4. Я превратила эту комнату в могилу.

ВОЕННЫЙ ЖУРНАЛ — ЗАПИСЬ №294 Дата: 22 августа, Второй год Местоположение: Северное укрытие — Хижина №17 Записала: Г. Грейнджер Привет, Гарри. Стены скрипят. Это единственный способ понять, что снаружи мир ещё шевелится. Прошёл день, может, два — я потеряла счёт времени. Не покидала эту комнату с тех пор, как Кингсли и Макгонагалл исчезли за порогом, словно призраки. И не думаю, что выйду, пока не смирюсь с тем, что решила остаться. В камине горит огонь — я чувствую его тепло через стену, хотя это не я его зажгла. Вся хижина кажется тёплой, почти уютной — обман. Я не произнесла ни слова с тех пор, как они ушли. Кажется, я боюсь услышать собственный голос. Боюсь, как он прозвучит, если назвать его имя вслух. Сейчас, когда между нами больше нет палочки. Он в другой комнате. Я ощущаю его там — как занозу, которую так и не смогла вытащить. Я не знаю, чем он занят, и не хочу знать. Но я думаю об этом. Думаю, что он делает, когда остаётся один. Когда на него никто не смотрит. Разве это не ужасно? Что я вообще думаю о нём? Я знаю, мы должны наладить эту миссию, но я никак не могу заставить себя открыть дверь. Мне так хочется, чтобы ты был здесь, сказал, что делать. Он не постучал, и меня это вполне устраивает. Я всё время представляю, что бы ты сказал, если бы увидел меня такой — свернувшейся калачиком в чужой тишине. Война уже столько у меня отняла, Гарри. И всё же она находит, что ещё уничтожить. Словно не остановится, пока от меня не останется ничего, кроме обломков. Я превратила эту комнату в могилу. Может быть, я умру здесь. Напишу позже. Может быть. — Г.Г.

***

Гермиона сидела спиной к двери, подтянув колени к груди и свернувшись в позе эмбриона, которую она отточила за эти годы — как леса вокруг руин. Кровать всё ещё была заправлена; она к ней не притрагивалась. Простыни оставались натянутыми, нетронутыми с тех пор, как она аппарировала в хижину — с словами слишком острыми и истинами слишком окончательными. Палочка лежала рядом на полу, не для использования, а просто для компании. Всё остальное она отодвинула подальше, за пределы досягаемости. В комнате едва уловимо пахло дымом и хвоей, и где-то на границе этого запаха — им. Она ненавидела, как быстро он успел впитаться в дерево. Как не готова она была ко всему этому. С момента прибытия она ничего не ела — только трансфигурировала чашку и напилась воды. Она слышала его за дверью, где-то на кухне, представляла — роется в шкафах. Она не открывала дверь, чтобы проверить. Это казалось чертой; той, которую она ещё не готова была переступить. Горло саднило, даже после всей выпитой воды. Она решила, что это из-за крика — того, что сорвался два дня назад. Так громко она не кричала уже давно. Свет в комнате был мягким от наступающего вечера. Он просачивался сквозь занавески, как извинение. Ещё один день прошел, Гермиона. Она уронила лоб на колени и выдохнула — медленно, дрожа. Не должно быть так трудно.

***

Она видела во сне сломанные вещи. Расколотые палочки и осыпающиеся стены. Книги, разорванные по корешку, их страницы были пропитаны водой или кровью — она никогда не могла точно понять чем. Ей снилось заклятие, вспыхивающее в небе, имена, высеченные на камне, руки, тянущиеся к ней сквозь дым, только чтобы исчезнуть, когда она пыталась их схватить. Снились шаги, отзывавшиеся эхом, но так и не достигавшие её. Снился Рон, кричащий без остановки. Снилось, что ей снова двенадцать, и Гарри смеётся где-то вне поля зрения. Рон чуть впереди, машет ей рукой, зовёт за собой. Во сне они были целы, молоды, полны жизни. А потом — Палочка, нацеленная ей в горло, и голос, холодный как зима: Грейнджер. Она проснулась с удушливым вдохом, застрявшим в горле, и потянулась за палочкой на прикроватной тумбочке. Просто сон, — сказала она себе, вытирая пот со лба и возвращая палочку на место. Малфой за всё время не издал ни звука, кроме того, как рылся в чём-то — и именно это тревожило её больше всего. Угроза его молчания, и то, что это могло значить. Что он, возможно, что-то замышлял. Она вспомнила, каково это — отслеживать его шаги на карте Хогвартса. Как он, будучи старостой, мог превратить любой коридор в лезвие. Как она ненавидела его так сильно, что это почти походило на поклонение. Тогда в этом была ясность. Сейчас — ничего ясного. Теперь он был тенью по ту сторону двери, за которой она не могла уследить, а она была девушкой, которая пережила войну только для того, чтобы понять, что не знает, как жить после нее. Она упёрлась ладонями в кровать, пытаясь найти в этом опору. И тут — что-то. Едва слышный шорох. Перелистывание страницы. Она замерла. Он читал. Это не должно было задеть, но задело. То, как его, казалось, совсем ничего не трогает. Мир казался слишком тесным, когда он был так близко, будто их без разрешения сшили в один и тот же вдох. Она подумала, снится ли ему тоже, и если да — то не она ли в его снах направляет на него палочку.

***

Дверь заскрипела, когда открылась — не так, чтобы испугать, но ровно настолько, чтобы придать хижине некое тихое, одушевлённое присутствие. Комната, которую она оставила позади, словно выдохнула, когда она вышла, будто всё это время задерживала дыхание вместе с ней внутри. Воздух в коридоре оказался холоднее, чем следовало бы. Камин давно погас, а утро цеплялось за пол косыми лентами света, преломляясь сквозь окна и густо переливаясь пылью. Гермиона ступала легко, каждый шаг был осторожным, словно её вес мог потревожить что-то древнее в этих досках. Она не знала, который сейчас час — только то, что она была достаточно голодна, чтобы не задумываться, и достаточно отдохнувшей, чтобы не обращать внимания на взгляды Малфоя. Коридор тянулся в обе стороны — узкий, обшитый стареющей сосной. Стены когда-то были выкрашены в кремовый или, может быть, белый цвет, но годы и погода истерли их в нечто вроде бежевого. Длинная дорожка ковра смягчала её шаги, хотя в некоторых местах протёрлась до нитей, чуть цепляясь за пятки. Он шуршал по половицам при каждом движении, словно стараясь или предупредить её, или поприветствовать. В отличие от многих её прежних комнат в убежищах, эта была лучшей из всех. Тёплая от солнца, но всё ещё хранившая в углах прохладное дыхание ночи. Толстое одеяло было лоскутным — выцветшие цветочные узоры и землистые тона, смягчённые временем. Солнечный свет разливался по полу, зацепляясь за покрытую пылью вазу на комоде и за шторы, которые едва колыхались от сквозняка, просачивающегося сквозь приоткрытое окно. В углу лежала стопка дров, хотя камина там не было — может быть, раньше это было просто кладовое место. И всё же ей это место нравилось. Тихое, укромное, неожиданно безопасное. Дальше по коридору она дошла до самого сердца хижины. Кухни. Она была… домашняя, но не в натянутом смысле. В ней жили. По потолку шли деревянные балки — те самые, что скрипят, когда меняется температура. Столешницы были тёмные и гладкие от времени, шкафчики — разномастные, чёрная краска облупилась по углам, ручки слегка заржавели. Вдоль стен тянулись ряды полок, уставленные банками с сушёными травами, ингредиентами для зелий, старыми чайными коробками и стеклянными бутылками, которые ловили свет, словно витражи. На плите всё ещё стоял чайник, а у раковины сиротливо оставлена кружка. В воздухе держался какой-то землянистый запах — может, шалфей или розмарин, смешанный с дымком и чем-то тёплым, вроде яблок, оставленных слишком долго на солнце. Здесь не было стерильной чистоты, но царил порядок. Словно тот, кто всё это устроил, не возражал против беспорядка, если знал, где что лежит. Она задержалась там на миг, провела рукой по краю деревянной стойки. На полу виднелись следы — тёртые полосы, где табурет волокли туда-сюда много раз, а коврик под раковиной протёрся от многолетних следов мокрых ботинок. А потом, за кухней, раскрылась гостиная. Здесь было темнее: окна — выше, но занавешены плотными шторами, которые пропускали свет золотыми полосами. В центре стоял камин, вырезанный из тяжёлого камня. Кресла были старые, но выглядели удобными, а огромный ковёр расползался под широким низким столом, заваленным бумагами, картами и чем-то, похожим на набор для чистки палочек. Полка над камином была заставлена всякой всячиной — огарки свечей, сгоревшие почти до конца, часы, которые, похоже, не тикали, и пыльная рамка, положенная лицом вниз. В воздухе здесь стояла какая-то тяжесть. Не неприятная — скорее, пропитанная воспоминаниями. Будто комната помнила что-то. Гермиона замерла посреди комнаты, впитывая всё это. Всё вокруг было совсем не похоже на Рэйвенхолд или Камеру C. Никаких стерильных стен, тесных коридоров или зачарованных факелов с холодным голубым светом. Здесь было теплее. Дикое место. Оно не пыталось казаться чем-то другим — просто старая хижина на краю леса, полная призраков, недоделанной магии и людей, которые старались больше не быть чужими. Она выдохнула. Может быть, это и не худшее место, куда её отправили. Пока что. Она вернулась обратно на кухню, дерево пола холодило босые ступни, а тишину нарушал лишь скрип балок над головой. Её желудок предательски заурчал. Это было почти смешно — после всего этого, после сражений, инструктажей и груза очередной невыполнимой миссии — голод всё ещё требовал чего-то такого обыденного, как завтрак. Она открыла хлебницу и моргнула. Хлеб. Не черствый. Не заплесневелый. Свежий. На ощупь мягкий, даже тёплый, будто кто-то испёк его этим утром или знал, что она заглянет. В горле у неё подкатился тихий, глупый смешок. Она не видела настоящего хлеба уже несколько недель. Возле плиты, рядом с керамической банкой, она нашла невысокий горшочек с маслом — ещё золотистым, густым, без следов порчи. Рядом лежал небольшой свёрток в ткань. Она развернула его осторожно — сыр. Светлый, твёрдый, с едва уловимым резким запахом. Глаза её расширились от радости. Она прошептала: — Так вот как выглядит надежда? Её руки теперь двигались быстрее, уже не просто нащупывая — а выискивая с целью. Она распахнула дверцу холодильника, и на кожу хлынул холодный воздух. На верхней полке, между стеклянной банкой маринованной свёклы и бутылкой с каким-то безымянным тоником, лежала аккуратно завернутая в вощеную бумагу стопка ломтиков ветчины. — Ах ты ж, — выдохнула она победно. — Мерлин благослови того, кто был здесь до меня. Она собрала всё — сыр и ветчину — и выложила на разделочную доску. Её палочка на мгновение замерла над чугунной сковородой, прежде чем она пробормотала согревающее заклинание. Тихое потрескивание раздалось, когда она растопила кусочек масла — запах поднялся в воздух, мягкий, словно бальзам. Ей было всё равно, что это не вполне дозволено. Пусть мир рушится вокруг неё — ей нужно было всего лишь пять минут. Её руки двигались автоматически, когда она наполнила чайник — холодная вода лилась ровной струёй. Она поставила его на плиту, вспыхнула искра от её палочки, и пламя загорелось. Она снова повернулась к сэндвичу — сердце наконец успокаивалось, плечи начали отпускать. Вдруг за её спиной скрипнула половица. Этот звук пронзил тишину, как заклинание, сорвавшееся с губ, — и сердце тут же подскочило в горло. Он проснулся, и утро больше не принадлежало ей одной. Достаточно было одного изменения в воздухе, звука его шагов по полу — ритм, который не просил прощения за своё присутствие. Он двигался так, как будто был уверен, что на него обратят внимание, но ненавидел это. Гермиона выпрямилась, как струна — спина прямая, плечи напряжены, будто она готовилась к удару. Её взгляд был прикован к сэндвичу, что шипел на сковороде, словно одним только усилием воли она могла остаться на месте. Запах поджаривающегося масла и сыра наполнял маленькую кухню — тёплый, почти родной — но в этот момент не было ничего утешительного. Чайник вдруг засвистел — резко и внезапно. Она потянулась к нему автоматически, жадно цепляясь за любое действие, за любое движение — лишь бы отвлечься. Но он уже был там. Она застыла, когда его рука скользнула мимо её, намеренно, но без нажима, пальцы обхватили старую ручку чайника. Он налил воду с выводящей из себя спокойной неторопливостью в кружку, которую она только что приготовила для себя, пар поднялся между ними мягкими завитками. Его присутствие заполнило кухню, словно заклинание, наложенное слишком близко — невозможно было игнорировать. Рукава его рубашки всё ещё были закатаны, открывая длинные предплечья с едва заметными шрамами; движения чёткие, отточенные. Он не сказал ни слова. Не взглянул на неё, не дал объяснений. Просто двигался с той же раздражающе спокойной уверенностью, как будто пространство между ними принадлежало ему. Челюсть Гермионы напряглась. Она вдруг, глупо остро почувствовала всё — свои босые ступни на холодном полу, собственное дыхание, то, что он стоял так близко, что она могла уловить запах дыма на его одежде и что-то ещё, тонкое, прячущиеся под ним. Она глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться, прежде чем наконец повернуться к нему лицом. Её спина с грохотом ударилась о плиту, когда она поняла, насколько он близко. Тепло за спиной, резкий лязг металла — всё это выбило из неё дыхание. — Осторожнее, — сказал он, сузив глаза и потянувшись мимо неё, чтобы поставить чайник обратно и выключить пламя. Его голос был невыносимо спокойным, будто он не стоял сейчас привидением в её личном пространстве. — Мерлин, отойди уже, — резко сказала она, прижав ладонь к груди, чтобы унять бешеный стук сердца. Он поднял бровь, невозмутимый. — Это ты сама кидаешься на кухонную технику. Она злобно посмотрела на него. — Это ты тут крадешься, как дементор перед завтраком. Он ухмыльнулся, но не отступил. — И это вообще-то моё, — сказала она, тыкая пальцем в кружку, которую он подносил к губам, глядя на него так, что этой ярости хватило бы краску со стены счистить. Он замер посреди глотка, медленно приподняв бровь. — Что такое, Грейнджер? Родители не научили тебя делиться? Её глаза сузились. — Они научили меня не таскать то, что явно мне не принадлежит. Он сделал ещё глоток, нисколько не смущённый. — Правда? Жаль, что они не научили тебя подписывать свой завтрак. — Я не думала, что мне придётся писать своё имя на чайной кружке в собственной кухне. Она резко выдохнула и повернулась обратно к сковороде, перевернула сэндвич на тарелку, что стояла рядом. — Мерлин мне свидетель, надо было тебя прихлопнуть, пока была возможность. Гермиона нахмурилась и протиснулась мимо него, намеренно сильнее, чем нужно, плечом задела его руку так, что чай выплеснулся через край кружки и пролился ему на рубашку. Он шикнул, посмотрел на пятно, челюсть напряглась. — Как будто у тебя вообще хоть раз был шанс, стерва. — Сделай всем одолжение и отвали, ладно? — крикнула она через плечо, а дойдя до своей комнаты, с силой хлопнула дверью так, что весь коридор вздрогнул.

***

Она проснулась с бешено колотящимся сердцем. Без сна. Без кошмара. Только резкий, как удар током, момент падения — тот самый, что накатывает без предупреждения, когда тело выскальзывает из сна раньше, чем разум успевает за ним угнаться. Её пальцы вцепились в одеяло, дыхание сбилось, грудь быстро вздымалась и опадала, прежде чем хижина вокруг снова обрела чёткость. Если тут и было что-то похожее на безопасность, то хрупкое, взятое взаймы. Такой мир, который дёргается от любого прикосновения. Свет, пробивавшийся сквозь деревянные щели, был мягким, медово-золотым — таким, каким раннее утро иногда извинялось за всё остальное. Он ложился на пол медленными полосами, колеблясь вместе с ветром снаружи, превращая каждую пылинку в подвешенное в воздухе мерцание. Казалось, всё замерло, почти священно. Такой тихий рассвет был у неё когда-то в детской комнате — до того, как война выжгла из неё так много. На одно, может быть два сердцебиения, эта хижина выглядела так, будто принадлежала другому миру. Месту, нетронутому ожогами и предательствами, всполохами заклинаний и тяжестью чужих ожиданий. Месту, которое можно было бы назвать домом, если бы у неё была роскошь назвать его так. Но иллюзия не продержалась бы долго. Она никогда не держалась. Она села медленно, поморщившись, когда спина отозвалась болью. Матрас был тонкий, рама — жесткая, и тело напомнило ей, что отдых ещё не значит восстановление. После короткого душа и чистки зубов над потёртым зеркалом над раковиной она решилась снова выйти в остальную часть хижины. Коридор встретил её холодом и тишиной. Ни голосов, ни шагов. Только скрип старого дерева и шёпот ветра, бьющегося о крышу. Никаких признаков его. Только дом и его обломки — теперь уже знакомые, как старые шрамы. Вот он. Он стоял у стеклянной двери, что вела на заднее крыльцо, одной рукой опершись о раму, взгляд устремлён на заснеженные деревья снаружи. Утренний свет ложился вокруг него холодным серебром, отбрасывая мягкие тени на его черты. Рубашка висела на нём свободно и небрежно, подол чуть перекручен. Длинные светлые волосы были взлохмачены и торчали в разные стороны, будто он только что проснулся и сразу пришёл сюда. На блеклом свете кожа казалась ещё бледнее обычного — почти прозрачной, как что-то недоделанное. Нарисованное в спешке и так и не завершённое. Забытое до того, как художник успел наложить тени. Он её ещё не заметил. Или заметил — и ему было всё равно. Так или иначе, она не проронила ни слова. Просто смотрела, затаив дыхание, не зная, что пугает её больше — то, что он выглядел так по-человечески, или то, что часть её почти успела забыть, что он когда-то не был таким. Минуту — целую минуту — она стояла и смотрела, как он смотрит на мир; молча, неподвижно и странно недосягаемо. Гермиона мысленно встряхнулась. Глупо себя вести. Не то чтобы он не ждал, что она будет пользоваться кухней. И уж точно она не собиралась ходить на цыпочках вокруг Малфоя, как какой-нибудь нервный домовый эльф. Так что она сделала то, что всегда делала, когда внутри пыталось поселиться неудобство: прогнала его. Гермиона направилась к чайнику намеренно громко, топая так, чтобы её шаги звучали слишком отчётливо. Он обернулся на звук — медленно, лениво, и его лицо сложилось в то знакомое выражение презрения: прищуренные глаза и едва заметный изгиб губ. Но он не заговорил. Просто смотрел на неё так, будто она была чем-то неудобным, чем он решил не утруждаться. Она не обратила на это внимания и сосредоточилась на чае — движения точные, выверенные. Если он собирался бродить по кухне, как проклятая статуя, пусть учится делить пространство. Она не собиралась ютиться в углу хижины только потому, что он любил сторожить дверные проёмы и пялиться в снег. С кружкой в руке она осталась там же — локоть на столешнице, спина прямая, взгляд вперёд. Если он думал, что она уйдёт пить чай в другое место, пусть подавится от неожиданности. Когда она, наконец, оттолкнулась от стойки и пошла к входной двери, он не сказал ни слова. Не спросил, куда она идёт. Просто проводил её взглядом с той же холодной отстранённостью, будто она была ещё одним призраком, проходящим сквозь кости этого дома.

***

Утро встретило её, как выдох. Снаружи мир раскинулся в зелени и белизне. Деревья поднимались, словно часовые, снег цеплялся за них и за землю, как обещание, которое ещё не было нарушено. Гермиона застегнула куртку до самого горла, спрятала подбородок в воротник и сошла с крыльца. Дверь за её спиной щёлкнула — мягко, но окончательно. Казалось, хижина вздохнула с облегчением, едва она вышла, будто и она сама устала от её шагов и присутствия. Тропы впереди не было, но ей она и не нужна была — только расстояние. Её ботинки утонули в рыхлом снегу с глухим хрустом — звук заземлял её. Где-то в кроне наверху одинокая птица подала голос, резкий на фоне этой тишины. Гермиона вздрогнула, сердце подпрыгнуло, будто её застали за кражей мгновения, которое она не заслужила. Она перевела дух, усмирила дрожь внутри и пошла дальше. Лес принял её настороженной неподвижностью: ветви выгнулись над головой, словно своды собора, пропуская полосы зимнего света. Эта тишина казалась испытанием. И, может быть, так оно и было. Может, лес ждал, что она сделает — сбежит или останется, рассыплется или удержится. А может, это всё она сама — подозрительность давно стала привычной линзой, а доверие рождалось медленно, даже к деревьям. Она шла, пока хижина не скрылась за спиной, пока тяжёлая деревянная рама и тёмные окна не были проглочены деревьями и шорохом снега под ногами. Только тогда узел в её груди начал распускаться. Тишина, что в доме сжималась вокруг неё слишком тесно, здесь растеклась — стала естественной, пригодной для дыхания. Здесь пустота не была пустотой — здесь было просторно. С каждым шагом её плечи опускались всё ниже. Дышать стало легче. Странная тяжесть в животе — тревожный, беспокойный комок, будто она занимала место, которое не принадлежало ей, — растворилась. Она и не заметила, сколько пространства он занимает — не телом, хотя и этим тоже, а всем остальным. Даже в молчании он заполнял воздух. Особенно в молчании. Его присутствие давило сквозь комнаты, сквозь взгляды издалека. Его насмешливые взгляды весили много — как утверждения, брошенные в неподвижность. Ей не нужно было слышать его голос, чтобы чувствовать, что её оценивают. Здесь, наконец, всё это отступало. Она остановилась там, где деревья раскрылись, открывая маленькое замёрзшее озеро, спрятавшееся в неглубокой ложбине. От этого зрелища у неё перехватило дыхание. Лёд растянулся безупречным полотном, нетронутым, если не считать разбросанных сосновых иголок, застывших в скольжении. Высокие хвойные деревья окружали воду, словно часовые, их отягощённые снегом ветви отражались в гладкой поверхности, превращая всё в пейзаж из сна. На дальнем краю озера стелился низкий слой тумана, рассеивая свет и делая его мягким, потусторонним. Она прислонилась спиной к одному из сосновых стволов, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Лес пах влажной корой и чем-то свежим, нетронутым войной. Она сидела так долго, не двигаясь, просто глядя, позволяя этой тихой красоте медленно проникать в неё. Красоте, которая не требовала восхищения. Она просто была. И впервые за последние дни, а может, и дольше, она почувствовала нечто похожее на покой. Не безопасность. Не уют, но неподвижность. Она не думала о войне, о друзьях, о парне, с которым ненавидела делить воздух. Не думала о заданиях, о картах, о тяжести имён, слишком рано высеченных в камне. Её разум, впервые за долгое время, молчал — благословенно, упрямо молчал. Она просто сидела и дышала. Ветер проходил сквозь деревья мягкими волнами, шепча какие-то свои тайны, которые она не хотела разгадывать. Над озером пара птиц пересекала бледное утреннее небо — тёмные силуэты на фоне мягкой синевы, скользящие широкими, изящными дугами, словно часовые в дозоре. Их крылья рассекали воздух легко, без усилий, не обременённые никакими историями, что лежали под ними. Гермиона смотрела на них, пока глаза не заслезились, а холод не начал пощипывать щёки и кончик носа. Эта неподвижность просачивалась глубже, касаясь чего-то хрупкого внутри неё и тут же отступая, как край прилива. Она не гналась за этим чувством. Ей это было не нужно. Не сегодня. Медленно и без стыда Гермиона позволила себе задремать — глаза закрылись сами собой, пока холод обвивал её, словно колыбельная. Тишина была такой полной, такой странной и чистой, что убаюкала её в сон без снов. Просто неподвижность, как будто лес наконец позволил ей отдохнуть. Пока резкий треск не разорвал воздух. Слишком близко. Слишком громко. Это был не хруст ветки или сдвиг снега, а что-то, что приближалось к ней намеренно. Что-то не так. Глаза распахнулись. Озеро оставалось неподвижным, деревья — теми же, но тело среагировало быстрее мысли: она рывком поднялась, рука уже была в кармане пальто, пальцы крепко сжали палочку. — Кто там? — крикнула она, голос прозвучал резче, чем она ожидала. Ответа не было. Только ветер снова прошелестел в соснах, словно ничего и не прерывал его. Гермиона повернулась медленно, каждая клеточка её тела зудела от напряжения, магия под кожей звенела, как статический разряд. Она двинулась к деревьям, сапоги мягко хрустели по подмёрзшей земле, палочка была поднята перед собой. Проходя мимо толстого соснового ствола, она заметила что-то краем глаза — быстрое. Она резко обернулась. Уже исчезло, но она успела рассмотреть. Крупное, тёмное. Длинные конечности, которые сгибались неправильно, слишком много суставов — в руках или ногах, она не поняла. Оно двигалось, как вода, но звучало, как кости. Ни одно существо, что она знала. Не фестрал, не волк. Не то, что она изучала в Хогвартсе или видела на войне. Она отступила ещё на шаг, дыша медленно, только через нос. — Я сказала — кто там? И тут оно прыгнуло. Она резко развернулась и выкрикнула заклинание: — Конфринго! Оно ударилось о кору с шипением, почти человеческим. Её рука дёрнулась, она приготовилась колдовать снова, но оно было быстрое, невероятно быстрое. Существо исчезло в зарослях и ударило сбоку. Острые когти разорвали её плечо, в глазах вспыхнуло пламя боли. Она закричала, пошатнулась назад, всё ещё сжимая палочку. — Инкарцеро! — крикнула она в заросли, за которыми видела, как спряталось это существо. Верёвки выстрелили, но запутались в пустоте. Размытое пятно — и оно рвануло влево. Её взгляд плыл, кровь текла по руке густыми, горячими ручьями. Она колдовала вслепую — Диффиндо! Экспульсо! Протего! — пока сами деревья не зашатались от силы магии. А потом его не стало. Или оно затаилось и ждало. Ей было всё равно. Она решила бежать. Её дыхание сбилось, когда в поле зрения показалась хижина, ноги подкашивались от рывка прочь. Мир сжался до боли — её рука горела огнём, пульсировала в такт сердцу. Пальто было всё промокшее, липкое и тёмное на плече и рукаве. Она толкнула дверь здоровой рукой и чуть не рухнула внутрь. Драко сидел на диване с книгой в руке, нога закинута на ногу — словно это был просто ещё один спокойный день в изгнании. Он поднял глаза с раздражением, но когда увидел её состояние, его брови сдвинулись — это можно было бы принять за тревогу. — Ты вся в крови. У неё вырвался болезненный смешок: — Наблюдательный ты наш, Малфой. Она захлопнула дверь и, пошатываясь, прошла на кухню. Стиснув зубы, стащила куртку и зашипела, когда ткань прилипла к рваной ране на плече. Рана была глубокая, рваная от когтей, но вроде бы без яда. Она даже не заметила, как он зашёл вслед за ней, пока его голос не разрезал тишину, как нож. — Дурочка, — выдохнул он за её спиной. — Ты одна полезла в лес? Она не обернулась. Мышцы ныли, бок жёг огнём — и она не собиралась добавлять к этому злость, давая ему повод для ссоры. Вместо ответа она распахнула шкафчик над раковиной — тот самый, где вчера заметила аптечку — и с трясущимися руками достала её. Флаконы внутри звякнули друг о друга, когда она поставила их на столешницу, пальцы дрожали, ладонь всё ещё была размазана засохшей кровью. Она вцепилась в край стола, стиснув челюсти. — Тупая женщина, — рявкнул он снова, голос низкий, злой. — Ты хоть понимаешь, что там в лесу творится? И ты просто уходишь туда одна, даже не предупредив никого? Это вывело её из себя окончательно. Она со всей силы ударила ладонью по столешнице — флаконы задребезжали. Потом резко обернулась к нему, глаза пылали чем-то острее злости. — Не знала, что мне нужно твоё сраное разрешение! — И не нужно! — мгновенно огрызнулся он, шагнув вперёд, вытянув руку и ткнув пальцем в её палочку, которая валялась где-то между крыльцом и кухней. — Но, видимо, тебе бы не помешало хоть капля здравого смысла! Чего, похоже, у тебя так же мало, как и меткости! Она резко втянула воздух, плечи вздымались, слова резанули её больнее раны. — На меня напали, — прошипела она, голос дрожал на грани. — А теперь ты ещё и капаешь кровью на чистый пол. — Да чтоб ты провалился! — выкрикнула она и, не раздумывая, схватила первый попавшийся предмет — запечатанный рулон бинта — и швырнула ему в голову. Он увернулся с бесстыдной лёгкостью, даже не вздрогнув. — Я думал, гриффиндорцы должны быть храбрыми, а не чертовски склонными к суициду! Она уставилась на него, дыхание рваное, грудная клетка поднималась и опадала в неровном ритме. Несколько секунд единственным звуком был тихий свист закипающего за её спиной чайника. — Не притворяйся, что тебе не плевать, что со мной будет, — сказала она тихо, но в голосе всё ещё звенела сталь. Она отвернулась, не желая, чтобы он видел, как в глазах закипает что-то горячее и предательское, и открутила крышку с бутылки спирта. Руки были скользкими от крови, и бутылка едва не выскользнула. Она наклонилась, неловко перехватила её о край раковины, спасая от падения и разбитого стекла. Драко не двинулся с места, но голос за её спиной стал холодным, выверенным: — Ты сама подписалась на эту миссию. Меньше всего что ты можешь — это остаться в живых и довести всё до конца. Она не ответила, только прижала пропитанный спиртом бинт к разорванной коже сквозь стиснутые зубы и слёзы, выступившие от боли. — Если бы я знал, что мне придётся торчать взаперти с истекающей кровью идиоткой, которая не в состоянии отбиться от переросшего лесного паразита, — продолжил он, голос его сорвался на ярость, — я бы с самого начала настоял, чтобы выбрали кого угодно, только не тебя. Её спина выпрямилась, словно по команде. Она медленно обернулась, и её взгляд — Мерлин, от него мог бы огонь в камине погаснуть. — Как ты тогда защитился? — тихо, но холодно. — От того дела, в которое твоя семейка тебя втянула? Скажи мне, Малфой, каково это — быть чьим-то последним вариантом? Он моргнул, но не отступил. Челюсти сжались так, будто он сейчас проглотит собственный гнев. — Осторожнее, Грейнджер, — процедил он, голос яд, — не стоит затевать драку, в которой ты всё равно проиграешь. Она шагнула к нему, всё ещё сжимая в кулаке окровавленную тряпку. — Я уже всё проиграла, Малфой. Чем ты меня ещё напугать пытаешься? Мгновение — беззвучное, острое, наполненное ненавистью, жарче пламени, громче любого свиста чайника. Что бы он ни хотел бросить ей в ответ, какое бы ядовитое слово ни приготовил — оно так и не сорвалось с его губ. Он просто резко отвернулся и исчез из виду, не сказав больше ни слова.

***

Стук раздался на рассвете. Гермиона уже не спала. Она и не пыталась — слишком больно, слишком много адреналина всё ещё шевелилось в крови, как электричество. Руку она зашила сама ещё ночью, и теперь рана пульсировала под бинтами ровной болезненной линией. Каждый вздох, каждое движение тянуло кожу по краям шва, так что где-то посреди ночи она окончательно оставила постель и устроилась на старом диване, сидя почти прямо, кутаясь в шерстяное одеяло и держа на коленях книгу, которую Малфой оставил открытой на журнальном столике. Слова расплывались, ускользали от взгляда, но это было лучше, чем тишина. Тишина всегда была опасной — она давала горю пространство говорить. Когда раздался стук, она уже сидела на краю дивана. Вскочила сразу, сжимая палочку в руке, босые ступни мягко коснулись пола. Она пересекла комнату, направляясь к коридору, к входной двери. Малфой вышел из тени коридора, всё ещё в той же помятой одежде, в которой она видела его утром — мятая ткань, заломы, как будто этот день так и не кончился. На миг Гермиона поймала себя на глупой мысли: а спал ли он вообще? Но мысль была смехотворной, и она прогнала её прочь. Он подошёл бесшумно и остановился прямо перед ней. Его рука чуть приподнялась — будто хотел коснуться её плеча — но замерла в воздухе и опустилась обратно. Она всё поняла без слов и шагнула за него. Он распахнул дверь, держа палочку наготове. На крыльце стояла фигура в плаще, застывшая в полутьме, наполовину спрятанная в утренних тенях. В комнату хлынул холодный воздух. — От Ордена, — сказал человек низким голосом. Он протянул к ним запечатанный конверт. Малфой взял его молча. Оба молча смотрели, как человек исчез в утреннем тумане. Он закрыл дверь с мягким щелчком. Гермиона застыла прямо за его спиной, когда он сломал восковую печать. Пергамент внутри был плотный, сложен пополам, края чуть смазаны. Он пробежался по тексту быстро — взгляд острый, губы сжаты в тонкую линию, — но ей письмо не протянул. — Ну? — Её голос прорезал тишину, как лезвие сквозь иней. Он не ответил сразу. Прочёл снова, теперь медленнее, потом сложил пергамент с механической точностью. Только когда края сошлись идеально ровно в его ладони, он наконец повернулся к ней. — Выходим до рассвета. — Лицо его не выдавало ничего, когда он протянул ей письмо. Гермиона взяла его, кончики её пальцев задели его руку. Кожа у него всё ещё была холодной. Она развернула пергамент и пробежала глазами — почерк МакГонагалл был безошибочен.

Аппарировать на точку до рассвета.

Только разведка и эвакуация. В бой не вступать.

Точка аппарирования зашифрована.

М.М.

Она прочла дважды, прежде чем опустить лист. Во рту пересохло. Вот и всё. Настал день. Малфой уже отвернулся и направился на кухню, будто им только что не вручили смертный приговор, написанный чернилами. Гермиона шагнула было за ним, но замерла, сжимая письмо в руке так сильно, что ногти впились в бумагу. Она чувствовала, как кровь грохотала под кожей, пульс бился ритмом ярости и недоверия. — Почему сейчас? — холодно спросила она. — После всего этого времени — почему вдруг помогаешь нам? Малфой замер, положив руку на дверной проём, ведущий на кухню, но так и не обернулся. — Это не твоё дело. Она рассмеялась резко, горько — звук прозвучал слишком остро в тишине комнаты. — Ещё как моё. Это я рискую своей жизнью рядом с тобой, во что бы ни превратился этот твой крестовый поход. Он наконец повернулся — медленно, будто само признание её слов было для него чем-то недостойным или слишком утомительным. — Это был твой выбор, — сказал он ровно. — Ты могла сказать «нет». Ты знала, что это буду я, и всё равно согласилась. Так что твоё возмущение — не более чем спектакль. Её рот чуть приоткрылся, но он не дал ей вставить ни слова, продолжив всё тем же спокойным, но достаточно острым голосом, чтобы резать. — Какая бы благородная причина тебя сюда ни привела — это твоя ноша. А мои причины? — Его челюсть напряглась, и в глазах мелькнуло что-то более опасное. — Они мои. И таковыми останутся. Гермиона шагнула ближе, чувствуя, как под кожей поднимается жар. — Твоё дело? Ты правда думаешь, что у кого-то из нас ещё осталось право на личное? Он поднял бровь — раздражающе спокойный. — Некоторые из нас всё ещё помнят, как это — иметь личное. Это был удар — не громкий, но обидный по сути. Фраза, не оставляющая места для спора, будто он уже решил, что она не заслуживает большего. Но она не собиралась отступать. — Тогда поздравляю, — огрызнулась она, шагнув вплотную, так что между ними почти не осталось воздуха. — Ты вспомнил, как прятаться, пока остальные учились выживать. Должно быть здорово — самому решать, какие куски себя показывать миру. Он глядел на неё сверху вниз и презрительно скривил губы. — Хочешь, чтобы я вывалил какой-то жалкий секрет? — холодно бросил он. — Этого ты добиваешься? Трогательной исповеди, чтобы я стал для тебя человеком, с которым можно вытерпеть эти месяцы? Она встретила его взгляд, отвечая сквозь стиснутые зубы: — Я хочу знать, не угробишь ли ты меня. Он скользнул взглядом к бинтам на её плече и оскалился: — Думаю, ты прекрасно справишься с этим сама. Слова ударили, как пощёчина. Гермиона выпрямилась, каждая мышца натянулась, как тетива. Её челюсть сжалась, но она не отвела взгляда, не собираясь моргнуть первой. — Ты надменный ублюдок, — сказала она тихо, голос дрожал от ярости. — Думаешь, раз дожил до этого момента, то знаешь всё? Ты ничего не знаешь обо мне. О том, что я сделала. Что я видела. — О, знаю достаточно, — бросил он, скрестив руки и слегка опершись о дверной проём, разглядывая её так, будто она была незаконченной сводкой. — Ты — Золотая Девочка, всё ещё играешь в героиню. Всё ещё пытаешься всех спасти, даже тех, кто спасаться не хочет. Она коротко рассмеялась — сухо и без радости: — А ты всё тот же трус, который прячется за своей фамилией и насмешками, делая вид, что отстранённость делает тебя неуязвимым. Он оттолкнулся от косяка и сократил между ними расстояние до одного вздоха. — Я не делаю вид, Грейнджер. Я и правда неуязвим. Этой войне больше нечего у меня забирать. Так что держись от меня подальше. Делай свою работу — и я сделаю свою. Они стояли, застывшие в этой схватке без звуков, воздух между ними был тяжёлым, а их дыхание смешивалось, поднимаясь паром в холоде комнаты. И на долю секунды — лишь на крошечный миг — Гермиона разглядела под всей этой ядовитой бронёй в его взгляде осколок кого-то, кто всё это время сражался не за то, чтобы жить, а за то, чтобы не умереть. Он удерживал её взгляд ещё мгновение, потом обошёл её, зацепив плечом так, что она пошатнулась на шаг. Его шаги гулко отдались по деревянному полу. Гермиона не двинулась с места — даже когда он скрылся из виду. И только спустя минуту смогла выдохнуть по-настоящему.

***

Часы после этого потекли медленно. Они больше не сказали друг другу ни слова. Ни пока собирали снаряжение — Гермиона проверяла содержимое своей сумки с механической точностью, пальцы скользили по зельям, запасным бинтам, запасной палочке, которая, возможно, так никогда и не пригодится. Ни пока она накладывала чары на свои ботинки, шепча заклинания, чтобы шаги были бесшумными. Ни пока Малфой поправлял ремни на кобуре для палочки с той выверенной, отточенной до автоматизма сноровкой, что говорила о слишком долгой привычке к этому ритуалу. Молчание между ними повисло тяжёлым, металлическим — как воздух перед первой ударной вспышкой грозы. Не было больше криков, не было ледяных взглядов — только пустота без слов, слишком осязаемая, слишком громкая своим отсутствием. Гермиона держалась у дальней стены хижины, ближе к камину, который давно уже потух, спиной к нему, мысли её стучали громче любых часов. Плечо ныло под свежей повязкой — тупое напоминание об утренней ошибке или, как сказал бы Малфой, доказательство её глупости. Она пыталась сосредоточиться на задании. Крестраж. Зеркало. Поместье Беллатрисы. Но мысли снова и снова возвращались к его голосу и тому, как он это сказал. Этой войне больше нечего у меня забирать. Это не должно было иметь значения. Не должно было задевать её. Он — бывший Пожиратель Смерти, надменный, язвительный ублюдок, который до сих пор смотрел на неё так, будто она была ниже его. Но то, как он это сказал… Там не было гордости. Только усталое смирение, будто эти слова давно вырезаны у него под рёбрами, а он просто дал им выйти наружу. Ей не нравилось, что это откликнулось в ней. Не нравилось, что часть её поняла его. Они все что-то потеряли. Людей. Части себя. Будущее, которое им так и не дали прожить. Но она и подумать не могла, что у Малфоя было что-то, что можно было отнять. И, возможно, в этом и было самое ужасное — в том, как легко она решила, что он не страдал только потому, что, по её мнению, заслужил это. Её пальцы крепче сжали ремень сумки. Она не хотела жалости к нему. Ей нужны были расстояние, ясность и концентрация. К тому моменту, как солнце опустилось низко, растянув длинные тени между деревьями, она уже стояла у двери. Палочка закреплена в кобуре, волосы заплетены назад, нервы натянуты, как струны. Он подошёл к ней минутой позже — такой же спокойный, как всегда, тень с сердцебиением. Она взглянула на него один раз, но он не ответил, прежде чем они вместе исчезли с треском аппарации.