7. В выживании есть что-то странное

Воздух на крыльце был холодным, но солнце ярко светило, что было редким благословением для любого жителя Лондона. Оно отбрасывало золотистую дымку на крыши и согревало деревянные доски под старой скамьей, где сидела Гермиона, поджав под себя ноги. Скамья слегка поскрипывала под её весом, но она не двигалась. Её чашка с горячим шоколадом, наполовину пустая, лежала в руках, а пар лениво поднимался в утренний воздух. Она уже подумывала о том, чтобы пойти за ещё одной чашкой, просто чтобы снова почувствовать тепло в пальцах, но плед, укрывающий её ноги, был слишком удобным, а Чжоу, сидящая рядом, выглядела такой же довольной. Они сидели в приятной тишине уже некоторое время, позволяя тишине окутывать их, словно снегопад. Затем Чжоу откинула голову назад к стене и сделала долгий, задумчивый выдох. — Я тут подумала… — медленно сказала она, её голос был мягким, но решительным. — Думаю, тебе стоит с кем-нибудь переспать. Чжоу не посмотрела на неё. Она сказала это так небрежно, словно рекомендовала новую книгу или предлагала Гермионе попробовать другой сорт чая. Гермиона моргнула, повернув голову с нахмуренными бровями. — Я… прости, что? Чжоу взглянула на неё. — Секс, Грейнджер. Хороший, крепкий, отключающий мозги секс. Гермиона чуть не подавилась горячим шоколадом, закашлявшись от удивлённого смеха. — Ты что, пьяна? — Нет, — сказала Чжоу, её ухмылка стала шире. — Я просто наблюдательна. Ты слишком напряжена, и тут либо йога, либо оргазмы, и, честно говоря, ты не похожа на любительницу йоги. Гермиона покачала головой, выдав смешок с неохотой. — Ты нелепа. Но Гермиона уставилась в свою наполовину пустую кружку, и веселье осело с лёгким беспокойством. Потому что для неё это не было бы случайным. Никогда не было. Она не была из тех, кто мог отдать своё тело, не отдав и остальное. Она пробовала — однажды, целую вечность назад. И это оставило её более опустошённой, чем она ожидала. Словно она обменяла что-то важное на момент, который того не стоил. Теперь она могла смеяться. Могла подыгрывать Чжоу в её поддразниваниях. Но в глубине души она знала правду. Её сердце всегда становилось на пути. Чжоу повернулась к ней, её лицо озарилось озорством и азартом сплетен. — Да ладно. Если бы тебе пришлось выбрать кого-то в доме, кто бы это был? Гермиона тут же покачала головой. — Я никого не выбираю… — Я первая, — перебила Чжоу, ухмыляясь, словно кошка, дорвавшаяся до сливок. — Джон. Связист. Эти руки? Совершенно зря пропадают за столом. Ты видела, как он поднимает ящик с оборудованием? Боже мой. Гермиона фыркнула в свою кружку. — Ты определённо это себе представляла. — О, частенько, — сказала Чжоу без капли стыда. — Но если честно? — Она наклонилась ближе, её голос понизился до шутливого шёпота. — Если бы у меня хватило смелости — и, может, пары бокалов — я бы, наверное, переспала с Малфоем. Глаза Гермионы расширились, она поперхнулась недопитым горячим шоколадом, словно Чжоу только что небрежно предложила ей провести выходные в Азкабане. — Малфой?! Чжоу рассмеялась, злорадно и довольная. — Я знала, что это тебя зацепит. — Ты… ты серьёзно бы это сделала?! — спросила Гермиона, всё ещё ошеломлённая. Чжоу пожала плечами, совершенно невозмутимая. — Он чертовски привлекательный, если перестать сверлить его взглядом и просто посмотреть. Вся эта тёмная, мрачная, порой пугающая аура? Это горячо. Можешь признать. Гермиона открыла рот, чтобы возразить, но тут же его закрыла. Жар, совершенно нежеланный, пополз по её шее. — Он придурок, — пробормотала она. Чжоу приподняла бровь, отпивая из своей кружки, словно это было вино, а не растворимый какао. — И это никогда никого не останавливало. — Она игриво пошевелила бровями. — Давай, ты же заметила. Как он бродит в этих чёрных свитерах, весь такой мускулистый и с раненой душой. — Думаю, ты начиталась слишком много любовных романов. Чжоу откинулась назад к стене, слишком довольная собой, словно не только что сбросила бомбу на крыльце. — Бьюсь об заклад, он бы ещё и хорош был. Вся эта сдерживаемая ярость, Мерлин. Гермиона фыркнула и натянула плед выше. Но её пульс стучал, и не от холода. — Ты звучишь, как Лаванда. — Кстати, — добавила Чжоу, — он, наверное, сто лет не занимался сексом. Он бы точно старался что-то доказать. Гермиона отвернулась, её щёки внезапно стали теплее, чем раньше. Она убедила себя, что это из-за горячего шоколада или необычного солнечного света, льющегося на них. И уж точно не из-за воспоминания о его взгляде на неё в тёмной кухне.

***

Пар всё ещё цеплялся за её кожу. Волосы Гермионы стекали по полотенцу, завиваясь в ткань, кончики холодили её позвоночник. Она только вышла из душа, когда дверь за её спиной скрипнула. Слишком мягко и слишком осторожно, а затем — глаза. Она не думала. Она закричала, издав один яростный звук чистого инстинкта, и её кулак врезался в лицо незваного гостя, прежде чем кто-либо из них успел заговорить. Раздался тошнотворный хруст — костяшки против кости — и резкий вскрик боли, когда парень отшатнулся назад, схватившись за нос обеими руками. Кровь потекла между его пальцами. — Чёрт возьми, Грейнджер! Гермиона стояла в дверях ванной, мокрая, завёрнутая в полотенце, её грудь вздымалась от ярости. Рука пульсировала, но она не разжала напряжённые костяшки. Она вылетела в коридор, глаза пылали. Гостиная погрузилась в ошеломлённую тишину. Лаванда замерла на полпути вниз по лестнице, с куском тоста в руке и бровями, почти достигшими линии волос. Чжоу стояла внизу на площадке, моргая, словно не могла до конца осознать увиденное. А через всю комнату три парня у дивана — Рид, Лиам и Джек — фыркали в ладони, их плечи тряслись от смеха. — Ты абсолютная маньячка… — парень, кажется, Тимоти? — драматично простонал, прислонившись к стене, пока кровь сочилась сквозь его пальцы. — Ты открыл чёртову дверь! — рявкнула Гермиона, её голос был низким и острым, как лезвие, способное резать камень. — Пока я была голая! — Я не знал, что ты там! — Чушь! Он запнулся, вытирая нос и морщась. — Я просто… шутил! Это была шутка, Мерлин! Рид подбил меня Через комнату Рид согнулся пополам от смеха, едва выдавливая: — Оно того стоило… ох… стоило, — прежде чем Чжоу шлёпнула его по затылку. — Повзрослей, — пробормотала она, явно не впечатлённая. — Чёртовы идиоты, — сказала Лаванда, хотя в её голосе сквозило веселье. Она откусила ещё кусок тоста, небрежно опираясь на перила, словно это было очередное воскресное утро с шоу. Гермиона, тяжело дыша, с полотенцем, прилипшим к её груди, внезапно осознала ещё одно присутствие в комнате. Малфой. Он полулежал в одиноком кресле у камина, вытянув длинные ноги, с книгой в одной руке, указательный палец покоился на странице, которую он только что перевернул. Только он не читал. Он смотрел на неё. Его голова была слегка наклонена, одна бровь приподнята в тихом любопытстве. Его глаза медленно — намеренно — скользили от парня, всё ещё державшегося за нос и стонавшего от боли, к самой Гермионе. Её мокрые волосы. Раскрасневшиеся щёки. Полотенце, ненадёжно завязанное у груди. Её сжатый и покрасневший кулак. Он не говорил, просто перевернул страницу, не глядя вниз, угол книги коснулся его пальца, словно придавая его праздному взгляду видимость небрежности. Но в этом не было ничего небрежного. Его глаза были острыми, непроницаемыми, зафиксированными на ней, будто она была загадкой, которую он ещё не разгадал. Свет от камина заставлял серебро в его взгляде почти сиять. Она прищурилась. — Что? — огрызнулась она. Малфой даже не дрогнул. — Просто интересно, — плавно сказал он, — сколько ещё парней тебе придётся покалечить, прежде чем кто-нибудь наконец повесит табличку. Рид фыркнул. Лаванда захихикала. Даже Чжоу прикрыла рот, чтобы не рассмеяться в голос. Гермиона, одновременно униженная и взбешённая, развернулась на пятках. — Придурок, — пробормотала она, направляясь обратно в ванную. Позади неё Малфой пробормотал: — Это ещё предстоит выяснить, полагаю.

***

Письмо было мягким по краям, её имя было нацарапано на нём торопливым почерком Гарри, словно он писал его слишком быстро, перед последней миссией, перед тем, как всё развалилось. Она не открыла его. Ни тогда, ни после, ни сегодня вечером. Она сидела, свернувшись на полу у кровати, с полотенцем, всё ещё закрученным в волосах, и коленями, подтянутыми к груди. Письмо было зажато между её ладонями, словно оно могло что-то показать, словно могло вернуть его, если она сожмёт его достаточно сильно. Она ещё не плакала, но знала, что это лишь вопрос времени. Боль в сердце была знакомой, словно рана, которая никогда не заживала, лишь научилась существовать открытой. Она прижала конверт к носу и вдохнула, надеясь, что спустя столько времени всё ещё уловит его запах. Но это было бесполезно, бумага потеряла его аромат, остался только её собственный запах, как и в настоящем. Она свернулась ещё сильнее, закрыла глаза и позволила слезам течь.

***

— Левый фланг — Гермиона, сейчас! Чей-то голос прорезал дым, резкий и панический, пропитанный магией, грязью и страхом. Гермиона резко развернулась, сапоги заскользили по грязи, палочка поднята раньше, чем она успела подумать. Она поймала краем бомбарду и была отброшена назад с невероятной силой. Воздух вокруг, казалось, потрескивал. Жар обжёг её руку, дыхание застряло в горле. В ушах звенело, всё звучало так, будто она под водой. Их снова было меньше. Разведывательная миссия обернулась адом, враг нашёл их первым. Защитные чары рухнули, аппарация была заблокирована. Они были в ловушке. Гермиона сумела подняться, спотыкаясь, пока взрывы гремели вокруг. Она бросилась через кусты и пригнулась за линией деревьев, где Тим, чьё имя она наконец запомнила правильно, отчаянно метал проклятья, словно от этого зависела его жизнь. Кто-то ещё крикнул что-то с гребня. Гермиона уловила лишь обрывки — «вниз» — «ловушка» — «подкрепление»… Небо вспыхнуло зелёным. Затем золотым. Затем красным. — Грейнджер! — рявкнул Тим. — Ты нужна на передовой, сейчас! Они прорываются… — Поняла! — крикнула она в ответ, уже карабкаясь обратно по склону, который вёл к передним линиям. Ноги горели, грудь болела, но она бежала, словно это не имело значения. Проклятье прилетело низко — проскользнуло под мерцанием угасающего щита — и ударило её в бок с такой силой, будто её ударили изнутри. Она с силой рухнула на землю боком и покатилась вниз по склону. Белая вспышка ослепила её, когда спина ударилась о дерево. Рот открылся, но звука не было. Только вкус крови и грязи. Палочка выскользнула из пальцев, и мир накренился от боли. Где-то сверху кто-то выкрикнул её имя. Гермиона попыталась сесть, но не смогла. Её бок был мокрым, кровь была слишком тёмной. Она сочилась между пальцами, прежде чем Гермиона успела достаточно сильно прижать руку, чтобы остановить её. Паника расцвела, острая и жестокая. И всё же — сквозь пелену и боль её разум шептал: «Только не здесь, пожалуйста, не сейчас».

***

ВОЕННЫЙ ЖУРНАЛ – ЗАПИСЬ 312 Дата: 26 сентября, второй год Местоположение: Больница Св. Мунго – Отделение восстановления, третий этаж Записала: Г. Грейнджер Дорогой Гарри, Я пишу это с больничной койки. Мне сказали, что я была без сознания девять часов. Когда меня привезли, я сильно истекала кровью и едва держалась. Я очнулась среди белых простыней, с резким запахом антисептика и медленным, размеренным писком чего-то, пытающегося угнаться за моим сердцебиением. Здесь, в больничной палате, тихо. Совсем другой мир по сравнению с полем боя. Они сказали, что проклятье прошло в полудюйме от моих рёбер, а удар от падения и столкновения с деревом сломал мне несколько костей. Если бы та аврор не добралась до меня вовремя, я бы умерла там, в долине. Больше всего я помню землю. Как она прижималась ко мне, словно у неё было разрешение меня удержать. Я помню, как подумала, что, возможно, это конец, и я не боялась. Но и не была особенно храброй. Я была просто… готова. Выживание кажется странным, оно несёт тяжесть, которой я не ожидала. Тяжелее, пожалуй, чем могла бы быть смерть, как я теперь представляю. Меня выписывают сегодня вечером, я здесь уже двадцать четыре часа — это всё время, которое нам теперь дают, кровати нужны другим. Достаточно времени, чтобы отдышаться, прежде чем нас снова бросят в хаос. Повязки зачарованы, хотя ноги всё ещё дрожат, когда я встаю. Но я могу держать перо, поэтому пишу тебе. Потому что мне нужно это сказать. Я больше не чувствую себя непобедимой. Даже немного. — Г.Г.

***

Стакан был холодным в её руке, пока она двигалась по коридору, босые ноги бесшумно ступали по деревянному полу. Она сделала ещё один глоток, вода успокаивала саднящее горло, хотя горькое послевкусие целебных зелий упорно цеплялось за заднюю часть языка. Сколько бы стаканов она ни выпила, оно не исчезало. Напоминание. Как и всё остальное. Было поздно. Так поздно, что тишина казалась тяжелее. Все давно спали, их тела всё ещё были измотаны битвой. Коридор был тускло освещён лишь слабыми голубыми рунами, вырезанными вдоль плинтусов, их свечение мерцало, как уставшие звёзды. Она свернула за угол к своей комнате, уже тоскуя по тонкому теплу своего одеяла, которое никогда не закрывало её пальцы на ногах, и странно успокаивающему звуку неровного храпа Лаванды, доносящемуся с другой кровати. Её пальцы крепче сжали стакан, стремясь вернуться к этому маленькому, знакомому дискомфорту. Затем она остановилась. Одна из дверей в коридоре — которая определённо была закрыта, когда она проходила раньше — теперь была приоткрыта. Узкая полоска света вырывалась через щель, золотистая и мягкая, словно светились секреты. Этого было недостаточно, чтобы привлечь её внимание. Не должно было ничего значить. Она бы прошла мимо, её мысли уже наполовину вернулись к кровати, если бы не заметила. Движение. Её шаги замедлились. Голова повернулась, прежде чем она успела убедить себя не смотреть. Её любопытство в уме приоткрыло дверь чуть шире, и этого было достаточно. Её взгляд упал на Чжоу. На коленях. На мгновение Гермиона не могла понять. Почему она— Затем всё стало ясно. Малфой полулежал в шезлонге, его голова была откинута к стене, словно она весила слишком много. Одна рука небрежно запуталась в волосах Чо, другая лежала на его бедре, пальцы слегка подрагивали, будто зачарованные. Его глаза были закрыты, лицо бледное и напряжённое, губы слегка приоткрыты, словно он сдерживал звук, дыхание или что-то ещё. Чжоу двигалась. Её плечи покачивались в медленном, недвусмысленном ритме. Вверх. Вниз. Вверх. Вниз. Освещение было тусклым, но не настолько, чтобы скрыть это. Гермиона видела слишком ясно. Её мозг заполнял пробелы, хотя она умоляла его этого не делать. Она перестала дышать, не могла моргнуть. Пальцы сжали стакан так, что костяшки побелели. Жар вспыхнул за её глазами, резкий и внезапный, а желудок скрутило. Не от ревности, не совсем. Это было что-то более запутанное, более холодное и древнее, чем зависть. Пульс загрохотал в ушах, заглушая мир. Всё остальное исчезло, остался только свет из двери, тихий звук её дыхания и давящее давление, нарастающее в груди, словно пыталось выскоблить её изнутри. Она развернулась, прежде чем осознала, что двинулась, уже на полпути обратно по коридору. Вода в стакане плеснула и пролилась через край, но она этого не заметила. Ей просто нужно было уйти. От двери. От света. От того, что внутри неё начало болеть. Когда она закрыла за собой дверь, тишина стала холоднее. Она стояла в центре комнаты и смотрела в пол, её дыхание внезапно стало неровным, грудь опустела так, что это не имело ничего общего с войной. Она поставила стакан на комод и медленно села на край кровати, движения были механическими. Её разум казался опустошённым, словно кто-то взял ложку для мороженого и выскоблил все мысли. Выскоблил те мысли, которые могли бы помочь ей понять, что она чувствует. Она не понимала их. Не так давно Чжоу призналась, что интересуется Малфоем. Так почему её желудок сейчас сжался? Почему образ лица Малфоя — его рука в волосах Чжоу, слегка приоткрытый рот — продолжал вспыхивать перед её глазами, как заклинание, которое она не могла блокировать? Конечно, он был бы заинтересован в Чжоу. Она красива, добра и с ней легко говорить. Она не спорит и не задевает его случайно проклятьем в бою. Но почему она была так чертовски любопытна, почему прошла мимо именно в этот момент, чтобы это увидеть? Казалось, вселенная любит прижимать большой палец к её сердцу и спрашивать, сколько она ещё выдержит. Она натянула одеяло на себя и легла. Её глаза долго оставались открытыми, она не могла заснуть, несмотря на пустоту в голове. Она просто слушала ночь и напоминала себе, снова и снова, что это нормально. Секс — это нормально. Случайные связи — это нормально. То, что она их не имеет, не значит, что это иначе. Она подумала, что, если будет повторять это достаточно часто, возможно, действительно начнёт в это верить.

***

Погода менялась. Снаружи ветер усилился, принося с собой непрерывную завесу снега, которая не прекращалась с самого заката. Он падал густыми, безмолвными пластами, укрывая холмы и деревья, поглощая звуки мира. Где-то между сумерками и настоящим моментом снег начал громоздиться у двери убежища — так высоко, что к утру, вероятно, она будет наглухо запечатана. Гермиона стояла у окна, скрестив руки на груди, наблюдая, как снег накапливается. Каждый порыв ветра сильнее прижимал снежинки к щелям, превращая порог в медленно нарастающую стену. В том, как сугробы ползли вверх, дюйм за дюймом, было что-то удушающее, словно они были полны решимости запереть их внутри. Это был снег, который не таял к утру. Такой, что оставался. Такой, что не спрашивал разрешения. Она прижала пальцы к стеклу, ощущая проникающий холод. Это было красиво, в своём роде. Тихо, неподвижно и пусто. Но под этой неподвижностью таилась тихая угроза. Обещание, что буря, которая надвигалась, ещё не закончилась. Гермиона не осознавала, как часто начала прислушиваться к его двери. Не нарочно, а бессознательно. Теперь она знала звук этой двери — как она защёлкивается, словно незаконченная мысль, как скрипит половица за ней, когда он выходит в коридор. Она знала ритм его движений. Время, когда он обычно просыпался и заваривал чай. Как его шаги звучали тяжелее после миссий и мягче в выходные дни. Она не собиралась ничего из этого запоминать, но каким-то образом это произошло, и теперь, когда она его слышала, какая-то часть её замирала и прислушивалась. Она не слышала, как Чжоу уходила той ночью или возвращалась, но это не имело значения. Это знание теперь жило в ней, как имя, прошептанное в темноте, изменяя то, как она видела всё остальное. Иногда она думала о его личной жизни. Не из желания, по крайней мере, не только из-за этого, а из странного любопытства. Каково это. Была ли Чжоу права. Был ли он лучше в этом, потому что чувствовал, что должен что-то доказать. Просачивалась ли та же точность и контроль, которые он использовал в бою, в то, как он прикасался к людям. Терял ли он когда-нибудь контроль, и что для этого нужно. Мысли приходили незваными. Они тревожили её, не только потому, что были вульгарными, но и потому, что приходили так естественно. Она думала о других. О Лаванде, которая начала исчезать на часы с одним из авроров. О Чжоу, которая не утруждала себя скрывать это. О Тиме и Адриане, которые начали делить постель в холодные ночи. О том, как люди теперь касались друг друга — не потому, что были влюблены, не потому, что были целыми, а потому, что им нужно было что-то, чтобы согреться в эти холодные зимние ночи. Что-то, что говорило: мы всё ещё здесь, мы всё ещё чувствуем, мы ещё не совсем онемели. А потом была она. Она не была уверена, сдержанность это или страх удерживал её от того же, возможно, и то, и другое. Она не могла притворяться, что её тело этого не жаждет. Но мысль отдать его без остального — её сердца, её доверия, той части её, что всё ещё цеплялась за смысл, — казалась чертой, которую она не могла переступить. Она всегда была такой. Близость никогда не была только физической, и эта война уже отняла так много, что она не знала, как отдать и то, что осталось от её сердца. Иногда она чувствовала тихое презрение к другим за то, как легко, казалось, они находили утешение друг в друге. За то, как быстро они могли забыть о крови, тяжести и криках, ждущих за пределами защитных чар. Но даже когда эта мысль возникала в ней, она ненавидела себя за это. За то, что осуждала их. За то, что притворялась, будто не отдала бы всё, чтобы снова почувствовать что-то простое. Что-то, не окрашенное горем. Может быть, в этой жизни, в этой раздробленной, измотанной, рушащейся жизни, было что-то такое, что заставляло её чувствовать, будто отказ от этого — наказание, которое она наложила на себя. Словно в тот момент, когда она решит свободно отдать своё тело, всё остальное станет легче, а она просто не могла этого позволить. Ей нужно было оставаться напуганной, оставаться привязанной к тому, что ждало за пределами. Гермиона прижалась лбом к холодному стеклу окна и закрыла глаза. Она не хотела быть выше этой боли, но и не хотела, чтобы она её поглотила.

***

МакГонагалл сидела на дальнем конце стола, её плечи были напряжены, мантия безупречно выглажена и аккуратно расправлена. Её выражение балансировало где-то между измождением и непреклонной решимостью. Она не подняла глаз, когда они вошли. Вместо этого она перевернула страницу в папке перед собой и сказала без интонации: — Вы опоздали. Гермиона теребила ногти, ковыряя сухую кожу по краям. Это была её вина, что они опоздали. Она не собиралась их задерживать, но этим утром у неё неожиданно начались месячные. Они должны были начаться только через неделю, и этот сбой выбил что-то из её и без того хрупкого чувства порядка. Когда она поняла, что произошло, простыни уже были испачканы. Она молча сорвала их с кровати, сердце колотилось от смеси спешки и раздражения, руки действовали на инстинкте, пока мысли метались. Вид крови — такой обыденной — казался почти шокирующим после всего остального. Словно её тело выбрало худший момент, чтобы напомнить ей, что она всё ещё человек. Она отстирала ткань, переоделась в чистую одежду и попыталась взять себя в руки, но живот всё ещё слегка сводило, и тяжесть задержки липла к ней, как мокрый плащ. Теперь, стоя под взглядом МакГонагалл, она не могла перестать теребить ногти. Это казалось детским, но было лучше, чем думать о взгляде Малфоя на неё, когда она вышла из ванной, или о приливе стыда, который всё ещё не совсем угас. — Садитесь, — сказала МакГонагалл, наконец подняв глаза. Они молча подошли к столу и выдвинули стулья рядом друг с другом, скрип дерева о камень громко прозвучал в иначе тихой комнате. — Прошлой ночью мы получили сообщение от Невыразимцев, — начала МакГонагалл, переворачивая ещё одну страницу. — Зеркало… изменилось. Желудок Гермионы сжался. Прошло несколько недель с тех пор, как она думала о зеркале. Гермиона поёрзала на стуле, пульс начал ускоряться. Она не заговорила, просто ждала — готовясь к тому, что последует. — Объект всё ещё охраняется людьми Волдеморта, — продолжила МакГонагалл. — Но сообщается, что зеркало начало… общаться. Гермиона выпрямилась. Её пальцы замерли на шве брюк. — Общаться? — эхом отозвался Малфой, его голос был резким. — Как? С кем? МакГонагалл перевернула ещё одну страницу, затем посмотрела прямо на Гермиону. — Невыразимцы говорят, что его отражение показывает… тебя. Гермиона уставилась на неё, не понимая. Слова не сразу дошли до неё, они повисли в воздухе, ожидая, пока она их осмыслит. — Меня? — сказала она, моргнув. — Что значит, показывает меня? МакГонагалл сложила руки поверх пергамента. — Каждый раз, когда они активируют чары прорицания, в стекле появляется твоё изображение. Иногда на секунду. Иногда на минуты. Всегда ты. И оно не реагирует ни на кого другого. Гермиона почувствовала, как горло сжалось. — Но… почему я? — Некоторые тёмные объекты, особенно те, что питаются эмоциями, могут формировать привязанности, — сказала МакГонагалл. — Их притягивают определённые магические подписи. Те, что… более восприимчивы. — Вы имеете в виду слабые подписи, — резко вставил Малфой, его голос был сухим. МакГонагалл не моргнула. — Я имею в виду открытые. — Она ненадолго посмотрела на него. — Есть разница. Гермиона всё ещё пыталась дышать, несмотря на ком в груди. Пульс стучал в ушах, и лёгкое давление нарастало за глазами, напряжённое, словно что-то пыталось пробиться, но не могло всплыть. — Вы имеете в виду… — Её голос прозвучал тоньше, чем она хотела, и она откашлялась, заставляя слова пробиться сквозь тяжесть в груди. — Вы имеете в виду, что, поскольку я его коснулась, оно каким-то образом… привязалось ко мне? Даже произнести это вслух казалось абсурдным. Даже смешным. Но выражение лица МакГонагалл не было таким, какое дают на смешной вопрос. Это было выражение, которое дают на что-то вероятное, на что-то опасное. — Оно ничего не делало, — тихо добавила Гермиона. — Я была осторожна. Я… я даже не накладывала на него заклинаний, я просто… — Не всегда нужно заклинание, — мягко сказала МакГонагалл. — Иногда достаточно контакта. Особенно если объект уже искал носителя. Руки Гермионы сжались на коленях, ногти впились в ткань брюк. Она внезапно почувствовала себя уязвимой, словно что-то забралось под её кожу и устроилось там, не замеченное ею. — Что это значит для меня? — спросила она, но голос прозвучал тише, чем она хотела. Слова повисли в воздухе между ними, хрупкие и неуверенные, словно она не была уверена, хочет ли знать ответ. Её взгляд метался между МакГонагалл и папкой на столе, как будто правда уже была написана где-то внутри, ожидая, когда её озвучат и сделают реальной. Сердце снова стучало, медленно, но глубоко, словно готовилось к чему-то, что она ещё не могла назвать. Она выпрямилась на стуле, но движение казалось пустым. — Это опасно? Оно просто показывает меня, или… пытается что-то со мной сделать? Ей ненавистен был звук страха в собственном голосе. Ненавистно, что она не могла скрыть его остроту. Но правда была в том, что она чувствовала себя не в своей тарелке уже недели. Беспокойство, которое она не хотела признавать даже перед собой. То, что зеркало её распознало, было не просто странным, это казалось личным. Словно нить была привязана без её согласия, и теперь её тянуло. — Мы не совсем уверены, — сказала МакГонагалл, её выражение было непроницаемым. — Поэтому мы отправим вас обоих обратно на место. Невыразимцы считают, что если зеркало пытается общаться, оно может ответить более прямо, если ты будешь там. Она замолчала, её взгляд задержался на Гермионе. — Нам нужно понять, чего оно хочет и почему выбирает тебя. Дыхание Гермионы стало поверхностным, комната внезапно показалась слишком маленькой, слишком тёплой. МакГонагалл встала. — Мы отправляемся в полночь. У вас есть десять часов, советую использовать их с умом. Гермиона поднялась медленно, её колени были напряжены. Малфой последовал за ней из комнаты, шаги ровные, не глядя на неё. Но она чувствовала это, тот же вопрос, гудящий между ними. Что увидело зеркало в ней в первый раз? И что оно увидит теперь?

***

Дверь за ними закрылась с шипением, звук был резким и окончательным. Древние чары зашевелились в стенах, пробуждаясь, словно что-то наполовину спящее. Факелы на стенах не мигали, в этом не было нужды. Зеркало само по себе освещало комнату. Оно всё ещё стояло в центре зала, точно там, где они его оставили. Высокое, изящное, неправильное. Его поверхность переливалась и мерцала, как вода под лунным светом, хотя никакого ветра не было. Тёмное и светящееся одновременно, оно напоминало Гермионе озеро, которое она видела в детстве — глубокое, холодное и слишком тихое. Водоём, который казался живым. Она шагнула вперёд, Малфой держался рядом, но ни один из них не говорил. В прошлый раз воздух здесь казался тяжёлым. Заряженным, возможно, но сейчас было иначе. Тяжесть в комнате теперь ощущалась намеренной, разумной, словно зеркало было не просто реликвией тёмной магии, а существом само по себе, и оно наблюдало. Не глазами, не совсем, но с присутствием. С осознанием. Грудь Гермионы сжалась. Её сердце билось быстрее по мере приближения, глухой, настойчивый ритм под рёбрами. Пальцы покалывало от странной, магнитной боли притяжения. Это было едва уловимо, но нарастало. Тяга за грудиной, шёпот под кожей. — Коснись меня, — что-то прошептало. Она сжала руки в кулаки. Она не была уверена, её ли любопытство вело её шаги или зеркало тянулось к ней в ответ. Внезапно зеркало дрогнуло. Его поверхность заколыхалась, расходилась кругами, словно что-то под стеклом зашевелилось. Жидкое сияние изогнулось и закрутилось, а затем начало успокаиваться, не в пустую бездну, а в нечто знакомое. Это было её отражение, смотрящее на неё глазами, слишком неподвижными, слишком знающими. Комната, казалось, исчезла, звук её собственного дыхания стал громче в ушах. Другая Гермиона двинулась первой. Без колебаний отражение подняло руку и прижало ладонь к внутренней стороне стекла. Гермиона замерла. Не было видно никакого приказа, никакого мерцания заклинаний, но она почувствовала, как магия затрещала в комнате, словно внезапное изменение давления. Кожа покрылась мурашками. Зеркальная версия самой себя держала взгляд, неподвижная, выражение не было ни приветливым, ни угрожающим, просто присутствующим. Её пальцы дёрнулись у бока, порыв был непреодолимым. Словно отражение ждало, что она что-то завершит. Словно вопрос был задан без слов, и ответ был в её досягаемости. Рука Гермионы медленно поднялась. Голос Малфоя прорезал тишину, низкий и резкий, как лопнувшая струна. — Грейнджер. Не надо. Этого хватило, чтобы она замерла. Её рука была наполовину поднята, пальцы дрожали в нескольких дюймах от поверхности зеркала. Воздух между её кожей и стеклом, казалось, гудел, заряженный невидимым током, от которого её рука казалась невесомой. Она моргнула, поражённая тем, как близко подошла. Её отражение мгновенно изменилось. Спокойное, непроницаемое выражение исказилось в одно мгновение. Лицо зеркальной Гермионы исказилось в нечто неузнаваемое — черты искажены яростью, глаза горели чем-то холодным и яростным. Теперь она смотрела мимо Гермионы, уставившись на Малфоя с такой интенсивностью, что воздух стал плотнее, тоньше. Гермиона отступила на шаг, её желудок перевернулся. Зеркалу не понравилось вмешательство. Вспышка магии пробежала по поверхности, как молния под водой. Губы отражения разомкнулись, но звука не последовало, только этот яростный, застывший взгляд, устремлённый не на Гермиону, а на него. Малфой шагнул ближе, теперь с палочкой в руке, его поза была напряжённой. — Оно реагирует на тебя, — сказал он сквозь стиснутые зубы, взгляд метался между зеркалом и ею. Пульс Гермионы стучал в ушах. Она не собиралась подходить так близко. Она даже не была уверена, её ли воля направляла её движения. Но ярость по ту сторону стекла — версия её, которая не была ею, — казалась личной. Словно что-то было потревожено. Без предупреждения фигура в зеркале с такой силой ударила кулаком по стеклу, что вся рама задрожала. Звук раскатился по комнате, как гром, резкий и неправильный. Гермиона отшатнулась в шоке, дыхание сорвалось с губ. Пятка зацепилась за неровный камень, и она начала падать, но Малфой уже двинулся. Он поймал её за талию, его хватка была твёрдой и непреклонной, когда он рывком поднял её, развернув их, как раз когда проклятье взорвалось на месте, где она стояла. Пол треснул под ударом, чёрные следы ожогов расползлись по камню, как вены. Он не колебался. Его рука сжала её, и он потащил её через зал, палочка была направлена назад, когда вторая вспышка тёмной магии ударила в его поспешно созданный щит. Золотой свет вспыхнул вокруг них, трескаясь по краям, но выдержал. Гермиона чувствовала, как его грудь вздымалась и опускалась у её плеча, быстро и рвано. Он пробормотал что-то грубое под нос, то ли проклятье, то ли заклинание, она не была уверена. — Я же сказал тебе не трогать, — огрызнулся он, голос низкий и яростный у её уха. Его дыхание было горячим на её коже, рваным от спринта и адреналина, но хватка на её руке оставалась твёрдой, словно он не доверял зеркалу, что оно не потянется к ней снова, если он отпустит. — Я не трогала, — резко ответила она. Она вывернулась в его хватке, достаточно, чтобы бросить на него гневный взгляд. Её щёки пылали, от страха или гнева, она не могла сказать, и её сердце не переставало колотиться. Магия всё ещё потрескивала в воздухе вокруг них, статическое электричество липло к коже, как после молнии. — Я не трогала, — повторила она, задыхаясь. — Я не собиралась. Его глаза были полны недоверия. — Ты была в дюймах от него. Думаешь, этой штуке есть разница? Гермиона вырвала руку, грудь вздымалась. — Я не собиралась двигаться, оно тянуло меня. Словно знало, что я здесь. Малфой посмотрел на неё, глаза острые, челюсть сжата. — Чего, чёрт возьми, оно хочет? Она посмотрела мимо него, мимо мерцающего щита, на зеркало, всё ещё светящееся в другом конце зала. Её другая версия исчезла, поверхность вернулась к своему водяному состоянию. Внезапно её осенило, она поняла, как его уничтожить. — Это не просто отражение, — прошептала она. — Ты сказал, что оно показывает самые большие страхи. Ему нужно, чтобы в него поверили. Он повернулся к ней, глаза вспыхнули. — И что? — Значит, если мы хотим уничтожить зеркало, — сказала она, — нам нужно уничтожить ту версию нас самих, которую оно считает настоящей.

***

Ветер кусался. Он просачивался сквозь складки пальто Гермионы, пробирая до костей, когда она перешагнула разрушенный порог поместья и вышла в открытую темноту. Её сапоги утопали во влажной земле за пределами защитных чар, трава была скользкой от росы, небо над головой — тяжёлым покрывалом чёрного, звёзды поглощены облаками. МакГонагалл и Кингсли стояли у внешних ворот, их силуэты были неподвижны на фоне клубящегося тумана, по бокам их сопровождали два Невыразимца в тёмных, неразличимых мантиях. Никто не говорил. В этом не было необходимости. Гермиона пересекла расстояние осторожными шагами, каждый мускул в её теле гудел от напряжения. Кожа всё ещё покалывала там, где магия зеркала цеплялась за неё, а в ушах слегка звенело от воспоминания о его ярости. Она остановилась, не дойдя до них, стараясь игнорировать дрожь в конечностях. — Мы установили контакт, — сказала она, голос низкий и ровный. — Зеркало отреагировало на меня. Челюсть Кингсли напряглась, мышцы вдоль неё задвигались, когда он кивнул один раз. — Докладывай. Слово тяжело упало в воздух, и на мгновение Гермиона не ответила. Она всё ещё разбиралась в этом, в том, что видела, что чувствовала, в том, как оно тянуло её, словно нить, уже завязанная в её позвоночнике. Она медленно выдохнула. — Оно узнало меня, визуально и… магически. Моё отражение отреагировало на моё приближение, оно разозлилось, когда я не коснулась его. МакГонагалл молча обдумывала её слова. Гермиона сглотнула, во рту пересохло, несмотря на холод. — Я думаю, его можно уничтожить, — медленно сказала она, тщательно подбирая слова. — Но не силой. Взрывные заклинания, разрушающие чары — ничего из этого не сработает. Это не физический объект в традиционном смысле. Это конструкт. Живое заклинание, подпитываемое восприятием, вниманием. Чем больше ты видишь себя в нём, тем больше оно видит тебя. Глаза Кингсли сузились. — Объясни. Его голос стал холодным. Не жестоким, но отрывистым — властность, заострённая до предела. Тон, который не допускал предположений. Гермиона встретила его взгляд, заставляя свой позвоночник выпрямиться, несмотря на комок беспокойства, всё ещё застрявший в груди. — Оно создаёт копию волшебника, который его касается, более тёмную. Оно не подражает; оно становится. — Её голос понизился. — Оно убивает оригинал, затягивает его в зеркало и заменяет его в реальном мире. Это его цель. Наступила тишина, густая и мгновенная. Дыхание Гермионы клубилось в воздухе между ними. — Я думаю, это то, что оно пыталось сделать со мной, — сказала она. — Оно хотело затянуть меня внутрь, удержать за стеклом, чтобы моё отражение могло выйти вместо меня. Никто бы не заметил. Не сразу… может, никогда. Она не осознавала, что дрожит, пока не посмотрела вниз и не увидела, что её пальцы сжаты в кулаки. — Если мы уничтожим страх и уничтожим отражение, тогда мы сможем уничтожить зеркало. Тон МакГонагалл был ровным, но её выражение слегка изменилось. — И как ты предлагаешь это сделать? Гермиона подняла взгляд. — Мне нужно вернуться внутрь, — сказала она. Слова казались неправильными во рту, словно что-то вырванное из сна и произнесённое слишком рано, но они чувствовались правдой. Малфой повернулся к ней, его брови нахмурились в замешательстве. — Оно пыталось тебя поймать! Если это зеркало разумное, если оно способно на то, что ты описываешь, то возвращаться туда — это самоубийство. — Я знаю. — Голос Гермионы не повысился. — Но чем дольше мы ждём, тем больше оно узнаёт и тем лучше подражает. Я не думаю, что оно может существовать без того, чтобы его видели. Ему нужен объект, разум, страх, чтобы питаться. Так что, если я то, что ему нужно… я войду на своих условиях. МакГонагалл смотрела на неё, глаза острые, как стекло. — А если ты ошибаешься? Гермиона медленно выдохнула и разжала кулаки. — Тогда вы будете знать, что это не я выйду.