8. Я зла на парня, который обрызгал меня кровью

Она хотела спать, но не смогла, и дело было не в недостатке попыток. Часами она лежала на боку, закрыв глаза, дыша медленно и намеренно, пытаясь уговорить своё тело отдохнуть. Но оно больше не подчинялось таким вещам. Ни сну. Ни покою. Уж точно не миру. Теперь она сидела в центре кровати, одеяло скомкалось у её лодыжек, позвоночник сгорбился, руки запутались в волосах, как будто, если она потянет достаточно сильно, мысли, кружащиеся в её голове, наконец замолкнут. Она не знала, как назвать то, что сейчас чувствовала. Это не было ревностью и не было гневом. Даже не предательством, потому что предательство подразумевает иллюзию чего-то, что можно предать. Но даже после всего, после встречи с проклятым зеркалом, которое обнажило её и показало все ужасы, которых она боялась, единственный образ, выжженный за её веками, был Чжоу на коленях. Голова Малфоя, откинутая назад в наслаждении. Тот единственный момент неподвижности, когда он выглядел совершенно потерянным. И что-то в ней сжалось при виде этого. Ей ненавистна была мысль, что кто-то другой мог видеть его таким. Эту его версию. Того, кто отпускает контроль. Того, кто сдаётся. Это было эгоистично, странно и совершенно незаслуженно, но оно впилось когтями и не отпускало. Она не была уверена, когда это началось. Эта медленная, глупая одержимость углами его лица или тем, как движутся его руки, когда он сосредоточен, точен, словно каждое движение было отрепетировано в тишине сотни раз. Или его голос — боги, его голос — как он становился ниже, когда он говорил серьёзно, когда говорил что-то, предназначенное только для её ушей. Что-то, о чём он не хотел, чтобы мир знал, что ему не всё равно. Это подкралось к ней, как туман, скользящий по воде, незаметно и терпеливо, пока она не оказалась по колено в нём, не осознавая, что вообще сделала шаг вперёд. А потом были его глаза. То, как он иногда смотрел на неё, словно видел сквозь все её щиты. Словно снимал с неё слой за слоем и не возражал против того, что находил под ними. Это пугало её. Это волновало её. Это заставляло её хотеть выбежать из комнаты и в то же время оставаться совершенно неподвижной, боясь разрушить то заклинание, что установилось между ними. Она говорила себе, что это ничего не значит. Уловка адреналина, побочный эффект близости и общей травмы, но часть её больше не верила в это. Не тогда, когда звук его голоса отзывался в её костях ещё долго после того, как он замолкал. Не тогда, когда она начала видеть сны в серых тонах. Гермиона ненавидела, сколько места он занимал в её мыслях. Как она начала замечать то, что не должна была, например, как он всегда шептал тактику миссий под нос, анализируя карты, или как он расправлял плечи, когда старался не кричать. Она ненавидела, что замечала его отсутствие. Что теперь могла определить по одной лишь тишине, ушёл он куда-то или был дома. Она ненавидела, что полностью отошла от Рона. Эта часть закончилась так тихо, что почти казалась милосердием. И она знала, глубоко внутри, что если бы она попыталась устроить этот так называемый военный перепих, о котором постоянно твердила Лаванда, Рон был бы самым безопасным, самым добрым вариантом. Он не стал бы требовать больше, чем она могла дать. Не сделал бы это сложным. Но она не хотела доброты. Больше всего, по-настоящему и глубоко, она ненавидела, что, когда её разум блуждал в тихие моменты, когда её рука скользила ниже под простыни и мысли становились размытыми, перед глазами всплывало лицо Малфоя. Что, когда она представляла пальцы, которые не были её собственными, она слышала его голос в темноте. Она ненавидела себя за это. За то, как её тело предавало её с каждым приливом жара, каждым учащённым вздохом. За то, что секс стал чем-то вроде валюты в этой войне, обмениваемой во взглядах, ночном утешении и отчаянной, цепляющейся потребности почувствовать что-то человеческое. И она ненавидела, что не могла этого сделать, не могла отстраниться, как другие. Не могла отдать только своё тело и сохранить остальное в безопасности. Но больше всего она ненавидела, как одиноко ей было. Даже в окружении людей. Даже когда она смеялась. Даже когда работала над миссиями, собирала припасы или наливала чай. Одиночество не уходило. Оно прилипло к ней, как вторая кожа, невидимая, но всегда присутствующая. Война отняла у неё так много — время, невинность, людей — и всё ещё требовала большего. Всё ещё сдирала с неё кожу и велела вставать и делать это снова завтра. Гермиона опустила лоб в ладони. В комнате слегка пахло старым деревом и мылом. Она вдыхала этот запах, как будто он мог удержать тишину от того, чтобы она не обросла зубами.

***

Гермиона толкнула дверь убежища, и хаос обрушился на неё, как разбивающаяся волна. Громкий и яростный голос Рона разорвал комнату. Симус кричал что-то позади него — невнятно, в панике. Затем раздался грохот, резкий треск ломающегося дерева и стон боли. Неповторимый звук кулака, встречающегося с плотью. Сердце Гермионы замерло в груди. Она вбежала в гостиную как раз вовремя, чтобы увидеть, как Рон замахнулся и ударил всем телом. Его кулак с тошнотворным глухим звуком врезался в челюсть Малфоя. Голова Малфоя дёрнулась в сторону, его тело пошатнулось от удара, но он не упал. Вместо этого, словно заведённая слишком туго пружина, он мгновенно пришёл в движение. Он бросился вперёд, быстро и хирургически точно, нанеся прямой удар в бок Рона. Рон задохнулся, воздух вырвался из него, когда он согнулся пополам. — Прекратите! — крикнула Гермиона, её голос сорвался от силы крика. Никто не послушал. Рид и Тим бросились вперёд, хватая за руки и плечи, оттаскивая парней друг от друга. Малфой первым вырвался, стряхнув хватку Тима с рычанием. Его губа была рассечена, кровь блестела в уголке рта. Рон хрипел, одной рукой держась за рёбра, в то время как Симус стоял позади Рида с широко раскрытыми глазами, баюкая свои собственные ушибленные костяшки, словно не помнил, что вообще кого-то ударил. Затем — смех. Низкий, грубый, неправильный. Малфой засмеялся. Тёмный, задыхающийся звук вырвался из него, словно проклятие, ставшее слышимым. Он слегка запрокинул голову, кровь всё ещё свежая на губе, и выпустил этот смех, как будто это было самое естественное в мире. Как будто его только что не ударили. Как будто вся эта ситуация его забавляла. — Конечно, — сказал он, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Конечно, ты закатываешь истерику, как только всё перестаёт вращаться вокруг тебя. — Повтори, — прорычал Рон, пытаясь рвануться вперёд, но его удерживала рука Рида. Малфой ухмыльнулся, его глаза блестели, как сталь в свете огня. — Задел за живое, Уизли? Рон снова рванулся вперёд, едва сдерживаемый рукой Рида на груди. Его лицо покраснело от ярости, дыхание было рваным. — Ты, самодовольный ублюдок! — выплюнул Рон. — Думаешь, пара миссий искупает всё, что ты натворил? Думаешь, мы просто забудем? Сделаем вид, что ты годами не стоял на стороне зла, пока люди умирали? Малфой не дрогнул. Он даже не моргнул. Он лишь повернул голову и сплюнул сгусток крови на пол, намеренно оскорбительно, всего в футе от ботинок Рона. Но следующим сорвался не Рон. Это был Симус. — Тебе вообще не место здесь, — прорычал он, выступая из-за спины Рида с сжатыми кулаками. Его голос дрожал не от страха, а от чего-то более глубокого. — Думаешь, мы забыли, что ты сделал? Кто ты такой? Глаза Гермионы расширились, её желудок сжался. Голос Симуса сорвался. — Он мёртв из-за тебя. Комната замерла. Даже Рон замолчал. Ухмылка Малфоя исчезла, словно стёртая с его лица. Его плечи напряглись, губы сжались в твёрдую линию, но он не ответил. Не тогда, когда обвинение повисло в воздухе, как дым. Пульс Гермионы стучал в ушах. Грудь Рона вздымалась, словно его могло стошнить от силы ярости. Глаза Симуса не отрывались от Малфоя. — Финн О’Коннор. Мой кузен. Четырнадцать лет. Прятался в подвале своей школы, когда пришли Пожиратели. Ты был с ними. Ты помечал двери, не так ли? — Его голос стал стальным. — Ты был тем, кто выжег метку над камином. Ту, что указала им, где искать магические семьи. Челюсть Малфоя сжалась. — Да, — сказал он просто. — Но бить меня — не вернёт твоего кузена. Рон бросился вперёд, и тут Гермиона двинулась. — Хватит! — крикнула она, шагнув в центр комнаты, её голос расколол тишину, как заклинание по камню. — Все просто… Удар настиг её на середине фразы. Резкий, случайный взмах локтя Рона, дикий и слепой в его ярости, угодил прямо в её скулу. Звук был тошнотворным — плоть, кость и тишина, разбитая разом. Её дыхание оборвалось, голова дёрнулась в сторону, равновесие ускользнуло, как песок. — Гермиона… — голос Рона сорвался, задыхаясь от шока. Она пошатнулась назад, одной рукой хватаясь за лицо, глаза широко раскрылись от жгучей боли, жар расползался под кожей. Её пальцы дрожали, прижимаясь к щеке. — Я… чёрт! Я не видел тебя! — начал Рон, шагнув вперёд. — Не надо, — резко сказала она, подняв руку, чтобы остановить его. Малфой стоял в нескольких футах, его грудь вздымалась, кровь всё ещё была на губах. Его глаза были на ней. Не злорадные, не насмешливые, а просто потрясённые, словно комната сузилась до формы её ушибленной щеки. Она тяжело сглотнула и медленно выпрямилась. — Хотите поубивать друг друга, — проскрежетала она сквозь стиснутые зубы. — Отлично, валяйте! — С этими словами она прошла мимо них в свою комнату и захлопнула дверь.

***

Гермиона снова не могла уснуть. Она пыталась. Свернувшись на боку, затем на спине, потом поджав колени к груди в углу матраса, словно могла сжаться так сильно, чтобы исчезнуть. Она даже укуталась в запасное одеяло Лаванды — то, с нелепыми лунными амулетами, вышитыми по краю, которые едва слышно напевали колыбельную, реликвию времён, когда магия служила более простым целям. Но это не помогло, не сегодня. Боль в щеке пульсировала ровно, глухо отдаваясь под кожей там, где локоть Рона угодил во время потасовки. К ночи синяк расцвёл в глубокий сливовый оттенок, взбираясь высоко по скуле и переходя в болезненно-жёлтый по краям. Она всё ещё слышала резкий звук удара, чувствовала головокружительный рывок шеи, когда это произошло. Удар даже не предназначался ей. Это ранило сильнее, чем сам синяк. Сон стал чужим в последние недели. Гостем, которого она пыталась принять, но который никогда не задерживался. Война отняла у неё многое; отдых был лишь ещё одним пунктом в списке. Она сдалась пытаться спать и, слегка дрожа в своём свитере и леггинсах, покинула комнату и тихо направилась в кухню. Еда ей не нужна была — несколько часов назад она съела большой сэндвич и всё ещё была сыта, так что она решила ограничиться чаем. Она открыла шкаф с припасами и уставилась внутрь пустым взглядом. Коробки с сухим супом и крекеры сливались в одно размытое пятно, неаппетитное и безликое. Её рука замерла над жестяной банкой с чем-то без этикетки, затем опустилась обратно с тихим стуком. И тут что-то в её периферийном зрении шевельнулось. Тонкая струйка дыма вился вверх, призрачная и слабая, едва заметная в лунном свете, пробивающемся через стекло задней двери. Она замерла, крыльцо за дверью было почти полностью поглощено темнотой, за исключением одного тлеющего огонька, пульсирующего, как сердцебиение. Загорается. Гаснет. Загорается. Гаснет. Притянутая этим зрелищем, она слегка прижала ладонь к холодному стеклу. Там, через запачканное окно, она увидела его. Малфой опирался на перила, его профиль был очерчен лунным светом. Одна нога упиралась в нижнюю перекладину, сигарета балансировала между двумя пальцами. Его поза была расслабленной, лёгкой, словно он вовсе не чувствовал холода, но лицо не выражало этой небрежной лёгкости. Он смотрел в долину, словно сверля её взглядом, челюсть сжата, губы — резкая линия, глаза устремлены на что-то, видимое только ему. Ей следовало отвернуться. Закрыть шкаф, вернуться в свою комнату и зарыться в зачарованные лунные одеяла, которые не работали. Но что-то вместо этого тянуло её вперёд. Возможно, это был бред от слишком многих бессонных ночей. Возможно, это был груз одиночества, густой и постоянный, как вторая кожа. Или, может быть, это был просто он — молчаливый, острый, подсвеченный этим тихим огоньком, словно персонаж из истории, которую она не знала, как перестать читать. Она натянула рукава свитера на запястья и открыла дверь. Холод ударил мгновенно. Он кусал её ноги и взбирался вверх по бёдрам, жалил лёгкие, когда она вышла наружу. Такой ночной воздух не просто лежал на коже — он забирался под неё. Доски скрипели под её шагами, когда она вышла на крыльцо, но Малфой не дрогнул. Лишь снова поднёс сигарету к губам, огонёк на мгновение вспыхнул ярче, прежде чем потускнеть. Она обхватила себя руками и уставилась вперёд. — Ты знаешь, что это тебя убьёт, — сказала она тихо, почти в шутку. Он выдохнул облако дыма, не глядя в её сторону. — Всё, что стоит делать, убивает. Гермиона посмотрела на долину вместе с ним. Холмы были укрыты темнотой, лишь изредка поблёскивал далёкий огонёк в деревьях. Ночь казалась обманчиво спокойной. Без криков. Без заклинаний. Только лунный свет, мороз и дыхание, превращающееся в пар. — Как долго ты здесь? — спросила она, её голос почти утонул в ветре. Он пожал плечами, движение едва заметно под его белой рубашкой. — Не знаю. Время трудно отслеживать, когда не можешь уснуть. Она кивнула. — Да. Знаю. Это привлекло его внимание. Он слегка повернулся, наконец-то, его взгляд скользнул к ней… оценивающий. Она не встретила его взгляд, не смогла. Вместо этого она сжала пальцы на краю перил и сосредоточилась на тумане, выходящем из её губ. — Не думала, что найду кого-то ещё не спящим, — пробормотала она. — Мы, похоже, продолжаем встречаться вот так, Грейнджер, — сказал Малфой, его голос был сухим и низким. — Можно подумать, ты… следишь за мной. Она фыркнула, тихо и безрадостно. — Поверь, если бы я за тобой следила, ты бы этого не знал. Он бросил на неё косой взгляд, ушибленные губы слегка дрогнули, едва заметная ухмылка тронула уголок его рта. — Это пугает. Гермиона позволила себе лёгкую улыбку, её взгляд всё ещё был устремлён на долину внизу. — Это не специально. Просто… ты появляешься там, где я пытаюсь быть одной. Он издал мягкий, почти задумчивый звук. — Забавно. Я мог бы сказать то же самое. Это заставило её взглянуть на него. Его лицо было непроницаемым, затенённым лунным светом и дымом. На этот раз она не успела отвести взгляд, и он поймал её глаза, удерживая их, словно натянутую нить между ними. Ветер усилился, вился между ними, как живое существо, забираясь под её рубашку и кусая голую кожу над поясом. Он растрепал её кудри, бросил их на лицо и заставил деревья на краю участка скрипеть, как старые кости. Она не подумала взять одеяло. Она вообще не думала — просто двинулась. Теперь она жалела об этом. Холод решительно поселился в её костях. Гермиона крепче обхватила себя руками, потирая ладонями верхнюю часть рук, словно трение могло вызвать тепло. Её дыхание выходило короткими облачками, белыми на фоне темноты, и когда она заговорила, её голос был мягким и искренним. Малфой сначала не посмотрел на неё. Он затянулся сигаретой, выдохнул дым, словно вздох, затем переместил вес тела, слегка повернувшись к ней лицом. Его локоть опирался на перила, тело было расслабленным, не тронутым ветром, который, казалось, грыз её. — Тогда иди обратно внутрь, — сказал он, тон сухой и раздражающе практичный. Она повернула голову и посмотрела на него, приподняв брови в раздражении. — Ты действительно умеешь испортить момент. Он приподнял бровь, но в его взгляде было что-то, не соответствующее резкости его слов. — Ты сама стоишь здесь и дрожишь без всякой причины. Гермиона прищурилась, но в этом не было настоящего жара. — Может, я вышла не за теплом. — Нет? — спросил он, наклонив голову. Дым вился вокруг его челюсти. — Тогда за чем? Она открыла рот, затем закрыла. Ответа не было, не без того, чтобы вскрыть себя, не без того, чтобы обнажить боль, которая застряла за её рёбрами уже недели. Она не вышла сюда за ответами или компанией. Но и быть одной она тоже не хотела. Малфой смотрел на неё ещё мгновение, затем медленно выдохнул и бросил сигарету, растирая её каблуком ботинка. Огонёк погас с лёгким шипением. Без слов он снял свитер, надетый поверх тонкой майки, и протянул его ей. Она моргнула. — Ты замёрзнешь. — Это не у меня мурашки до ушей, — сказал он ровно, теперь избегая её взгляда. — Бери или не бери. Мне правда всё равно. Гермиона протянула руку и взяла свитер. Он был тёплым. Всё ещё хранил форму его тела. Она поколебалась лишь секунду, прежде чем надела его через голову, рукава были слишком длинными, а подол почти доходил до бёдер. Он пах дымом и им. Она не поблагодарила его. Он и не ждал этого. Они стояли плечом к плечу, два ушибленных силуэта в холоде. Никто из них не вернулся внутрь.

***

Конверт был помят по углам. Она нашла его засунутым под подушку, без имени на лицевой стороне, только её инициалы, нацарапанные почерком, который она слишком хорошо знала. Она смотрела на него целый час, прежде чем открыть.

Миона,

Я не знаю, что сказать, чтобы это не звучало как полная чушь, поэтому скажу прямо... Прости.

Я не видел тебя, и я знаю, что это не делает ситуацию лучше. Но это подтверждает, какой я идиот.

Ты вмешалась, чтобы остановить меня, а я тебя ударил. Я не могу перестать думать об этом. Не знаю, что со мной не так в последнее время. Всё кажется на грани, как будто я всё время хожу с сжатыми кулаками.

Но это не твоя вина, и не твоя обязанность удерживать остальных от срыва. Ты и так сделала достаточно. Ты всегда делаешь.

Я просто надеюсь, что ты знаешь: даже когда я веду себя как упрямый осёл, я всё равно тебя люблю. Всегда буду.

— Рон

P.S. Я оставил тебе тот чай, который ты любишь. Не говори, что я никогда ничего тебе не даю.

Она больше не злилась. Синяк на щеке потемнел, но уже не так сильно болел, когда она его касалась. Лаванда дала ей мазь, которая помогла быстрее заживить его. Боль теперь была терпимой. И, возможно, где-то глубоко внутри, она хотела сохранить его чуть дольше. Просто чтобы помнить, какую цену они все платят. Она прочла письмо дважды, потом третий раз — на удачу. Её пальцы сжали край пергамента, теперь мягкого от того, что его трогали. Слова не были идеальными. С ним никогда не были. Но они были его, и они имели значение. Она положила письмо рядом с собой на подушку и легла, глядя на потрескавшийся потолок, слова всё ещё отдавались в её груди. «Всегда буду», — сказал он. Она не знала, что с этим делать, уже нет, но это немного помогло. И пока этого было достаточно.

***

Жестянка звякнула о столешницу, когда Гермиона её открыла, и запах тут же ударил в нос — сладкий, искусственный томатный, с чем-то отдалённо металлическим, как старые медные монеты. Это было утешение, о котором она не подозревала, что скучала. Не вкусно, даже не совсем съедобно, но просто. Предсказуемо. То, что не требовало от неё ничего. Она высыпала содержимое банки со спагетти в потрёпанную кастрюлю, нагрела её взмахом палочки и перелила дымящееся содержимое в выцветшую керамическую миску. Теперь она сидела за кухонным столом, поджав ноги под себя, рукава свитера закатаны до локтей. Ложка тихо постукивала о край миски, пока она помешивала, наблюдая, как маленькие колечки пасты кружатся в бесцельных кругах. Тёплый аромат заполнил небольшое пространство, прилипая к стенам, как пар. Чжоу сидела на столешнице напротив, подтянув колени к груди, длинные тёмные волосы спадали вперёд, пока она потягивала что-то из нелепо огромной кружки. От её содержимого пахло сладко и сильно алкоголем. Щёки Чжоу были розовыми, и не от холода. Лаванда полулежала на мягкой скамье у окна, укрыв колени одеялом, глаза едва открыты. Её волосы всё ещё были влажными после позднего душа, а пальцы лениво играли с краем ткани, словно она была на грани сна, но ещё не готова отпустить разговор. В комнате воцарилась уютная тишина, та, что заслуживается только после множества ночей, проведённых на грани хаоса вместе. Затем, небрежно, Чжоу наклонила голову и сказала: — Так… Я знаю, мы больше не делимся своими сексуальными похождениями, но… Я снова переспала с Малфоем. Ложка Гермионы замерла в воздухе. Паста соскользнула с неё и плюхнулась обратно в миску. Глаза Лаванды распахнулись. — Снова? Чжоу отпила из кружки и удовлетворённо кивнула. — Ммхм. Пару ночей назад. После того, как мы вернулись с патруля. Её голос был почти мечтательным, мягким по краям, словно она вспоминала особенно вкусный десерт. Она подтянула подбородок к коленям и улыбнулась самой себе. Гермиона не шевелилась. Ложка осталась висеть между её пальцами, костяшки побелели от силы сжатия. Паста в её миске лениво кружилась, словно насмехаясь над ней. Снова. Она даже не знала, что был первый раз. Лаванда выпрямилась, теперь полностью насторожённая. — Ты не говорила, что был первый. Чжоу пожала плечами. — Это не казалось важным. То есть, это не было романтично. Мы оба были на взводе, уставшие, полузамёрзшие. Я, честно говоря, сама на него набросилась. Лёгкие Гермионы сжались. Она медленно, осторожно опустила ложку, словно та могла взорваться, если двигаться слишком быстро. Она старалась сохранить нейтральное выражение лица, но сердце бешено колотилось, словно только что вспомнило, что умеет паниковать. Лаванда смотрела на Чжоу, как будто у той выросла вторая голова. — Чёрт возьми. И… это было… хорошо? Чжоу покраснела ещё сильнее и издала тихий, заговорщический смешок. — Лучше, чем должно было быть. Горло Гермионы сжалось. — Но в этом было что-то ещё, — продолжила Чжоу. — Как будто он всё время был зол. Как будто пытался доказать, что ему это не нужно, но при этом совершенно тебя уничтожал. Секс из ненависти… лучший вид. Лаванда издала мягкий, весёлый звук. — Мерлин. Чжоу пожала плечами, не извиняясь. — Только одно но. Он не целуется, что реально разочаровывает. После почти не смотрит на меня, но во время, — она замолчала, ухмыляясь в свою кружку, — он такой интенсивный. Гермиона резко встала. Её стул заскрежетал по полу, и звук заставил обеих девушек вздрогнуть. — Мне нужен чай, — сказала она слишком быстро. Слишком натянуто. — Кому-нибудь чай? Лаванда моргнула. — Эм… конечно? — Это как-то идеально, — продолжила Чжоу. — Он ничего не требует. Просто… разрядка, и мы оба уходим. Без сложностей, понимаете? Лаванда промычала. — Звучит как мечта. Гермиона занялась чайником, повернувшись спиной, её пальцы слегка дрожали, когда она потянулась за банкой с Эрл Греем. Она сосредоточилась на шагах. Одна ложка. Кипяток. Ничего страшного. Не думай об этом. Не чувствуй это. Не позволяй этому пробить оболочку, которую ты так тщательно выстроила вокруг своей груди. Чжоу посмотрела на неё, с любопытством. — А ты? Гермиона моргнула. — Что я? — Нашла кого-нибудь в убежище, кого бы ты позволила прижать себя к стене? Лаванда фыркнула, а Гермиона ярко покраснела. — Нет, — запнулась она. — Я… я не так устроена. Чжоу наклонила голову, изучая её. — Даже чуть-чуть не тянет? Гермиона откашлялась. — Проблема не в искушении. Она не сказала больше, и Чжоу не стала настаивать. Но Гермиона чувствовала это невысказанное нечто в воздухе между ними, парящее, словно дым сквозь стекло.

***

Деревья горели. Обугленный пепел забивал подлесок, заклинания с треском пробивались сквозь ветви, словно гром, а воздух пропах озоном, кровью и потом. Гермиона металась между деревьями, палочка была сжата в руке так сильно, что она больше не чувствовала пальцев. Это был паршивый день. Проснулась поздно. Пропустила собрание. Синяк на щеке горел, словно напоминая о том, что она хотела забыть. Чжоу выглядела слишком довольной за завтраком. Эли мягко поддразнивал её, и это кольнуло по причинам, которые она не могла объяснить. Затем отчёт от Кингсли. Затем уведомление о похоронах, неподписанное, ещё одно. Так что, когда первое заклинание ударило в землю у её ног, Гермиона не думала — она бросилась вперёд. Её магия хлынула сильнее, чем следовало, заклинания были дикими по краям, прицел чуть слишком неточным. Она попала одному человеку прямо в плечо, но этого не хватило, чтобы его свалить. Ещё один выстрел пришёл с гребня. Она крутанулась, отразила заклинание, зацепилась коленом за корень и громко выругалась, падая вперёд. — Грейнджер! — крикнул кто-то, слишком далеко, так что она проигнорировала. Слишком быстро, слишком близко — ещё один приближался слева, в плаще, смеясь, с поднятой палочкой. Она подняла свою слишком поздно. — Авада… Всё произошло мгновенно. Голос Пожирателя Смерти оборвался на середине проклятия, и густой, разрывающий звук эхом разнёсся по гребню. Его грудь взорвалась, буквально взорвалась. Кровь брызнула, как из перерезанной артерии, горячая, мокрая и моментальная. Она попала ей на лицо, шею, в рот. Гермиона закричала от шока. Тепло, кровь, то, что грудь человека только что разорвало в трёх футах от неё. Она обернулась к источнику, сердце колотилось, тошнота подступала к горлу. Малфой стоял в дюжине метров, на возвышении над гребнем. Его палочка всё ещё была поднята, а глаза прикованы к её. Заклинание, которое он использовал, она не узнала. Но оно сработало слишком хорошо. Пожиратель Смерти не просто упал; его разорвало на части. Гермиона стояла, замерев, вся в чужой крови, её конечности дрожали. Малфой не шевелился, не опускал палочку. И в тот момент она поняла что-то ужасное. Что он всё ещё знал заклинания — тёмные заклинания — и не колебался их использовать. Не ради показухи или мести, а чтобы выжить.

***

Плитка холодила её колени. Гермиона вцепилась в край унитаза, костяшки пальцев побелели, дыхание было рваным. Волосы прилипли к поту на её шее. Она едва успела подняться по лестнице в ванную на втором этаже, прежде чем началось: рвотные позывы, спазмы, тело пыталось избавиться от того, что разум отказывался нести. Дело было не в битве. Не в крови на её мантии, не в летящих заклинаниях, не в запахе выжженной земли. Дело было в нём. В человеке с хохотом в горле и наполовину произнесённым проклятием. В том, как его грудь разорвало, словно заклинание проникло внутрь и разодрало. В звуке, который это издало. В мокром жаре на её лице. В том, как он задержался в изгибе её челюсти, даже после трёх умываний. Она не могла есть с тех пор. Жёлчь снова подступила, кислая и резкая, оставляя её дрожащей над фарфором. Она плакала, и во рту чувствовался вкус железа. Её желудок не переставал пытаться очиститься от чего-то, что она не могла назвать. В коридоре кто-то прошёл мимо, но не остановился и не постучал, и она была этому рада. Потому что не хотела, чтобы кто-то видел, что война с ней делает.

***

ВОЕННЫЙ ЖУРНАЛ – ЗАПИСЬ 326 Дата: 26 октября, второй год Местоположение: Убежище – Восточный район Записала: Г. Грейнджер Гарри, Я так чертовски зла. На войну. На миссии. На холод, что проникает в стены по ночам. На то, как в убежище пахнет плесенью, кровью и иногда дымом. На то, что никто никогда об этом не говорит. Я зла на Рона за то, что он одновременно безрассуден и печален. На Чжоу за то, что она слишком громко смеётся. На Лаванду за то, что она проспала сигналы тревоги. На Симуса просто за то, что он существует. На Малфоя за то, что он смотрит на меня этим пугающим взглядом, который я не могу расшифровать. Я зла на парня, который обрызгал меня кровью. Я не могу перестать видеть это — его грудь, разорвавшуюся, словно заклинание вырвало его душу. Его кровь у меня во рту, в волосах, под ногтями. Я мыла руки десять раз, но она всё ещё не смывается. Я зла на себя за то, что замерла. За то, что не была быстрее. За то, что не заметила приближающееся проклятие. За то, что до сих пор думаю о том, какое заклинание использовал Малфой и почему я не могу его назвать. Я зла, что не знаю, пугает меня это заклинание больше или я благодарна за него. Я хочу другое тело, которое не помнит. Которое не просыпается в поту от звука зажигаемой спички. Он просто прикуривал сигарету, а я чуть не наложила на него заклятье. Я не хочу, чтобы меня трогали. Я не хочу, чтобы меня утешали. Я не хочу слышать «мы делаем всё, что можем». Потому что наше «всё» — это убийство людей. И это всё равно не кажется достаточным. — Г.Г.

***

Ветер сильно гнал через деревья за Норой, бросая сухие листья в окна, словно маленькие феи просились внутрь. Огонь в гостиной почти догорел, отбрасывая длинные тени на пол. Было тихо, но не той мирной тишиной. Той, что наступает, когда все слишком устали, чтобы притворяться. Гермиона сидела, свернувшись в углу дивана, укрыв ноги одеялом, пальцы обхватывали кружку с тёплым какао, которое она не смогла допить. Её щека всё ещё слегка пульсировала оттого, что она ранее прижимала её к холодному окну, пытаясь унять мигрень за глазами. Джинни сидела на полу перед ней, вытянув ноги, откинув голову на диван, её рыжие волосы светились, как угли, в свете огня. Они давно не разговаривали. Просто сидели, наполовину прислушиваясь к ветру, наполовину стараясь вообще не думать. Затем, тихо, Джинни сказала: — Мы проигрываем эту войну. Гермиона моргнула, вздрогнув, и её грудь сжалась. Она не знала, почему именно эти слова, из всего, должны были ранить больше всего. Это не было новостью, она и сама об этом думала. Но услышать это вслух было всё равно что сорвать марлю с ещё не зажившей раны. Она уставилась на свою кружку. — Откуда ты знаешь? Джинни не ответила сразу. Лишь выдохнула через нос, глаза устремлены в потолок, словно ответ был написан на балках. — Не знаю, — ответила она наконец и повернула голову, ровно настолько, чтобы встретиться взглядом с Гермионой. — Я просто… чувствую это. Гермиона сглотнула. Ей было ненавистно, как сильно она понимала, что имеет в виду Джинни. Чувство вины, витающее в воздухе в последнее время, то, как смех стал хрупким. Тишина после миссий длилась дольше, и даже портреты в Южной башне начали отводить взгляд. В этом больше не было славы. Не было заряда праведного огня, только истощение. Одно имя за другим. Она не ответила, лишь отставила кружку и начала заплетать волосы Джинни.

***

Карта уже была разложена на столе, когда они пришли. Кингсли стоял во главе, глаза в тенях, руки скрещены. Он не поздоровался, не тратил дыхание на вступления. Просто указал один раз на координаты, уже обведённые красными чернилами, и сказал: — Вы возвращаетесь. Грудь Гермионы замерла. Ей не пришлось спрашивать, куда — она знала. Круг на карте пульсировал, как синяк: второе поместье Лестрейнджей. Малфой стоял рядом с ней, руки в карманах пальто, выражение лица мрачное. Гермиона первой нашла в себе силы заговорить. — Уже? Взгляд Кингсли не дрогнул. — Да, время пришло. Мы думаем, ты права, Гермиона, насчёт зеркала. Это будет время для вас обоих, чтобы подготовиться к возвращению в поместье Лестрейнджей. — А что, если оно не выпустит нас на этот раз? Что, если мы войдём в зеркало и не выйдем? — спросил Малфой, его тон был обманчиво спокойным. Челюсть Кингсли слегка напряглась. Он выглядел старше, чем в прошлый раз, когда они его видели, словно каждое новое решение отнимало у него частичку. Его взгляд метнулся между ними, задержавшись на мгновение дольше на Малфое. — Мы работаем над запасными планами, — сказал он. —«Отдел тайн разработал заклинание привязки. Экспериментальное, да, но мощное. Вы оба будете его носить. Если зеркало попытается вас удержать, оно должно вытащить вас обратно. — Должно? — переспросил Малфой, голос всё ещё ровный, но Гермиона слышала в нём скрытую остроту. Кингсли не дрогнул. — Это лучшее, что я могу вам сейчас дать. У нас нет роскоши ждать, пока все переменные не станут идеальными. Вы двое уже выбрались однажды. Это делает вас нашей лучшей ставкой. Горло Гермионы пересохло, но она заставила себя заговорить. — Почему сейчас? — Потому что в поместье проникли, — ответил он. — И мы думаем, что слухи дошли до Волдеморта. Если есть шанс, что зеркало могут переместить, нам нужно действовать сейчас. Гермиона наклонилась над столом, упираясь руками в дерево. Её глаза зафиксировались на красном круге. Это место было раной в её сознании с тех пор, как они его покинули. Место сломанного времени и искажённой магии. Место, где её отражение показало ей вещи, которые она никогда не хотела признавать самой себе. Она чувствовала, как Малфой шевельнулся рядом, тихая тяжесть его присутствия не приносила утешения, но что-то близкое к этому. — А если привязки не сработают? — тихо спросила она. Кингсли не ответил сразу. Он выдохнул, закрыв глаза на мгновение. — Тогда вы выживаете. Любой ценой и приносите то, что найдёте. Это и есть миссия. Тишина легла на стол, словно саван. Наконец, Малфой выпрямился, его тон был резким, но смирившимся. — Когда мы отправляемся? — Завтра вы отправляетесь в хижину 17, обсуждаете план, — сказал он наконец. — Я договорился, чтобы Невыразимцы сообщили нам, когда путь будет свободен для входа. Желудок Гермионы сжался. — Ещё какие-нибудь указания? — спросила она. Кингсли замешкался, всего на мгновение. — Не умирайте.

***

Хижина 17 осталась прежней, нетронутой временем её отсутствия. Дверь заедала на том же покоробленном половице, когда она её толкнула. Запах ударил первым — дерево и хвоя. Пыль плавала в лучах света, пробивавшихся сквозь наполовину задёрнутые шторы, оседая на частицах воспоминаний. Ничего не изменилось: ни потрёпанный книжный шкаф, у которого не хватало двух средних полок, ни единственный изношенный диван с заплаткой на подлокотнике, подозрительно похожей на ожог, ни даже криво висящая картина с шотландскими холмами над камином, наклонённая ровно настолько, чтобы раздражать внимательный глаз. Гермиона шагнула внутрь, и тяжесть всего, что она оставила позади, тихо легла ей на плечи. Её сапоги скрипели по деревянному полу, пока она продвигалась дальше, пальцы скользили по краю стола, где они с Малфоем когда-то спорили о пайках, планировали, ссорились и, в несколько хрупких моментов, переставали притворяться, что не замечают друг друга. Чайник всё ещё стоял на плите, помятый и почерневший снизу, словно его слишком часто забывали. Она медленно повернулась, позволяя пространству окружить её, просочиться в её кости. Это была тишина, которая не казалась мирной. Она была подвешенной, словно сама хижина затаила дыхание в её отсутствие. Сзади послышались шаги, хрустящие по тропинке, размеренные и знакомые. Малфой шагнул через порог, его пальто всё ещё было влажным от тумана. Он огляделся, затем переступил порог без слов и закрыл за собой дверь. Она скрипнула, закрываясь, словно вздох, запечатывая их внутри. Его взгляд пробежал по комнате, задержавшись на мгновение на том же столе, что и её. — Кажется меньше, чем я помню, — пробормотал он. — Забавно, — сказала она, не совсем глядя на него. — Мне кажется, всё точно такое же. Между ними повисла пауза, наполненная тишиной и невысказанным. Хижина 17 не изменилась, но они — да. После того как они устроились в своих комнатах, они собрались в узкой гостиной хижины, где огонь в камине потрескивал, отбрасывая мерцающие тени на облупившиеся стены. Забытый чайник стоял на столе между ними, пар лениво вился вверх. Снаружи ветер давил на оконные стёкла, но внутри было тихо — тяжело от невысказанного напряжения и общей цели. Малфой сидел на дальнем конце дивана, поза расслабленная, но глаза острые, рукава чёрного свитера закатаны до локтей, обнажая бледные сухожилия предплечий. Он держал толстую папку с пергаментом, которую Кингсли вручил ему перед отъездом, — подробное описание обновлённого заклинания привязки, их лучшей надежды выбраться из зеркала живыми. Гермиона, свернувшись в кресле напротив с одеялом на плечах, притворялась, что сосредоточена на карте, разложенной на её коленях, но её взгляд то и дело ускользал. Она привыкла наблюдать за ним вот так, когда он был сосредоточен и молчалив, не замечая, как выдаёт себя в мелких движениях. Как иногда его губы приоткрывались, беззвучно формируя слово. Как слегка хмурились брови, когда что-то не сходилось. Как медленно скользила его рука по затылку, пальцы вдавливались в мышцы, словно одна логика могла разгладить узлы. И всегда — как он наклонялся вперёд, локти на коленях, полностью поглощённый, ресницы отбрасывали тени на скулы, пока он читал. Он не замечал, что она смотрит. Или, может, замечал, но ему было всё равно. Она откашлялась, наконец нарушая тишину. — Есть что-нибудь полезное? Он поднял взгляд, приподняв одну бровь. — Зависит от твоего определения полезного, — сказал он, голос низкий и ровный. — Заклинание тестировали дважды. Оба объекта выжили, но еле-еле. Оно нестабильно и непредсказуемо. Создано, чтобы удерживать две магические сигнатуры, привязанные к фиксированной точке вне зеркала. Пальцы Гермионы замерли на краю карты. — А если привязка оборвётся? Он пожал одним плечом. — Тогда мы потеряны. Наверное, навсегда. Её горло пересохло. Она опустила взгляд на карту, чтобы он не увидел её страха. Малфой отложил отчёт и откинулся назад, вытянув одну ногу, свет от камина поймал серебряные нити его манжеты. — Они назначили две резервные команды, они будут ждать за периметром поместья на случай, если всё пойдёт к чёрту. Гермиона подняла взгляд, нахмурив брови. — Но они не смогут добраться до нас, если мы окажемся внутри зеркала. — Нет, — сказал он, тон ровный. — Не смогут. Тишина снова растянулась. Не напряжённая, не неловкая, просто… полная. Полная тяжестью того, что они планировали. Полная того, что они ещё не осмелились сказать. — Есть что-нибудь полезное в твоём файле? — спросил Малфой, кивнув на папку, лежащую на её коленях. Гермиона опустила взгляд, пальцы скользнули по заметкам на полях, которые она нацарапала ранее во время брифинга, полупонятные в её собственной стенографии. Её голос был тихим, но твёрдым, когда она ответила. — Зеркало старше Волдеморта, — пробормотала она. — Он его не создал. Он просто… исказил его. Как и большинство своих крестражей. Взял что-то древнее и перекроил, пока оно не стало служить ему. Малфой посмотрел на неё, свет от камина слабо отражался в его глазах. Что-то в его выражении дрогнуло, когда он понял, что её взгляд уже был прикован к нему — неподвижный, непроницаемый. Он не указал ей на это. Просто задержал взгляд на мгновение дольше, чем нужно, прежде чем отвести глаза. — Он умел это делать, — пробормотал он, брови нахмурились, когда он вернулся к странице на своих коленях. — Искажать вещи. Гермиона медленно кивнула. — Особенно людей. Пауза растянулась между ними, заполненная лишь мягким шипением огня и беспокойными вздохами ветра за окнами. Не было нужды называть имена. У каждого из них были свои призраки. Тишина тянулась, но она не отводила взгляд. Гермиона не была слепой. Малфой всегда был красив — раздражающе красив, даже в школе. Тогда, когда его черты ещё только оттачивались, а уверенность не поспевала за его лицом. Тогда, когда он ходил по коридорам с этой ленивой, высокомерной самоуверенностью, и девочки её года шептались о нём, словно он сам этого не знал. Тогда она его ненавидела. Всеми фибрами души, но даже ненависть не делала её равнодушной к нему. Теперь… теперь тот мальчик стал чем-то совсем иным. Мужчина напротив неё не вписывался в воспоминания. Он занимал слишком много места, буквально и фигурально. Его длинные ноги вытянулись под кофейным столиком, каблуки сапог зацепились за ножки стула, поза расслабленная, но насторожённая. Его волосы были собраны назад, но несколько прядей выбились — падали на скулы, отбрасывая мягкие тени на края его выражения. Он не брился несколько дней, и щетина на его челюсти делала его старше, грубее. Больше похожим на человека, которого война сформировала, а не пощадила. Он был красив, и не так, чтобы она могла это игнорировать. В этом было что-то неумолимое — как свет свечей ловился в его глазах, когда он поднимал взгляд, как его розовые губы складывались в эту непроницаемую линию, словно он всегда был на грани того, чтобы сказать что-то жестокое или небрежное, и она никогда не знала, что именно. Углы его лица не были мягкими. Они были созданы, чтобы быть высеченными в камне и запомненными. Гермиона сглотнула и вернулась к бумаге. Война не заботилась о том, как выглядит его лицо, и ей тоже не следовало. Но она всё равно это чувствовала, это притяжение. То, что заставляло её кожу покалывать, а мысли бежать слишком быстро. Это злило её, в основном. Потому что она не хотела ничего к нему чувствовать. — Я не думаю, что зеркало изначально было создано, чтобы ловить, — добавила она спустя мгновение, её тон стал более задумчивым. — Оно было задумано как артефакт отражения. Чтобы раскрывать внутренние истины. Изначальное заклинание должно было помогать в самопознании. — А теперь оно убивает людей, — сухо сказал Малфой. Губы Гермионы искривились. — Теперь оно подражает тебе. Заменяет тебя, если может. Но я не думаю, что это изначальное проклятье. Это многослойная магия, запутанная и хаотичная. Кто-то похоронил его предназначение под страхом. Малфой наклонился вперёд, снова опираясь предплечьями на бёдра. — Значит, мы боремся не с одним заклинанием. Она покачала головой. — Я не уверена, но мы можем столкнуться с несколькими версиями самих себя, возможно, с самыми жестокими. Чем бы ни было зеркало изначально… и во что Волдеморт его превратил. Он медленно выдохнул, проводя рукой по волосам. — Прекрасно. Гермиона снова опустила взгляд на карту. — Есть одна строка в записях, к которой я всё время возвращаюсь. — Продолжай, — сказал он. Она перевернула страницу, найдя нужный раздел и проведя большим пальцем под предложением. — Отражение имеет лишь столько силы, сколько веры в него вложено. То, что ты видишь в зеркале... опасно лишь настолько, насколько твой разум позволяет. Малфой фыркнул под нос. — Это чертовски пугающая мысль. — Не правда ли? — сказала она, и когда она снова подняла взгляд, её глаза были усталыми, но решительными. — Будем надеяться, что мы храбрее, чем думаем. Он не кивнул. Не согласился вслух. Просто потянулся за другой страницей, его взгляд вернулся к пергаменту, словно ничего не произошло. Словно он не отстранился, а она этого не заметила. Он не улыбнулся, но на этот раз задержал её взгляд чуть дольше. И на этот раз он не отвёл глаза первым.

***

Дождь начался тихо, мягким шорохом по крыше, который с каждым часом становился всё увереннее. К тому времени, как Гермиона скользнула под поношенное лоскутное одеяло своей кровати, он превратился в постоянный ритм, тот, что шептал истории по черепице и превращал окна в акварельные стёкла. Тот, что убаюкивал. Её спальня была тёмной, лишь изредка вспыхивала молния, на мгновение заливая комнату серебром, а затем исчезала. Она свернулась на боку, подтянув колени, волосы всё ещё влажные после ванны, кожа тёплая и мягкая под ночной рубашкой. Запах ромашки цеплялся за простыни, смешиваясь с ароматом дождя, проникавшим через приоткрытое окно. Пахло землёй и мокрыми листьями, словно мир пытался исцелиться. Гермиона медленно моргала, ресницы тяжёлые. Её дыхание синхронизировалось с дождём: вдох, выдох, ровно. Она ни о чём особо не думала, когда её глаза закрылись, только о звуке дождя, тепле кровати и о том, как усталость тянула её, словно прилив. Но затем — рука. Тёплая и загрубевшая, пальцы коснулись внутренней стороны её запястья. Её сонное «я» не вздрогнуло. Она знала эту руку. Знала, как двигаются эти пальцы, уверенно и неспешно, словно она принадлежала им. Они скользнули вверх по её предплечью, коснувшись изгиба локтя, обнажённой кожи плеча и дальше — пока не остановились у основания её шеи. Его голоса не было, но дыхание было. Она чувствовала его во сне, тёплое, у самого уха, а затем его губы скользнули по её шее, задержавшись там, где бился пульс. Всё её тело тянулось к этому прикосновению. Гермиона пошевелилась во сне, одеяло соскользнуло с её плеча, дыхание сбилось. Теперь он был за её спиной, во сне. Она чувствовала тепло его тела у своей спины, одну руку, скользнувшую низко по её талии, мягко притягивающую её ближе. Такая близость, которая ничего не просила, ничего не требовала, просто хотела чувствовать. Его рука раскрылась на её животе, пальцы растопырились, большой палец вычерчивал ленивые, головокружительные круги у края её рубашки. Это не было похотью, не совсем, это было утешение, пропитанное желанием. Тот сон, от которого болело, когда просыпаешься. Тот, что не исчезает легко. Она что-то прошептала во сне — возможно, его имя, хотя никогда бы не призналась в этом вслух — и почувствовала, как он улыбнулся, касаясь её кожи. Дождь продолжал падать, ровно и уверенно, пока она не погрузилась глубже, в сон без краёв. В сны без пощады.

***

— Не притворяйся, что ты когда-либо был на правильной стороне, — резко бросила Гермиона, захлопнув папку на столе. — Ты можешь сражаться в этой войне сколько угодно, но это не сотрёт того, кем ты был. День начался паршиво. Буря вырубила внешние защитные чары где-то ранним утром, и с тех пор они были на взводе. Разведывательная сова прилетела промокшей, принеся новости о ещё одном павшем аванпосте — на этот раз в Кэр Келине, — и пергамент всё ещё был влажным от крови, когда Гермиона развернула его на столе. Малфой расхаживал по комнате, как зверь в клетке, бормоча что-то себе под нос, листая схемы. Он не спал, это было видно по его замедленным движениям, по бледным синякам под глазами. Ссора началась ниоткуда, как это часто бывало. Словно пожар вспыхнул посреди леса, когда никого рядом не было. Голова Малфоя дёрнулась вверх, тёмные глаза пригвоздили её к месту. — И кем же, по-твоему, я был, Грейнджер? Она подняла руки и начала загибать пальцы. — Трусом, придурком, фанатиком, очередным чистокровным, который считал остальных грязью. Он медленно поднялся и ответил тем приглушённым тоном, который использовал, когда был особенно зол. — И ты думаешь, я вхожу в эти комнаты и забываю, что я говорил и делал? Во что верил? — Ты издевался надо мной за то, что я магглорожденная. Ты постоянно обзывал меня грязнокровкой прямо в лицо, и эти слова преследовали меня, делали мою жизнь невыносимой! — прошипела она, обходя стол. Его челюсть напряглась, но он не дрогнул. — Я знаю, что говорил. — И ты говорил это, потому что верил в это, — выпалила она. — Ты верил, что я ниже тебя. — Меня воспитали в этой вере, — огрызнулся он, голос дрожал от усилия сдерживать его. — Меня учили видеть в крови силу. Я не знал ничего другого… — Это не оправдание, — перебила Гермиона, её голос стал резким и громче. — Я тоже была ребёнком. Мы все были. И я всё равно знала, что правильно, а что нет. — Опять тот же проклятый спор, да? — сказал он после долгой паузы. — Ты думаешь, мне это легко? Думаешь, мне нравится быть здесь, сражаться с людьми, которые не задумываясь убьют меня, как только война закончится? Которые смотрят на меня и видят его? Она уставилась на него, сердце колотилось. — Ты не жертва. — Я, чёрт возьми, знаю это! — закричал он, и это ошеломило её. — Но я больше и не злодей, и это та часть, которую ты, похоже, не можешь осознать! Его слова прогремели по комнате, как гром. Его грудь вздымалась от их силы, кулаки сжались по бокам. На мгновение Гермиона могла только смотреть. Он был на пределе, злее, чем она видела его за последние недели. — Думаешь, я не проливал кровь за эту сторону? — рявкнул он, голос теперь был густым. — Думаешь, я не просыпаюсь каждый проклятый день, пытаясь доказать, что я не тот монстр, каким меня воспитали? — Он сделал вдох, но тот был дрожащим. — Я знаю, кем я был. Знаю, что сделал. И каждый раз, когда я вхожу в комнату и кто-то вздрагивает, каждый раз, когда кто-то не встречается со мной взглядом, это цена. Я плачу её. Я не бегу от неё. Гермиона сглотнула. Её позвоночник был напряжён, челюсть сжата, руки крепко сжимали папку, которую она захлопнула несколько минут назад. — Но ты, — продолжил он, теперь тише, голос острый, с горьким и ломающимся оттенком. — Ты уже всё решила, не так ли? Неважно, что я делаю, сколько миссий, сколько шрамов, сколько раз я стою рядом с тобой. Я всегда буду просто тем парнем, который назвал тебя грязнокровкой в коридоре Хогвартса. Её дыхание сбилось, и стыд хлынул в её живот, раскалённый и быстрый. Потому что — Мерлин ей в помощь — он не был совсем неправ. — Это о том, за что ты выступал, даже после школы. О том, через что такие, как ты, заставляли нас страдать. О том, кем я — мои родители — моя кровь не имели права быть. Что-то сломалось в его выражении. Вспышка чего-то дикого, как у загнанного зверя. — Думаешь, я не живу с этим каждый грёбаный день? Это всё, что я знал, Грейнджер. Всё, что я, чёрт возьми, знал с того момента, как научился говорить: ненавидь их! ненавидь их! ненавидь их! Это вдалбливали мне, как религию, вшивали в моё имя, мой дом, мою кровь. — Он шагнул вперёд быстро, быстрее, чем она ожидала. Он схватил край рукава и рванул его вверх, сунув руку ей под нос. Чёрная метка была резкой и тёмной на его коже, словно её выжгли только вчера. Гермиона инстинктивно отшатнулась, дыхание замерло в горле. — Вот моё напоминание о каждом плохом решении, что я принял! Каждый раз, когда я смотрю на тебя, я помню, и я не могу ничего из этого забрать. Я никогда не перестану жалеть о том, что сделал, и о решениях, которые принял, но я не могу продолжать истекать кровью ради прощения, которое ты уже решила не давать! Гермиона отступила назад, но не от страха. От силы того, что он говорил. Это было слишком. Это раскололо что-то в её груди и впустило все сложные, невысказанные вещи, которые она слишком долго пыталась игнорировать. Потому что часть её ненавидела его за то, как легко он это делал. За то, как он сражался, истекал кровью и стоял рядом с ними теперь, словно прошлое можно переписать достаточным количеством шрамов. И часть её ненавидела себя за то, что она хотела верить, что, возможно, это возможно. Они смотрели друг на друга, не говоря ни слова. Оба дышали так, словно комната рушилась вокруг них. Гермиона опустила взгляд, затем снова посмотрела на его руку, всё ещё выставленную, как оружие и рана одновременно. — Я не могу тебя простить, я не знаю, смогу ли когда-нибудь, — сказала она тихо, слова тяжёлые и правдивые. Его лицо замерло на полувдохе, и он опустил руку. — Я никогда и не ждал, что ты это сделаешь.