10. Разрыв, который выглядит как молчание

Она проснулась неправильно. Это была первая мысль, которая пришла ей в голову, когда свет, мягкий и серебристый, просачивался сквозь тонкую занавеску, создавая ощущение, будто всё вокруг застыло и повисло в воздухе. Пылинки лениво кружились в бледных лучах, словно танцуя для чужого сна. Её тело казалось тяжёлым, слишком тёплым под одеялом, как будто она спала посреди бури и унесла её тяжесть в утро. Конечности не болели, но и отдохнувшими не казались. Её губы пульсировали. Она подняла руку, пальцы коснулись изгиба рта. Кожа была припухшей, чувствительной на ощупь. Кончик пальца задержался, обводя её форму. Гермиона лежала, глядя в потолок, ожидая, что тишина сама всё объяснит. Неужели это правда произошло? Или ей приснилось? Прикосновение его губ. Жар его рук. Стол под ней. Её собственный безрассудный порыв к тому, о чём она слишком долго мечтала. Откуда, во имя Мерлина, у неё хватило смелости на такое? Воспоминание ударило, как искра, и всё её тело вспыхнуло жаром под одеялом. Она слишком быстро повернулась на бок и тут же уткнулась лицом в подушку, издав приглушённый, сдавленный писк, в котором смешались смущение и неверие. О чём она только думала? Она застонала в ткань, натянув край подушки на лицо, словно это могло стереть жар, поднимающийся в щеках. Это не то, что она могла бы отложить в уголок сознания. Не в этот раз. Не тогда, когда она всё ещё ощущала призрак его рук на своих бёдрах, то, как его губы завладели её, будто он ждал этого годами. Это не было сном. Не могло быть. Её губы всё ещё покалывало от призрачного прикосновения его губ. Кожа хранила эхо его рук, а пульс — хоть и замедлился — всё ещё не успокоился полностью. Он бился в горле, как барабан, напоминая, что произошло нечто реальное. Нечто, что она не могла игнорировать. Она резко села, простыня соскользнула к бёдрам, подушка упала на колени. Дыхание перехватило, когда воспоминания вернулись яркими, острыми осколками. То, как его губы нашли её, как их тела двигались в унисон, словно инстинкт полностью взял верх. Она поцеловала Драко Малфоя. Более того, он ответил на её поцелуй. Её сердце сбилось с ритма. Не было никакого притворства. Никакой войны. Никаких сторон. Только они вдвоём в темноте, столкнувшиеся так, что это казалось одновременно безрассудным и необходимым. Она снова коснулась губ, словно её пальцы могли подтвердить то, что она уже знала. Это было реально. Она попыталась успокоиться, замедлить ритм дыхания и утихомирить бешеный стук под кожей. Просто дыши. Слегка наклонив голову, она прислушалась к любым признакам движения за дверью: скрип половиц, лёгкий шорох в кухне. Но коттедж оставался тихим, укутанным в утреннюю тишину. Ни шагов, ни голосов. Только слабый гул ветра, прижимающегося к окнам. Хорошо. Он ещё не проснулся. Она откинула одеяла и сунула ноги в потёртые тапочки у края кровати, которые всегда находила, не глядя. Затем, так осторожно, как могла, пересекла комнату и открыла дверь с лёгким касанием, вздрогнув от тихого щелчка замка. Выглянув в коридор, она посмотрела в обе стороны. Никаких признаков светлых волос. Затаив дыхание, она вышла и пересекла узкий коридор, каждый шаг был выверенным и бесшумным. Дойдя до двери ванной, она скользнула внутрь, аккуратно закрыв её за собой. Только тогда она выдохнула. Щелчок замка ванной двери тихо прозвучал, и тишина снова воцарилась. Гермиона на мгновение замерла, прислонившись спиной к двери, закрыв глаза, позволяя тишине окутать её, как тонкое пальто. Её сердце всё ещё билось слишком быстро. Она повернулась к раковине, старое зеркало над ней слегка запотело от холода в комнате, и шагнула ближе. Её отражение смотрело на неё. Нельзя было скрыть то, что она видела. Щёки раскраснелись, губы слегка припухли, волосы спутались от сна и тяжести всего, что произошло прошлой ночью. Она выглядела… распавшейся. Не совсем собой или, возможно, слишком собой. Пальцы автоматически поднялись к губам, обводя их форму, словно она всё ещё чувствовала его отпечаток. Гермиона покачала головой и открыла холодный кран, плеснув водой в лицо. Это помогло лишь немного. С тихим вздохом она потянулась к маленькому шкафчику за зеркалом и достала знакомый стеклянный флакон, наполовину пустой — зелье для волос. Она налила немного на ладони, потёрла их и начала мягко втирать в кудри, укрощая непослушные пряди. Запах был чистым и мягким, что-то успокаивающее в этой тишине. Её руки двигались с привычной заботой, формируя несколько локонов у висков. Это не было идеально, но было лучше. Она почистила зубы, затем подтянула рукава, поправила подол ночной рубашки и последний раз дёрнула за воротник. Это не сильно помогло почувствовать себя менее уязвимой, но это было хоть что-то. Маленькая попытка вернуться к нормальности. Затем она снова посмотрела в зеркало. Её лицо теперь выглядело спокойнее, более собранным, но губы всё ещё выдавали её: мягкие, раскрасневшиеся и явно целованные. Она заколебалась, её взгляд метнулся к маленькой баночке розового бальзама для губ в углу раковины. Тот, который она почти не использовала. Тот, который Джинни однажды заставила её купить для потрескавшихся губ. Она потянулась к нему, затем остановилась. Пальцы замерли над крышкой на секунду, затем отдёрнулись, словно сам бальзам мог её выдать. Это было слишком. Слишком очевидно. Она не собиралась расхаживать по коттеджу с розовыми, блестящими губами, как какая-то влюблённая дура, только потому, что они поцеловались. Только потому, что её тело всё ещё ныло от воспоминаний об этом. Она наклонилась ближе к зеркалу, рассматривая лёгкий цвет, всё ещё задержавшийся на губах. Этого достаточно… наверное. Её рука уже лежала на дверной ручке, когда она услышала шаги в коридоре, медленные и знакомые, мягко ступающие по половицам. Дыхание перехватило. Она замерла, сердце пропустило один удар, затем ещё один, пальцы сильнее сжали металлическую ручку. Он проснулся. Она слышала тихую тяжесть его шагов, то, как он всегда двигался, словно не хотел разбудить стены. Она заколебалась. Затем, не думая, повернулась назад. Её рука метнулась, схватила баночку с раковины, и она открыла её привычным движением. Быстрый мазок по нижней губе, затем по верхней. Не слишком много. Ровно столько, чтобы сгладить следы ночи. Она поймала своё отражение ещё раз — цвет был едва заметным. Она поставила баночку на место и провела руками по бокам ночной рубашки, больше от нервов, чем от складок. Последний вдох. Последняя проверка выражения лица: спокойное и нейтральное. Затем она открыла дверь и наткнулась прямо на него. Он был ближе, чем она ожидала, всего в шаге, и внезапный контакт заставил её споткнуться. Его руки инстинктивно поднялись, поймав её за плечи, удерживая, чтобы никто из них не упал. Они замерли. Её дыхание застряло в горле, сердце заколотилось о рёбра. Его пальцы были тёплыми сквозь тонкую ткань её рубашки, его грудь поднималась и опускалась в нескольких сантиметрах от её. Он был без рубашки, влажные волосы слегка вились у висков после душа, глаза полузакрыты от сна. — Доброе утро, — сказал он низким, хриплым голосом. Это прозвучало, как искра о кремень. Гермиона моргнула, глядя на него, слишком остро ощущая свои губы, лёгкий запах роз, тепло, исходящее от каждого места, где он её касался. — Д-Доброе утро, — выдавила она, её голос оказался тише, чем она хотела. Он не убрал руки, не отступил. Его взгляд опустился, задержавшись на её губах. Его большой палец дёрнулся на её плече, словно он сдерживал порыв что-то сделать. — Что это на твоих губах? — спросил он. Её желудок перевернулся. Она сглотнула, слишком остро ощущая всё: его дыхание, тепло его кожи, то, как его глаза следили за её с чем-то слишком острым для такого раннего утра. — Ничего, — сказала она слишком быстро. Одна из его бровей слегка приподнялась. — Не похоже на ничего. Её глаза чуть расширились, и, прежде чем он успел что-то добавить — прежде чем она сама успела что-то сказать — она поднесла руку к губам, быстро прикрыв их в инстинктивном жесте. Она скользнула в сторону, почти не задев его, но достаточно близко, чтобы почувствовать тепло его кожи. Её сердце колотилось, дыхание было поверхностным, когда она проскользнула мимо, не оглядываясь. Он слегка повернулся, наблюдая, как она отступает по коридору. Она не остановилась, пока её дверь не щёлкнула за ней, и только тогда позволила себе дышать. Прислонившись спиной к дереву, рука всё ещё прикрывала рот. Что, во имя Мерлина, она творит?

***

Гермиона сидела, напряжённо выпрямив спину, у головного конца стола в военной комнате дома на Гриммо, её пальцы крепко сжимали край стула. Малфой стоял позади своего стула, скрестив мускулистые руки на груди. Они не разговаривали с позавчерашнего утра, когда она наконец вышла из своей комнаты, а его уже не было. Отправился на задание, предположила она. МакГонагалл открыла одну из папок, откашлявшись. — Мы подтвердили местоположение второго объекта. Сердце Гермионы тихо ёкнуло. — Аббатство Фаунтинс, — продолжила МакГонагалл, поправляя очки. — Северный Йоркшир. Под руинами находится магическая подструктура. Древнее, чем само аббатство, возможно, доримская. Она оставалась спящей веками, но недавно мы зафиксировали движение в этом районе. Голос Малфоя вмешался, спокойный и выверенный. — Это то место, о котором я упоминал. МакГонагалл кивнула, её выражение было серьёзным, хотя тон оставался деловым и прямым. — Да, ты был прав, или, по крайней мере, мы на это надеемся. Наши разведчики подтвердили значительные следы остаточной тёмной магии в долине. Достаточно сильные, чтобы мешать заклинаниям обнаружения. На входных камнях наложено связывающее заклинание. Оно старое, возможно, кровавое. Мы всё ещё работаем над расшифровкой защит, но прогресс медленный»=. Гермиона наклонилась вперёд, движение было быстрым и автоматическим. Её пальцы дёрнулись на пергаменте, лежащем на коленях, слишком беспокойные, чтобы оставаться неподвижными. — Мы знаем, что именно ищем? Кингсли, стоявший у камина, медленно кивнул и скрестил руки на груди. — Кроме крестража? — сказал он низким голосом. — Больше ничего точно не известно. Объект запечатан в скрытой камере где-то под руинами фонтана в центре долины. Все попытки пробить защитные чары провалились. Заклинания отскакивают, магия искажается. У нас трое оперативников ранены. Малфой, молчавший до этого момента, пошевелился и выпрямился, медленно вдохнув. — Это ожидаемо, — пробормотал он, словно про себя. Глаза МакГонагалл сузились, когда она резко посмотрела на него. — Объясни. Малфой не дрогнул. — Если это один из его, защиты не просто отталкивают, они наказывают. Он не доверял чарам, которые только предупреждали нарушителей. Он заставлял их кровоточить. Такая магия не предназначена для лёгкого взлома. Нужно больше, чем сила. Нужна точность. И, вероятно, жертва. Гермиона почувствовала, как по спине пробежал холод, липкий и ползучий. Кингсли внимательно изучал Малфоя. — Ты уже видел подобное раньше. Челюсть Малфоя напряглась. — Да. Он защищал большинство своих укрытий такой тёмной магией, их невозможно войти без какой-либо кровавой жертвы. Единственная причина, почему поместье Лестрейнджей не было таким, — это потому, что я наложил защиту снаружи. Гермиона почувствовала, как в груди завязался холодный узел. — Кровавая магия, — пробормотала она, скорее себе. — Конечно, он бы использовал ее для защиты. — Мы исследовали окрестности, — сказала МакГонагалл, её голос напрягся от беспокойства. — Есть слухи о культе, небольшом, но всё ещё активном. Их видели возле руин, они появляются время от времени в последние месяцы. В капюшонах и масках. Местные записи говорят, что они считают это место священным. Что там осталось что-то, оставленное… им. Её губы плотно сжались на последнем слове. Кингсли шагнул вперёд, сложив руки за спиной. — Мы считаем, что они охраняют его. Сознательно или нет, пока неясно. Они могут видеть себя хранителями или просто паломниками. Но их присутствие всё осложняет. Гермиона нахмурилась, уже перебирая в уме возможные варианты. — Мы знаем, входили ли они на объект? МакГонагалл покачала головой. — Не можем подтвердить. Они осторожны, исчезают, как только кто-то приближается, и местные слишком напуганы, чтобы следовать за ними. Малфой тихо фыркнул. — Конечно, они считают это священным. Тёмная магия вроде этой питается поклонением. МакГонагалл кивнула в знак согласия. — Вы с Гермионой вернётесь в маггловский безопасный дом на севере. Нам нужны люди на передовой. Вас уведомят, когда у нас будет план прорыва. Гермиона почувствовала, как это отозвалось в груди, словно тихо закрывшаяся дверь. Обратно в безопасный дом на севере. Где стены слишком тонкие, кровати слишком узкие, а ночи никогда не бывают тихими. Где будут Чжоу. И Лаванда. И слишком много глаз. И большее расстояние между ней и Малфоем. Теперь оно будет ощущаться холоднее, не из-за того, что было сказано, а из-за того, что не было. Глупо оплакивать это. Хижина была камерой. Промежуточным пространством из дыма и утаённых истин. Но всё же какая-то часть её чувствовала себя укрытой в той тишине. Замеченной так, что кожа одновременно покрывалась мурашками и жаждала большего. А теперь их бросят обратно в шум. Под взгляды других. В напоминание, что то, что произошло между ними, не имеет смысла вне уединения. Она кивнула, не говоря ни слова, впиваясь ногтями в ладонь, чтобы не выдать дальнейшей реакции. Приказы есть приказы. И она их выполнит. Даже если всё в её груди казалось запакованным и снова запертым. Она посмотрела на Малфоя инстинктивно, но если он и был задет, то не показал этого. Он просто спокойно кивнул, словно перераспределение ничего не значило. Взгляд МакГонагалл переместился между ними. — Вы двое уже уничтожили один хоркрукс. У меня нет сомнений, что вы сможете сделать это снова. Гермиона слабо улыбнулась, но её руки оставались крепко сжатыми. МакГонагалл продолжила, её голос теперь стал резче. — Однако есть вероятность, что Волдеморт знает об уничтожении последнего крестража. Так что теперь нам нужно быть на максимальной готовности, это определённо будет гораздо более сложная миссия. Гермиона почувствовала, как слова упали в её грудь, словно камни, и впервые она задумалась, доберутся ли они вообще до конца. Кингсли опустил руки и сказал: — Мы уведомим вас, когда придёт время. Их отпустили с простым кивком. Коридор за военной комнатой Гриммо был тусклым, освещённым лишь мерцанием умирающего светильника у лестницы. Она шла рядом с ним молча, слова МакГонагалл всё ещё эхом отдавались в её голове. Это определённо будет гораздо более сложная миссия. Она вдохнула, чувствуя, как тяжесть оседает за рёбрами, и, прежде чем они дошли до конца лестницы, она потянулась к нему. Лёгкое касание его руки, не более чем вопрос в движении. — Малфой… Но он стряхнул её руку и пошёл дальше, не дав ей закончить. Слишком быстро, словно её прикосновение обожгло его. Её рука упала, как марионетка с обрезанными нитями. Его спина исчезла в коридоре и за входной дверью, без единого взгляда назад. Гермиона осталась одна под тусклым светом и затаила дыхание. Что с ним теперь не так?

***

Комната всё ещё пахла ею. Аромат духов Лаванды, мягкий и цветочный, слегка витал в воздухе, смешиваясь с более резким запахом целебных мазей. Гермиона только-только закончила распаковываться — если бросить сумку у кровати и скинуть ботинки можно назвать распаковкой, — когда дверь с треском распахнулась, и вихрь из рук, ног и длинных волос налетел на неё, заключая в объятия, от которых она чуть не упала. — Никогда больше не позволяй им заменять тебя, — яростно прошептала Лаванда ей в плечо. — Только не ею. Гермиона моргнула, ошеломлённая внезапным объятием. — Кем...? — начала она, но Лаванда уже отстранилась, с драматичным видом промокая глаза, хотя ни одной слезинки там не было. — Эта новая аврор из Истпойнта. Джена? Джессика? Как её там зовут, чёрт возьми. Та, которую поселили в нашу комнату, пока тебя не было, — Лаванда шмыгнула носом, явно обиженная. — Она переставила полку с припасами. По сроку годности, Гермиона. Кто так делает? Гермиона не удержалась и фыркнула. — Нормальный человек? — Военный преступник, — мрачно пробормотала Лаванда. — И она ела в комнате, Гермиона. — Ты сама так делаешь постоянно. — Да, но не сэндвичи с тунцом. Я же не чёртова маньячка. Гермиона расхохоталась, звук был резким и внезапным, пробивая тугую завесу, что сковывала её грудь после брифинга. Она прислонилась к Лаванде, уткнувшись лбом в её плечо, пока смех полностью не захватил её — беспорядочный, искренний и немного слишком громкий. Лаванда фыркнула, скрестив руки, но довольная ухмылка тронула её губы. — Не поощряй её, если вдруг встретишь. Она и без того невыносима. Гермиона выпрямилась, вытирая глаза тыльной стороной ладони. — Невыносима, — повторила она, всё ещё улыбаясь. — Мерлин нам в помощь. — Она даже чайник пометила. Чайник, Гермиона. От этого Гермиона снова расхохоталась, слегка споткнувшись, пока шла к комоду. — Что ж, спасибо, что защитила святость полки с припасами. Лаванда с драматичным вздохом рухнула на свою кровать. — Просто пообещай, что, когда всё закончится и будут писать учебники истории, ты позаботишься, чтобы меня запомнили как девушку, которая держала оборону против бюрократических завтраков. — Ты станешь легендой, — сказала Гермиона, всё ещё улыбаясь. — Первая в своём роде. Хранительница полки. — Не пропадай снова, хорошо? — серьёзно добавила Лаванда. Горло Гермионы сжалось. Слова застряли где-то за зубами, прежде чем она кивнула. — Хорошо. Лаванда откинулась на локти и наблюдала, как Гермиона раскладывает одежду в комоде. — Я скучала по твоей готовке. Это вызвало странное чувство в груди Гермионы. Лаванда Браун, которая когда-то её ненавидела, встречалась с Роном, была не больше чем клубком розовых мантий и осуждающих взглядов в коридорах Хогвартса, теперь была той, кто скучал по её еде и ждал её возвращения. Гермиона, с ноющей от того, как много значил этот маленький жест, грудью, прикусила нижнюю губу, чтобы не расплакаться.

***

Взрыв разорвал воздух, как хлыст, резкий и жестокий, вспарывая небо. Камни и земля разлетелись наружу, когда внешняя стена укрытия обрушилась, осыпая землю обломками. Эхо взрыва разнеслось по долине, за ним последовали крики раненых и резкий, раскалывающий треск ломающегося дерева. Гермиона тяжело рухнула на землю, плечо заныло от удара. Она перекатилась, подняв палочку, лёгкие втягивали дым и пыль с каждым поверхностным вдохом. Воздух пропах кровью и палёной тканью, горящим деревом и отработанной магией. Острая вонь озона оседала на задней стенке горла. Где-то позади кто-то выкрикивал приказы, но звуки почти тонули в хаосе. Они прорвались в укрепление всего несколько минут назад, но время уже начало растягиваться, искажаясь вокруг паники и шума. Огонь взбирался по потолочным балкам, отбрасывая мерцающие тени на разбитый камень. Воздух был густым от жара и криков, каждое заклинание освещало дымку, как молния в грозовой туче. — Третья камера чиста! — крикнул кто-то, голос был хриплым и надрывным. Похоже на Симуса, но Гермиона не обернулась. Её взгляд был устремлён вперёд, на чёрный коридор, ведущий вглубь строения. В темноте мелькнуло движение. Тень, скользнувшая на фоне огненного света. Она подняла палочку выше и шагнула вперёд, сапоги хрустели по разбитой плитке и стеклу. Крики эхом доносились из глубины укрытия, один из них оборвался слишком влажным звуком, который нельзя было спутать. Ещё один взрыв сотряс дальнюю стену, посылая ударную волну по полу. Потолок над ней застонал, тяжёлый от дыма и жара. Она рванула вперёд. Нужно было найти людей. И времени почти не осталось. Ещё один взрыв потряс коридор. Ещё один крик разорвал дым. Гермиона побежала. Заключённые были где-то под главным этажом. Она чувствовала это, как тяжесть в груди. Пальцы дрожали, когда она подняла палочку и произнесла направляющее заклинание. Бледно-голубой свет пульсировал вперёд, замер в воздухе, затем резко свернул в южный коридор, туда, где раздавались самые громкие звуки битвы. Она стиснула зубы и бросилась за ним, сердце колотилось о рёбра. Потолок над ней стонал, камень трескался под напором огня и хаоса. Жар давил на кожу. Она пробежала мимо двух поверженных Пожирателей Смерти: один осел у стены, без сознания или мёртвый, другой лежал на боку, явно не собираясь вставать. Она не замедлилась. И тут она увидела его. Малфой двигался, как тень в пламени. Точно. Быстро. Почти бесшумно. Его пальто было разорвано на плече, покрыто сажей и пеплом. Палочка крепко сжималась в правой руке, движения были плавными и сосредоточенными, он отразил два заклинания в быстрой последовательности. Третье заклинание вырвалось из его собственной палочки, острое и контролируемое, поразив цель с жестокой эффективностью. Он сражался с холодной грацией, отточенной и непреклонной. Лицо бледное, челюсть сжата. Кровь запеклась на виске и стекала по волосам. Ей не стоило смотреть. Надо было продолжать бежать. Но ноги замедлились. Глаза зафиксировались на нём сквозь дым и огонь. И он заметил её. Его голова слегка повернулась, их взгляды встретились. Что-то мелькнуло в его выражении, что-то вроде удивления. И тут заклинание попало в него. Оно прилетело сбоку, ударив в рёбра вспышкой света. Его тело дёрнулось от силы удара, и на мгновение он остался стоять. Он пошатнулся вперёд, и Гермиона, не успев подумать, бросилась к нему, поразив Пожирателя Смерти двумя быстрыми оглушающими заклинаниями, от которых тот отлетел назад и ударился о стену. В один момент Малфой падал, а в следующий она уже была рядом, скользнув к нему, её рука поддерживала его спину, когда он опустился на одно колено. Его дыхание вырвалось резким, надломленным звуком. — Чёрт, — прошипел он, стиснув челюсть, пытаясь отстраниться. — Я в порядке. — Ничего ты не в порядке, — сказала она, её голос был напряжён, рука прижалась к его боку, уже ища рану. — Не двигайся. Его пальто и рубашка были обуглены и разорваны вдоль рёбер, ткань порвана и почернела. Кровь уже пропитала их, тёмная и густая, расплываясь из открытой раны чуть ниже рёбер. Кожа вокруг была обесцвечена, покрыта нездоровыми зелёными пятнами по краям — явный признак отравляющего заклинания. Его рука метнулась и сжала её запястье, пытаясь остановить. Хватка была твёрдой, но неустойчивой. Пальцы дрожали. — Мне нужно доставить тебя в Святого Мунго, — сказала она, уже перестраивая своё тело, чтобы поддержать его, одной рукой подпирая его плечо. Он гневно посмотрел на неё, бледный и яростный. — Я сказал, я в порядке. — Ты идиот, — огрызнулась она, уже проводя диагностическое заклинание одной рукой, второй продолжая поддерживать его под плечом. — А ты упрямая стерва. — Его голова слегка опустилась, дыхание стало поверхностным, пот выступил на лбу. Яд распространялся быстро. Она видела это по тому, как сжалась его челюсть, по напряжённым линиям вокруг рта, по бледному блеску, охватившему его и без того обескровленное лицо. — Я не могу уйти, — пробормотал он. — Ещё нет. Гермиона сильнее сжала его. — Тогда ты позволишь мне это исправить. И она не стала ждать разрешения. Прижав палочку к краю раны, она начала произносить заклинание.

***

ВОЕННЫЙ ЖУРНАЛ – ЗАПИСЬ 340 Дата: 23 октября, второй год Местоположение: Северный фронт – Маггловский безопасный дом, Восточный район Дорогой Гарри, Мы их вытащили. Двадцать три человека на этот раз. Большинство едва в сознании, некоторые полуголодные, у одной отрезан язык. Самому младшему не могло быть больше девяти. Я держала его за руку всю дорогу обратно. Он не говорил, ни разу. Просто цеплялся за меня, как будто я была последним твёрдым предметом в мире, сотканном из дыма. Я думала, это будет то, что я не смогу забыть. Но нет, это был Малфой. Его ранили ядовитым заклинанием. Удар пришёлся в бок, чуть ниже рёбер. Он был на земле, пытался убедить меня, что всё в порядке, пока его руки дрожали, а кожа уже холодела. Я узнала заклинание. Не по названию, а по эффекту. Я читала о нём в каталоге проклятых ран из болгарских архивов. Малораспространённое, нестабильное, редко используемое, потому что убивает быстро и не оставляет следов, если не знаешь, что искать. Я вспомнила контрзаклинание. Это не было полным обращением, и я знала его только теоретически, никогда не видела в деле. У меня не было времени размышлять. Сначала я использовала связывающее заклинание, чтобы замедлить распространение, затем наложила сдерживающие чары вокруг раны, чтобы удержать магию, пока она не добралась до сердца. Контрзаклинание требовало непрерывного произнесения, точной работы палочкой и физического контакта с заражённым участком. Это было как пытаться вытащить яд из его кожи словами. Я чувствовала, как магия сопротивляется мне, отталкивает, словно живой провод под моей ладонью. И всё же я продолжала колдовать, снова и снова, пока свечение не потускнело, а заражение не начало отступать. Я никогда раньше не применяла это заклинание на живом существе, только теория, только книги, но оно сработало. Каким-то образом сработало. Достаточно, чтобы он смог аппарировать в Мунго вскоре после, хотя он и не хотел, но выбора у него не было. Тогда я кое-что поняла: Малфой действительно ненавидит больницы. Не в драматичной манере, как некоторые. У него это тише. Как будто ему что-то стоит быть увиденным таким. Как будто лежать неподвижно и позволять кому-то другому чинить то, что сломано, тяжелее любой раны. И я не могу перестать думать об этом. Мы все ломаемся по-разному, и его ломка — это тишина. Это вставание на следующий день и притворство, что всё в порядке. Я вижу это, потому что моя ломка такая же. Всё болит. Спина. Руки. Грудь. В ухе жужжание, от которого я не могу избавиться. Как магия, которая испортилась. Как звук криков, который никогда не прекращается. Мы снова выжили. Но иногда кажется, что выживание — это просто более медленный способ утонуть. — Г.Г.

***

Смех в гостиной был громким и оживлённым, отражался от старых стен с таким теплом, которое на мгновение казалось не тронутым войной. Кто-то принёс колоду зачарованных карт, которые били по руке, если пытаться жульничать, и игра за считанные минуты превратилась в хаос. Гермиона сидела, скрестив ноги, на полу рядом с Лавандой, недопитый сливочный эль покоился у её колена, и она наблюдала, как Эли и Дин бурно спорили о правилах. Но она не особо обращала внимание. Ни на игру, ни на поддразнивания, ни даже на периодические тычки Лаванды в её руку. Её мысли блуждали где-то между мерцанием света от камина и устойчивой болью, пульсирующей за глазами. Прошлую ночь она провела в патруле, и два часа сна, которые ей удалось выкроить после, мало помогли снять тяжесть, давящую на череп. Лаванда набросилась на её кровать в полдень, отказываясь позволить ей пропустить собрание. И вот она здесь, в комнате, полной шума и уюта, чувствуя себя словно парящей на грани всего этого. Дверь скрипнула, открываясь, звук был достаточно резким, чтобы прорезать шум, и все головы повернулись одновременно. Малфой вошёл и замер на пороге. Его взгляд скользнул по комнате, охватывая разбросанные бутылки, смех, всё ещё висящий в воздухе, и раскиданные конечности на подушках и одеялах. Он не переоделся из больничной одежды, в которой его выпустили из Св. Мунго — стандартной серой, мятой от путешествия, — и в его походке была лёгкая хромота, которую он явно пытался скрыть, но не совсем мог. Улыбка на лице Дина дрогнула. Бутылка Лаванды опустилась. Даже карты на полу на мгновение перестали шлёпать. Он двигался так, словно не хотел, чтобы его заметили. Словно надеялся проскользнуть незамеченным, исчезнуть в своей комнате, как будто его и не было. Но Чжоу не собиралась это допускать. — Малфой! — крикнула она, слишком ярко, слишком быстро, её голос разрезал внезапную тишину. Она уже наполовину встала, забыв про свой сливочный эль на полу. — Вернулся с того света, да? Он замер на полушаге, глаза слегка сузились, когда он посмотрел на неё. Его брови сдвинулись, не совсем от удивления, а от чего-то близкого к раздражению. Комната стала достаточно тихой, чтобы уловить лёгкий скрип её тапочек по половицам. — Поиграй с нами, — добавила она, её тон был медовым, напевным, с лёгкими нотками вызова. — Можешь проиграть с треском, и я даже не буду злорадствовать. Ну, почти. — Нет, — сказал он, твёрдо и окончательно, его взгляд скользнул мимо неё, когда он попытался продолжить путь. Но Чжоу уже была на ногах, быстрая и уверенная, шагнув перед ним, прежде чем он успел пройти. Её рука поймала рукав его пальто так, что это могло показаться случайным для других, но Гермиона знала лучше. Она видела точность в этом жесте. Рассчитанное прикосновение. — Не будь занудой, — сказала Чжоу, слегка потянув его за рукав. — Тебя не было четыре дня. Ты должен нам немного своего кислого общества. Мы уже начали думать, что больница наконец вытравила из тебя сарказм. Он долго смотрел на неё, его лицо было непроницаемым. Челюсть дёрнулась раз. Затем, очень медленно, он опустил взгляд на её руку на своём рукаве. Не явно, но достаточно, чтобы напомнить, что ему это не нравится. Чжоу отпустила, но не отступила. Вокруг них момент балансировал на грани. Затем Эли, никогда не умевший читать настроение комнаты, когда мог заполнить её, поднял свой сливочный эль и крикнул: — Давай, Малфой, нам нужен кто-то угрюмый, чтобы уравновесить хаос. Это уже практически традиция! Дин подхватил с ухмылкой: — Да, и ты всё ещё должен мне реванш за прошлую игру! Даже Лаванда присоединилась, толкнув Гермиону локтем. — Ну же, пусть сядет. Это пойдёт на пользу и ему, и нам. У нас заканчивается цинизм. Чжоу торжествующе рассмеялась и отступила с театральным жестом, указывая на круг, словно она всё это организовала. — Видишь? Народ высказался. Малфой не ответил сразу. Его выражение не изменилось, но что-то в его плечах расслабилось. Он посмотрел на группу — на поднятые брови Дина, на ожидающую ухмылку Эли — и, наконец, его взгляд остановился на Гермионе. Она смотрела в свои колени, пальцы лениво разглаживали край рукава, лёгкий румянец проступал на щеках. Она не сказала ни слова. Он моргнул раз, медленно, затем выдохнул. — Ладно, — сказал он наконец, и позволил Чжоу, которая засияла, как фонарь, утянуть его к дивану и сесть рядом. Комната вернулась к движению, смех возобновился, словно прилив после долгой паузы. Карты замелькали по ковру. Ханна снова обвинила Тима в том, что он прячет лишних дам. Лаванда фыркнула в свою бутылку. Но Гермиона едва слышала всё это. Она сидела, подтянув колени, подбородок легко покоился на сложенных руках, глаза — слишком часто — скользили к дивану. Чжоу наклонилась к нему ближе, её плечо касалось его, она что-то шептала, прикрыв рот рукой. Сначала он ничего не сказал, но затем, едва заметно, уголок его рта приподнялся. Из него вырвался звук, который мог быть смехом, коротким и тихим, тот, что Гермиона редко слышала от него, и он казался таким лёгким. Было странно наблюдать за ним таким. Ещё страннее осознавать, что что-то в её груди сжималось каждый раз, когда Чжоу наклоняла голову и ухмылялась, каждый раз, когда её рука задерживалась на его руке чуть дольше, чем нужно. Гермиона убеждала себя, что это не ревность. Не тогда, когда всё между ней и Малфоем было выковано в войне и истончено молчанием. Не тогда, когда это было ничем. И всё же её щёки горели. Пальцы сильнее сжали бутылку на коленях. И когда Лаванда наклонилась, чтобы что-то сказать, она даже не услышала вопроса. — Что? — переспросила она. Лаванда снова наклонилась, её голос был шёпотом за прикрытой рукой. — Думаешь, они… ну, тайно встречаются? Челюсть Гермионы напряглась, её глаза снова были на нём, а Чжоу всё ещё шептала. — Может быть, — сказала она слишком горько. Лаванда приподняла бровь. — Хм, странно. Гермиона уставилась на свои карты, её пульс бился сильно, пока она сжимала их крепче. Она не хотела снова поднимать взгляд. Не хотела видеть, как Чжоу смеётся над чем-то, что не заслуживало такого нелепого смеха. Не хотела представлять, как его руки могли коснуться её, когда он тянулся положить карту. Не хотела, чтобы её это волновало. Но это волновало, и внезапно она была не в настроении для игр.

***

Она не бывала дома больше нескольких часов подряд. Всегда находилось что-то, что держало её в движении: миссия, патруль, посылка, которую нужно было доставить лично. Война иногда была хитрой; она точно знала, когда загрузить тебя делами, когда всё, чего ты хотел, — это зарыться под одеяло и забыть о мире. Гермиона не спала в своей кровати неделями, ночуя на местах миссий или не спя вообще. Её сапоги всегда были в грязи или мокрые от снега. Сумка набита запасной одеждой и целебными мазями. Позвоночник будто свернулся внутрь от постоянного сгорбливания над картами, под кустами, над разрушенными стенами. Она убеждала себя, что скучает по своей кровати, что мечтает о душе, но в тишине между приказами о возвращении и приказами о новом отправлении она знала правду. Ей не была важна эта дистанция. Избегание убежища означало избегание их. Смеха Чжоу, эхом разносящегося по коридору. Звука сапог Малфоя в чужой комнате. Это ничего не значило. Но её желудок всё равно сжимался при мысли о нём, о них, о тишине, последовавшей за их поцелуем, словно захлопнувшаяся дверь. О том, как легко было представить худшее и как гораздо хуже было не знать. Она говорила себе, что слишком устала, чтобы переживать, но усталость никогда не мешала ей думать об этом. Она просто оставалась достаточно занятой, чтобы не думать вообще, чтобы сосредотачиваться только на том, как пережить следующий час.

***

Порог тихо скрипнул под её шагом. Ветер стал резким, острее, чем в последние дни, проникая сквозь вязку её свитера, словно тот вовсе не защищал. Небо низко нависало, укрытое густыми, неподвижными облаками, полностью скрывающими звёзды. Лишь слабое серебристое свечение указывало, где за дымкой прячется луна, её свет размывался в темноте. Гермиона натянула рукава и тихо вышла наружу, желая лишь одного — глотка холодного воздуха, чтобы прояснить мысли, может быть, чтобы вытряхнуть то, что застряло в груди и не желало уходить. Но едва она повернулась, как увидела его. Малфой уже был на крыльце, опираясь одной рукой на перила, в другой держа сигарету между двумя пальцами. Тлеющий уголёк мягко вспыхивал, когда он медленно затягивался, отбрасывая приглушённое свечение на резкие черты его лица. Волосы были влажными, слегка вились на концах, будто он только что вышел из душа. Она замечала это за ним — он любил принимать душ поздно, когда дом затихал, а мир замирал. Возможно, это была его версия покоя. Вода. Дым. Тишина. Его глаза встретились с её через дым, и она замерла, что-то перехватило в горле. Это напомнило ей о коттедже, о том, как он всегда оказывался здесь первым, как она находила его снова и снова, будто они кружили вокруг одной и той же тишины, никогда не называя её. — Ох, — сказала она, отступая на шаг. — Извини, я не знала, что ты здесь… — Её рука сомкнулась на дверной ручке, тело уже повернулось, чтобы уйти, когда его голос нарушил тишину за её спиной. — Ты избегаешь меня? Для кого-то другого это могло прозвучать небрежно, почти равнодушно. Но она услышала, что это было на самом деле. Тот лёгкий, острый подтекст, спрятанный под спокойствием. Её пальцы сильнее сжали ручку. Она не обернулась. Не доверяла своему лицу, боясь, что оно выдаст её. — Нет? — ответила она, слишком легко, слишком натянуто, чтобы это не звучало как ложь. — Я не видел тебя в последнее время, — сказал он. Гермиона моргнула, и её сердце сбилось с ритма. Не из-за того, что он сказал, а из-за того, что это подразумевало. Он заметил? Он искал её? Она была так уверена, что ему всё равно, что она — лишь ещё одно присутствие в доме, полном людей, которых он едва терпел. Но он заметил её отсутствие, и теперь он это озвучил. Она медленно повернулась, прислонив плечо к дверному косяку, будто ей нужна была опора, хотя это было не так. Её глаза искали его в темноте, прищуриваясь против дымки и теней, пока не нашли. — Я была… занята, — сказала она наконец. Это была правда, в том смысле, в каком все оправдания содержат крупицу честности. Но не та правда, что имела значение, и оба это знали. Он не ответил сразу. Лишь медленно затянулся сигаретой и выдохнул дым в сторону, тот закрутился вокруг его лица, как завеса. — Понятно, — сказал он. — Слишком занята, чтобы похвастаться? Очень на тебя не похоже, Грейнджер. Гермиона нахмурилась. — Что? Он пожал плечами, ленивым, отточенным движением, которое не соответствовало резкости его голоса. — Думал, ты всё ещё упиваешься тем, что спасла раненого. Вытащила меня с поля боя, как какой-то трагический трофей. Уверен, это принесло тебе несколько очков. Её брови сдвинулись, морщина между ними углубилась, когда она полностью вышла на крыльцо. — Ты правда так думаешь? — спросила она, её голос теперь был тише, но не менее твёрдый. — Что я помогла тебе, потому что хотела похвалы? Он отвёл взгляд, нахмурившись, словно жалея о сказанном. — Я думаю, это то, что ты делаешь — играешь в героя. Любимая сердобольная душа всех. Она медленно вдохнула и шагнула ближе, ветер вырвал пряди её волос, обрамляя лицо. — И что тогда? Я должна была просто оставить тебя там умирать? Это бы заработало мне очки в твоих глазах? Его челюсть напряглась, он отшвырнул сигарету. — Так сделал бы любой другой, чем ты отличаешься? Глаза Гермионы сузились. Вопрос не был случайным, он прозвучал как обвинение, будто ему нужно было, чтобы она дала повод ненавидеть её за это. Она шагнула вперёд, сапоги заскрипели по деревянным доскам. — Потому что я не кто угодно, — тихо сказала она. — Потому что я знаю тебя, хочешь ты этого или нет. Я видела тебя за твоими насмешками, за твоими язвительными замечаниями, за тем, как ты притворяешься, что тебе всё равно. Он фыркнул, тихо и безрадостно. — Ты не знаешь обо мне ни черта. Гермиона выпрямилась. — Я знаю достаточно. Я знаю, что ты остался. Я знаю, что ты понимаешь, что правильно, иначе бы ты никогда не предложил свою помощь. Я знаю, что ты ненавидишь себя за то, что присоединился к Волдеморту. Его рот искривился в нечто, едва напоминающее улыбку. — Пощади меня от своего психоанализа, Грейнджер. Думаешь, раз зашила пару ран, то получила доступ к моей душе? Она шагнула ближе, в её глазах теперь вспыхнул гнев. — Нет, я думаю, я заслужила это, когда осталась в том аду, чтобы убедиться, что ты выжил. Когда наложила заклинание на того, кто пытался отправить в меня смертельное проклятье. Он вскинул руки, делая тесный круг по крыльцу. — Верно. Потому что это то, что ты делаешь, да? Спасаешь сломанных. Чинишь их. Делаешь своими маленькими проектами. Её голос хлестнул, как кнут. — Ты думаешь, ты для меня проект? — Я думаю, я видел, как ты на меня смотришь, — огрызнулся он, повернувшись к ней. — Как будто ждёшь, что я заслужу то, что между нами. Гермиона отшатнулась, словно он её ударил. — И что? Ты бы предпочёл, чтобы я смотрела на тебя с жалостью? Или с отвращением? Тебе бы так было легче? Его челюсть сжалась, зубы скрипнули. — Я не хочу, чтобы ты вообще на меня смотрела. — Поздно! — прошипела она. — Ты не можешь втянуть меня, заставить заботиться, а потом вести себя так, будто я злодейка за это. Малфой шагнул вперёд, сократив последнее расстояние. — Ты не можешь заботиться обо мне. Так это не закончится, Грейнджер. Я не получу покоя. Я не получу чёртову арку искупления, ясно? Она смотрела на него, грудь вздымалась, губы дрожали. — Тогда почему ты всё ещё здесь? Почему не сбежал? На секунду он замолчал. Просто дышал, неровно и дико. Затем сказал, тихо, надломлено: — Потому что я больше не знаю, как это сделать. Они стояли, в шаге друг от друга, ярость потрескивала между ними, как статическое электричество. А под всем этим — то, о чём не говорили, желание и сожаление. Тяжесть всех слов, которые они не сказали. — Малфой, я… — Не надо, — перебил он. Его голос надломился, всего раз. — Просто… не надо, Грейнджер. — Ты снова это делаешь, убегаешь, как только кто-то пытается заговорить о чём-то настоящем, — сказала она, её голос был резче, чем она хотела. Она вспомнила Гриммо. Как потянулась к нему на лестнице, как он отстранился, не дав ей договорить. Его горло сработало раз, словно он проглотил что-то слишком горькое, чтобы назвать. И на этот раз, когда он посмотрел на неё, это было почти болезненно. Словно то, что держало его в целости, начало расползаться, нить за нитью. — Это ты убегала, — огрызнулся он. Рот Гермионы приоткрылся, слова застряли в горле, не успев вырваться. Её пальцы сжались в кулаки по бокам. Он не ошибался, она убегала. Избегала его. Избегала дома. Притворялась, что не видит, как он на неё смотрит, не чувствует боли в груди каждый раз, когда он покидал комнату. Словно между ними ничего не было. Словно поцелуй был горячим сном, который ни один из них не хотел признавать. Она не знала, что сказать, не знала, как дотянуться до него, не распустив хрупкую нить контроля, за которую цеплялась. Его глаза задержались на её на мгновение дольше. Затем он отвёл взгляд и фыркнул, поняв, что она больше ничего не скажет, прошёл мимо неё и вернулся в убежище.