пальцы медленно разжались, как будто он не был готов её отпустить, как будто мог ещё пожалеть об этом. Она не двинулась с места, пока он не отступил. Не выдохнула, пока он не схватил свою палочку и не направился в свою комнату, захлопнув дверь с такой силой, что весь дом вздрогнул.

***

ВОЕННЫЙ ЖУРНАЛ — ЗАПИСЬ 299 Дата: 29 августа, Второй год Местоположение: Северное укрытие — Хижина 17 Записала: Г. Грейнджер Привет, Гарри, Ты помнишь звук, который издал замок, когда пали его защитные чары? Не крики, что были потом — только этот первый звук. Момент, когда стены перестали держать. Я часто думаю об этом звуке и о том, что пришло сразу за ним. О тишине места, которое вдруг поняло, что больше не может защитить тех, кто внутри. Я чувствую себя так сейчас… словно я перестала надеяться на будущее. Он сказал, что из-за меня мои друзья погибнут, что я слаба, что я не солдат — и, может быть, он не ошибается. Я ни разу не применила убийственное проклятие. Я строила щиты, которые выдерживали пятерых нападающих. Я залечивала раны, которые должны были быть смертельными. Я разгадывала шифры, выслеживала проклятые предметы и бралась за задания, от которых все отказывались, потому что они не были связаны с полем боя или слишком близки к опасности. Но я так и не использовала убийственное проклятие, и часть меня теперь думает — может, именно поэтому мы проигрываем. Какая-то изломанная часть меня хочет верить, что я одна — причина нашего поражения. Я знаю, ты бы сказал мне перестать так думать, но я не могу. Я загнала себя так глубоко, что больше не вижу выхода к поверхности. Он не понимает — или не хочет понять. Для него война стёрла границы между правильным и неправильным, между добром и злом. Он смотрит на меня и видит слабость, потому что я до сих пор верю, что между ними всё ещё есть черта. Даже сейчас. Даже после всего. Но иногда, в моменты вроде того, когда я аппарировала прямо в поле боя и увидела все эти тела, я думаю: а вдруг этой черты больше нет ни для кого? Мне стоило бы лечь спать — мне нужен отдых. Мне стоило бы поесть или хотя бы попить воды. Но у меня выворачивает желудок при мысли о том, чтобы выйти из этой комнаты. Я перевязала рану и перебинтовала свою гордость, но боль не ушла. Мы не партнёры. Мы заключённые одной миссии. Связанные необходимостью. Общими врагами. И призраком прошлого, который мы оба отказываемся называть. Я не знаю, сколько ещё смогу так. Не знаю, стоит ли. Может, кто-то другой должен быть на моём месте. Но другая часть меня — та, что ещё держится — ей это нужно. Нужно продолжать, дойти до конца. Потому что если я остановлюсь сейчас — если оступлюсь сейчас — я не знаю, кто я буду, когда эта война закончится. Если она вообще закончится. Я скучаю по тебе. Всегда. — Г.Г.

***

Сейчас сентябрь. Она знала это по зачарованному календарю на кухне. Зима пришла раньше обычного — казалось, что и она была частью войны, что и она воевала с ними. На улице шёл снег, а воздух пах сырой древесиной, хвойными иголками и тёмной магией, забытой под мхом. Гермиона сидела на крыльце, на нижней ступени, укутанная в одеяло. В ладонях — кружка чая. На боку кружки шла тонкая трещина, та, что расползается паутинкой, если налить слишком горячее. Она её не починила. Некоторые вещи, подумала она, должны ломаться тихо. Их больше не вызывали. Ни приказов, ни писем. Ни отчётов о миссиях, запечатанных сургучом и принесённых в темноте людьми в капюшонах. Только дни, смятые друг в друга, как пергамент в чьём-то кармане. Она не знала, было ли это милостью или лишь отсрочкой неизбежного. Малфой не говорил с ней уже несколько дней. Они двигались вокруг друг друга, как призраки. Или ещё хуже — как выжившие, которые не знают, что делать с тишиной, когда костёр уже прогорел. Её плечо всё ещё ныло после нападения в лесу; в Св. Мунго она так и не пошла. Ей казалось, что эта боль — напоминание не позволять себе слишком много покоя. Но всё чаще она думала о той стене. О его руке, сжавшей её рубашку. О тяжести его тела, прижимавшего её к доскам. О том, как его голос упал вниз, будто вырвался из самой костной глубины чего-то давно сломанного. Она была не просто напугана — она боялась. По-настоящему. Глубоко. Не страха проклятий или смерти — страха быть увиденной такой, какой она не хотела быть. Без всего, что могло бы её прикрыть, кроме злости, для которой она не успела наточить лезвие. Ей было противно, что она позволила ему подойти так близко. Что он видел, как его слова разрезали её изнутри. Она сама увидела, что ярость в нём не была бессмысленной — она целилась прямо в её раны, даже те, о которых она сама не знала. Но он знал. Он видел. И прижимал к ним пальцы, пока не пошла кровь. Чай остыл в её ладонях. В лесу крикнула птица — коротко, один раз, резко. Хижина скрипнула за её спиной. Она не обернулась — она знала, что это он. Они оба распадались в этой тишине, как всегда после ссоры. Не криками, не проклятиями, не кровью — а этим медленным распадом двоих, которые слишком старательно держатся за целое в мире, где всё рано или поздно рвётся на части. Она поднесла кружку к губам и сделала глоток. Был сентябрь. Но писем всё ещё не пришло.