11. Я не знаю, когда враг перестал быть врагом

Дождь не прекращался ни на минуту. Гермиона стояла у входа в убежище, промокшая насквозь. Её пальто липло к плечам, тяжёлое от воды, волосы прилипли к лицу, сапоги покрыты наполовину засохшей грязью с дороги, на которую она аппарировала. Ноябрьский холод проник в её кости где-то между последним пунктом доставки и клочком пергамента, подтверждающим завершение задания. Она не замечала, насколько ей холодно. Не замечала, пока тепло убежища не обожгло кожу, словно иглы, и она не начала неконтролируемо дрожать. Она толкнула дверь плечом, чтобы закрыть её. Ветер завывал за спиной, и дверь захлопнулась с глухим стуком. Дом был пугающе мрачен. Это первое, что она заметила: ни смеха, ни музыки, ни треска огня в камине. Только тихие голоса, шепчущие. Тишина, которая не принадлежала дому, полному людей. Такая тишина, которая означала, что что-то пошло не так. Гермиона уронила сумку с глухим стуком и шагнула в коридор. Её сапоги скрипели по деревянному полу, звук был слишком громким в тяжёлой тишине. Она бы сняла их, но что-то в воздухе — что-то хрупкое и неправильное — тянуло её вперёд. Лаванда была первой, кого она увидела. Она сидела, свернувшись у подножия лестницы, колени подтянуты к груди. Глаза покраснели, лицо было пятнистым и бледным от слёз. Гермиона замерла. — Что случилось? Лаванда не ответила. Из неё вырвался дрожащий вздох, и она уткнулась в ладони, рыдая ещё сильнее. Через коридор повернулась Чжоу. Она опиралась на стену, словно только та удерживала её. Её щёки были мокрыми. Она тоже плакала. — Это Дин, — тихо сказала Чжоу, голос был хриплым. Гермиона моргнула. Горло сжалось, пока холодная вода с её пальто неуклонно капала на пол, собираясь в лужу у сапог. — Что с Дином? — спросила она, едва слышно. — Он мёртв. Слова ударили с такой силой, что выбили воздух из её лёгких. Гермиона не могла пошевелиться. Не чувствовала пальцев. Мокрое пальто больше не имело значения. Воздух стал слишком неподвижным, слишком холодным. Голос Чжоу был тонким, словно выжатым досуха. — Это был разведывательный рейд. Нам не сказали до сих пор. Засада недалеко от Годриковой Лощины. Он… он остался, чтобы прикрыть остальных. Сказали, он дал им время аппарировать. Она замолчала, словно произнесение следующего могло её сломать. — Его тело нашли сегодня утром. Гермиона смотрела на неё, губы приоткрылись, но были бесполезны. Сердце стучало слишком громко в груди, больной, сбивчивый ритм отдавался в ушах. Дин. Дин Томас. Мальчик, который рисовал схемы квиддича в углах их учебников и рисовал лица на яблоках во время патруля, чтобы рассмешить Лаванду. Который носил лишние перчатки зимой, потому что Симус вечно забывал свои. Который зачаровывал радио, чтобы оно играло Селестину Уорбек во время самых тяжёлых миссий, просто чтобы позлить Рона. Который — без исключений — спрашивал, поела ли она. Который отдал свою последнюю шоколадку во время осады Данмура. Который отдавал всё тихо, словно не умел иначе. Ушёл. Она сделала шаг вперёд, не осознавая этого. Затем ещё один. Лаванда всё ещё тихо всхлипывала в ладони, покачиваясь в маленьких, жалобных движениях. Чжоу опустилась на пол, ноги подогнулись под ней, словно кости отказались её держать. Гермиона тоже опустилась, прямо там, на мокрый деревянный пол. Колени ударились с глухим стуком. Она не почувствовала. Для этого не было слов, ни одного, что имело бы значение. Только звук дождя, всё ещё капающего с её пальто, тихие вздохи ломающихся рядом людей и эхо смеха мальчика в её памяти — мягкое, угасающее и уже слишком далёкое. Из глубины коридора она услышала голос Малфоя. Он говорил с Кингсли. Планы по укреплению, идеи стратегии. Война не останавливалась только потому, что один из них пал. Она не делала паузу для скорби. Убежище никогда ещё не казалось таким похожим на гробницу.

***

Гермиона сидела за потёртым кухонным столом в Норе, обеими руками крепко сжимая треснувшую кружку с цветочным узором, наполненную горячим шоколадом, к которому она так и не притронулась. Пар давно перестал подниматься, оставив на поверхности лишь тонкую плёнку какао. Снаружи дождь равномерно стучал по окнам, мягко, но неумолимо. Он шёл с самого рассвета, его постоянный ритм против стекла словно эхом отражал тяжесть в её груди. Она задавалась вопросом, прекратится ли он когда-нибудь. Буря началась в ту же ночь, когда пришли новости. Словно само небо поняло, что произошло нечто необратимое, и теперь отказывалось снять этот груз. Серый свет, просачивающийся через окна, делал всё бледным и холодным. Даже тепло Норы — её захламлённые полки, кривые ножки стола, лоскутные занавески — казалось истончившимся воспоминанием. Гермиона сильнее сжала кружку. Пальцы застыли, костяшки побелели от давления, но тепло почти не согревало. Её мысли снова и снова возвращались к словам. Он мёртв. Как будто их повторение могло сделать их более правдоподобными. Более реальными. Она ещё не плакала. Ни когда Лаванда разрыдалась на лестнице. Ни когда Чжоу зачитывала отчёт, с мокрыми ресницами и голосом, ломающимся на каждом третьем слове. Ни когда она наконец добралась до Норы и стояла в дверях комнаты, что когда-то принадлежала Джинни, глядя, как надвигается буря. Горе не прорвалось наружу. Оно просто сидело, застряв где-то между рёбрами и горлом, тяжёлое и бесформенное. Рон сидел напротив, упираясь локтями в стол, пальцы выбивали медленный, неровный ритм по исцарапанному дереву. Он тоже не притронулся к своему чаю. Тот стоял нетронутым между ними, пар поднимался кверху, прежде чем раствориться в холодном кухонном воздухе. Тишина растянулась так надолго, что начала казаться постоянной, частью обстановки, пока Рон наконец не заговорил. — Знаешь, — сказал он, его голос был шершавым, словно его вытащили с трудом, — когда я узнал о Дине… я сразу подумал о тебе. Не знаю почему. Глаза Гермионы были прикованы к сучку на деревянной столешнице. — Потому что он звал меня «Док», хотя я совершенно бесполезна в целебных заклинаниях. Рон издал вздох, который не совсем был смехом. Его рот искривился, выражение лица разрывалось между теплотой и чем-то гораздо более тяжёлым. — Ага. Похоже на правду. Гермиона наконец подняла взгляд, быстро моргнув, её глаза встретились с его с большей силой, чем он ожидал. Рон слегка поёрзал на стуле, старые ножки скрипнули под ним. — Прости, — сказал он снова, на этот раз тише. Его пальцы возобновили свой ритм на столе, теперь медленнее. — Как ты держишься? — Я в порядке, — ответила она слишком быстро, слова скользнули мимо её губ, словно ломкие листья. Это было неправдой, но это был тот ответ, который люди дают, когда правда слишком запутанна, чтобы произнести её вслух. Рон кивнул, словно поверил ей, хотя она видела сомнение в том, как напряглись его брови. Его взгляд скользнул к ней, затем снова прочь, будто он не хотел давить слишком сильно. — Ты всегда можешь остаться здесь, знаешь, — сказал он спустя мгновение, его голос был осторожным. — Если в убежище слишком тесно. Маме бы это понравилось. Ты знаешь. Гермиона посмотрела на него, её губы дрогнули в чём-то похожем на улыбку. Не совсем настоящую, но достаточно близкую, чтобы сойти за неё в тусклом кухонном свете. — Спасибо, Рон. Я подумаю. Но она не будет. Они оба знали, что не будет. В каждом уголке Норы было слишком много воспоминаний. Слишком много эха, спрятанного между стенами — дни рождения, Рождества, военные советы. Смех и потери переплелись в этих половицах. Смех Фреда всё ещё жил в стенах, если прислушаться, как и Гарри. Как и тишина, что пришла после. Она не могла спать под этой крышей и притворяться, что это просто ещё одна ночь, уже нет. Не с пустой комнатой Джинни. Не с корзиной для вязания миссис Уизли, нетронутой у камина. Не с тем, что всё выглядело так же, кроме того, что изменилось. Её пальцы сильнее сжали кружку, словно тепло могло удержать её на месте. — Я больше не знаю, где моё место, — сказала она наконец, её голос был низким и честным в той степени, которой она не планировала. — Раньше казалось, что есть путь. Что мы переживём войну, и потом жизнь просто… начнётся. А теперь я словно стою посреди всего этого, и не знаю, куда что-то ведёт. Рон не ответил сразу. Его брови были нахмурены, мышцы челюсти слегка напряглись. Наконец он сказал: — Да. Я понимаю, о чём ты. И она поверила ему. Потому что, несмотря на то, как сильно они изменились, как далеко годы растянули их друг от друга, Рон всегда знал, каково это — стоять посреди чего-то сломанного и притворяться, что это не режет тебя. Рон взглянул в сторону коридора, его пальцы замерли. — Иногда я просыпаюсь и всё ещё жду, что услышу радио, играющее «Армию Дамблдора» на фоне. Или храп Гарри. Или твоё бормотание о книгах. Гермиона моргнула, что-то острое сжало горло. Она проглотила это. — Но ты всё ещё здесь… и ты всё ещё ты, Гермиона, — добавил он, лёгкая улыбка тронула его губы, и он посмотрел на неё. — Я не уверена, что это всё ещё хорошо, — пробормотала она. Рон потянулся через стол и накрыл её руку своей. — Ну, я всегда думал, что это так. Она едва улыбнулась, сдерживая слёзы, которые по какой-то причине всё ещё не пролились.

***

Они похоронили Дина на поляне за садом его семейного дома, где ветер мягко колыхал траву, а деревья стояли, словно молчаливые стражи, их ветви склонялись, будто в скорби. Небо низко нависало, мягко-серое, размывало края всего, и мелкий дождь падал тонкими нитями, пропитывая пальто, ресницы и подол её платья. Кто-то наколдовал небольшой навес, чтобы защитить полированное дерево гроба от сильного дождя. Это не казалось достаточным. Ничто не казалось. Земля размягчилась от погоды, и сапоги Гермионы слегка утопали в сырой почве при каждом движении. Её это не беспокоило. Казалось правильным, что земля цепляется. Что она сопротивляется отпусканию. Гермиона стояла сзади, руки глубоко засунуты в рукава пальто, пальцы сжаты. Она не вызвалась говорить. Не доверяла своему голосу. И правда, что она могла сказать? Что говорить о человеке, который так легко смеялся? Который делал поле боя похожим на учебную группу? Который передавал записки во время военных брифингов и зачаровывал чайные пакетики, чтобы они звенели, если их слишком долго заваривать? Что говорить о человеке, который делал выживание менее похожим на терпение и больше на жизнь? Что он был добр? Что он был храбр? Что он умер, защищая кого-то другого, потому что, конечно, он так и сделал, потому что это был он? Какие слова могли бы сделать боль менее острой? Вокруг неё люди двигались, шептались, плакали в тишине. Рон стоял рядом с Джорджем, бледный и напряжённый. Джинни прижималась к Молли, глаза красные. Невилл был ближе к передним рядам, лицо непроницаемое. Лаванда плакала часами. А Гермиона — Гермиона вообще ничего не чувствовала. Она не была уверена, шок ли это, эгоизм или какой-то жестокий инстинкт самосохранения, но горе ещё не накрыло её полностью. Не здесь, не там, где другие могли видеть. Вместо этого она стояла неподвижно, с сухими глазами, глядя на опускающийся гроб, грудь сдавило чем-то горячим и неподвижным. Похороны были скромными. Только те, кто не был на миссии или на передовой, а таких было мало. Так теперь ощущалось — негласный подсчёт, сколько стульев будет пустовать в следующий раз. Кому придётся копать следующую могилу. Чьё имя будет произнесено шёпотом следующим. Фотография Дина стояла на наколдованном пьедестале. Она не двигалась; кто-то, вероятно, нарочно её заморозил. Он выглядел молодым, с улыбкой слишком широкой. Такой улыбкой, которая ещё не видела худшего в этой войне. Несколько человек выступили. Ли Джордан, его голос был тяжёл от скорби. Анджелина, сжимая мокрый платок и дрожа, рассказывала, как Дин пытался починить разбитое окно плакатом «Чудли Кэннонс». Кто-то из его разведывательной группы зачитал письмо, которое Дин написал на случай, если не вернётся. Гермиона отвернулась во время этого. Вместо этого она смотрела на деревья. Их медленное, скорбное покачивание. Сад, пахнущий дождём и мокрыми фруктами. Пятно клевера у края поляны, где маленькая белая бабочка цеплялась за согнутый стебель, неподвижная. Когда церемония закончилась, люди начали расходиться по двое и по трое. Между ними звучали тихие слова. Некоторые остались, оставляя камни, записки или маленькие предметы на могиле. Гермиона оставалась на месте, её взгляд был прикован к свежей земле. Дин Томас ушёл. Погребён под небом, которое не могло решить, плачет оно или ждёт. И она не знала, как его отпустить.

***

Небо было цвета застарелых синяков, когда она аппарировала. Хижина номер 17 поднималась из-за линии деревьев, как всегда, слегка наклонённая в одну сторону, с треснувшей трубой и скрипящими досками крыльца под тяжестью воспоминаний. Это был не столько дом, сколько зажившая рана, покрытая коркой. И всё же её вид застрял где-то глубоко в лёгких Гермионы, как вдох, который она не делала неделями. Воздух пах мокрой корой и сырой землёй. Ноябрьский снег низко прилипал к земле, цепляясь за её сапоги, пока она шла по тропинке, пальцы замёрзли вокруг лямки сумки. Дверь открылась с тем же сопротивляющимся скрипом, словно возмущалась, что её снова потревожили. Внутри ничего не изменилось: уютно, тепло и тихо. Ни огня в камине. Ни звона чайных кружек. Только слабое гудение чар, наложенных на дерево и тени. Её сапоги один раз эхом отозвались, когда она пересекла гостиную. Она пришла первой и на мгновение просто стояла — снег таял с её плаща, сердце было тяжёлым от того, что она не сказала после смерти Дина. Она была здесь ради следующей миссии. Охоты за следующим крестражем. Продолжения чего-то более тёмного. И всё же тяжесть уже потерянного пульсировала, как второе сердцебиение. Где-то под руинами многовекового аббатства ждала вторая часть души Волдеморта. Она поставила сумку у кухонного стола и сняла плащ. Он рухнул на пол, словно тоже был измотан. Лёгким движением палочки она зажгла единственную свечу на каминной полке. Её пламя дрожало в тишине, отбрасывая мягкий свет на потёртый деревянный пол, треснувшее оконное стекло, пятно от воды на потолке, слабые следы царапин у дверного косяка. Ничего не изменилось, и всё же всё было иначе с её последнего визита. Гермиона долго стояла посреди комнаты, скрестив руки на груди, словно могла силой воли заставить себя снова чувствовать себя правильно. Он должен был прийти раньше неё. Таков был план. Её задержала доставка — партия медицинских припасов из Истпойнта прибыла с опозданием на полдня из-за наводнения на южных дорогах. Это раздражало, но не было чем-то необычным. Необычным было то, что хижина всё ещё пустовала. Гермиона предполагала, что он уже будет здесь. Что у двери будут стоять сапоги, на плите будет гудеть чайник, а на спинке дивана, возможно, будет небрежно брошен его пиджак, как обычно. Но хижина встретила её тишиной. Без пыли, аккуратная, нетронутая. Никаких следов его присутствия. Теперь, подумав — действительно подумав об этом, — она поняла, что не видела его с тех пор, как услышала его голос в коридоре северного убежища на прошлой неделе. Он говорил с Кингсли в том резком, формальном тоне, который всегда использовал на брифингах. Она даже не разглядела его толком, только услышала скрип его сапог и краткое упоминание о патруле. С тех пор она его не видела. Ни сообщений. Ни встреч. Только план, о котором они договорились: встретиться в хижине к пятнице. Она встала и проверила защитные чары по привычке. Её палочка очертила контур барьера, выискивая любые повреждения или вмешательства. Ничего. Периметровые заклинания были нетронуты. Ни нарушений. Ни магических следов. Ветер снаружи равномерно давил на окна, а хижина издавала свои обычные стоны и скрипы, оседая глубже в склон холма. Так где же он? Гермиона попыталась отогнать беспокойство. Она вернулась к креслу в гостиной, тому, что у камина, с потёртой обивкой, изношенной от слишком многих ночей, проведённых за чтением отчётов Министерства и полевых журналов. Она поджала ноги под себя и открыла книгу, хотя не могла вспомнить, какую именно, или зачем она её взяла. Было слишком тихо. Слишком неподвижно. Это было то же место, где они однажды спорили об этике заклинаний отслеживания по крови, огонь потрескивал между ними, пока они дискутировали, голоса были тихими, но резкими. Та же комната, где он однажды обвинил её в излишней доверчивости, а она его — в неспособности надеяться. И всё же в те же ночи они часто засыпали на противоположных концах дивана, защитные чары тихо гудели вокруг, напряжение тлело, но оставалось невысказанным. Знакомый, сводящий с ума покой. Теперь огонь слабо потрескивал, отбрасывая янтарный свет на страницы её открытой книги. Чай в кружке рядом остыл, нетронутый. Она то и дело бросала взгляд на дверь, прислушиваясь к шагам на крыльце. К тонкому скрипу дерева. К шороху движения. К чему угодно. Но всё оставалось тихо. В её голове закружились тысячи причин. Может, его перераспределили в последнюю минуту. Может, задержка в связи. Может, он забыл. Может— Её горло сжалось. Она вдруг, непрошенно, подумала о Дине. О том, как все они думали, что его задержка ничего не значит, как отмахнулись от тишины, пока новости не пришли слишком поздно. Её дыхание перехватило, паника вспыхнула быстро и остро, прежде чем она подавила её. Нет. Нет, он в порядке. Его просто задержали. Вот и всё. Она захлопнула книгу, звук был слишком громким в тишине. Он в порядке. Должен быть. Потому что, если нет — Гермиона не знала, что это будет значить. Не после всего. Не после того, как они зашли так далеко.

***

ВОЕННЫЙ ЖУРНАЛ – ЗАПИСЬ 357 Дата: 10 ноября, второй год Местоположение: Хижина 17 – Северное убежище Гарри, Всё ещё ничего. Ни стука в дверь. Ни следа его присутствия. Ни проклятого письма. Прошло три дня. Я твержу себе, чтобы не паниковать. Что он опаздывает. Что он, как обычно, игнорирует приказы. Что он делает это нарочно, потому что таков он — отстраняется, когда это важно, исчезает, когда всё начинает рушиться. Но я знаю лучше. Я знаю эту войну. И я знаю, что может означать тишина. Дин мёртв. Ты это знаешь. Или, может, нет. Я всё ещё не знаю, что с нами происходит после, куда мы уходим. Я надеюсь, ты видел его. Надеюсь, ты сказал ему, что мы плакали по нему. Что мы зажгли свечу. Что Невилл не мог перестать дрожать. Что Джинни часами не разговаривала. Что Эли сидел в ванной с включённым краном и не выходил. Я всё время думаю, что это должна была быть я. А потом ненавижу себя за эту мысль. Потому что я не хочу умирать. Пока нет. Не так. Не когда ещё столько всего осталось. И, боги, я так по тебе скучаю. Так сильно, что иногда чувствую себя больной. И я не знаю, с кем об этом говорить. Все слишком заняты тем, что истекают кровью, ломаются или притворяются, что ничего не чувствуют. Ты бы рассмеялся, если бы узнал, о ком я теперь беспокоюсь. Драко Малфой. Я не знаю, когда это изменилось. Не знаю, когда враг перестал быть врагом и стал кем-то, за кем я слежу краем глаза в комнате. Кем-то, кого я жду, когда ветер колышет деревья снаружи. Кем-то, чья тишина звучит громче любого крика. Он должен был встретиться со мной здесь. Это было наше задание. Вместе. Но комната в конце коридора всё ещё пуста. Его сапог нет у двери. Я знаю, тебе надоело это слышать, но я устала, Гарри. Устала терять людей. Устала бороться за сантиметры, могилы и полмгновения покоя. Я больше не знаю, за что мы вообще сражаемся. Если он не появится к утру, я отправлюсь за ним. Мне плевать, что скажет Кингсли. Мне плевать, что скажет кто угодно. Потому что, если он тоже мёртв… Я не хочу заканчивать это предложение. Напишу снова завтра. — Г.Г.

***

Утренний свет медленно просачивался сквозь треснувшую занавеску, бледный и равнодушный. Гермиона заворочалась под одеялом, сонная и продрогшая, тяжесть бессонной ночи давила на её кости. Её разум часами метался между беспокойством и усталостью, прокручивая одни и те же мысли в бесконечных кругах. Суставы ныли от беспокойного метания, горло пересохло, а тело отказывалось согреваться. И тут она услышала это — звук такой обыденный, что он ударил, как молния. Тихий звон керамики. Ложка мягко постукивала по миске, далеко, но безошибочно. Она вскочила слишком быстро, сердце бешено заколотилось в груди. Кухня. Она не остановилась, чтобы подумать. Не потрудилась надеть штаны или тапочки. Отбросив одеяло, она выскочила из кровати, босые ноги шлёпали по деревянному полу, пока она мчалась по коридору, завернув за угол так быстро, что чуть не поскользнулась. И вот он. Драко Малфой сидел за столом, как будто это было самое обычное утро. Ноги лениво вытянуты под стулом, одна рука обхватывает наполовину пустую миску с хлопьями, другая подносит ложку ко рту. Он поднял взгляд, слегка приподняв брови в лёгком недоумении, будто это она вела себя странно. Будто это не он исчез на целых четыре дня без единого слова. Будто она не провела последние тридцать шесть часов, гадая, не придётся ли ей опознавать его тело. Он прожевал, проглотил и моргнул. — Доброе утро, — сказал он, будто это ничего не значило. — Доброе утро? — выдохнула она, её голос дрожал от неверия. Её тело пришло в движение раньше, чем разум, и она бросилась вперёд. Первая пощёчина пришлась ему по челюсти, достаточно сильно, чтобы ложка с грохотом упала на пол. — Какого чёрта, Грейнджер?! Ещё одна пощёчина, затем третья. Её ладони били по его руке, спине, голове — неуклюже, яростно, подстёгиваемые белым жаром бессонных ночей и страхом, сжимающим желудок. — Ты… чёртов… глупый… проклятый… ублюдок! Его выражение лица сменилось с растерянного на яростное. Он резко встал, оттолкнув стул с громким скрежетом. — Ты что, спятила?! Да, она спятила! — подумала она. Совершенно безумна! Её руки продолжали наносить удары, теперь больше эмоции, чем силы. — Ты исчез! Пропал и ничего не сказал, и я думала… думала, что ты мёртв! Он выбросил руки вперёд, схватив её за запястья — не сильно, но достаточно крепко, чтобы остановить град ударов. Его грудь резко поднималась и опускалась, челюсть сжалась, глаза пылали. — Ты бьёшь меня за то, что сделала поспешные выводы? — Я была одна! — крикнула она. — Я ждала, и ждала, и ты не пришёл…! — Потому что я застрял в проклятом полевом периметре, а не потому, что уехал в отпуск! — Даже сообщения не прислал? — перебила она, её голос надломился. — Ни патронуса, ни чёртова значка на карте? Ты не думал, что я замечу, что тебя нет два дня? — Я не знал, как долго меня не будет, — прорычал он, отпуская её руки. — И мне не нужно было, чтобы ты накручивала себя из-за ерунды… — Ерунды?! — выкрикнула она, широко распахнув глаза, волосы дико разметались вокруг лица. — Дин только что умер, Малфой! Я два дня думала, что ты присоединился к нему! Это заставило его замолчать. Его рот слегка приоткрылся, но звука не последовало. Его выражение дрогнуло, это был не привычный сарказм или раздражение, а что-то хрупкое, почти потрясённое. Её тело вдруг затряслось, и её лицо сморщилось, когда слёзы хлынули быстро, застать врасплох их обоих. Вся ярость рухнула под их тяжестью. Она осела вперёд, её голос надломился. — Не делай так, — всхлипнула она. — Не исчезай. Не заставляй меня думать… Её кулаки вцепились в его рубашку, но силы покинули её, и она полностью рухнула на него. Малфой поймал её, словно не знал, что с ней делать — словно она могла разбиться в его руках или взорваться чем-то, что он не мог назвать. Его руки замерли, сначала напряжённые, не от равнодушия, а от страха. Страха перед ней. Страха перед этим, перед звуком, который она издала, распадаясь перед ним. Но когда её всхлипы стали глубже, сырые и задыхающиеся, пропитывая ткань на его груди, что-то изменилось. Его хватка изменилась. Его руки обняли её, сначала медленно, потом крепче, словно буря в ней передалась ему. Его пальцы сжались на её позвоночнике, и он притянул её ближе, уткнувшись подбородком в её волосы. — Я в порядке, — прошептал он. — Поняла? Я здесь. Она не ответила, лишь глубже зарылась в него, плача так, как не позволяла себе днями. И в этот раз он не отстранился. Он просто держал её, словно наконец понял, что кто-то ждал его, что кому-то не всё равно.

***

— Ты некрасивая, когда плачешь. Гермиона медленно повернула голову. Крыльцо было тёмным, кроме мягкого света сигареты Малфоя, её тлеющий уголёк пульсировал, словно сердцебиение в тенях. Он стоял, опираясь одним плечом на перила, дым вился в холодном воздухе, его выражение было непроницаемым. Она моргнула. — Думаю, все некрасивы, когда плачут, Малфой. Он пожал плечами. — Я — нет. Она фыркнула, губы невольно дрогнули, и она наблюдала, как дым лениво вьётся между ними. Но его слова задержались в её сознании дольше, чем следовало. Я — нет. Она видела, как он плакал, однажды. После первого хоркрукса. Беззвучные, яростные рыдания, которые он не хотел, чтобы она видела. Его руки дрожали, когда он прижимал их к глазам, словно мог выцарапать воспоминание. И он не выглядел некрасивым, он выглядел настоящим. Человечным так, как никогда себе не позволял. Возможно, он был прав. Гермиона шагнула дальше на крыльцо, позволяя двери тихо щёлкнуть за спиной. Ноябрьский воздух кусал её щёки и пальцы, словно хотел что-то доказать. Она не потрудилась надеть свитер. Холод казался уместным. — Эго тебе идёт, — сказала она. — Конечно, — ответил он. — Я его подогнал по себе. Она закатила глаза и прислонилась к перилам, её взгляд устремился на тёмную полосу деревьев за поляной. Пахло морозом, дымом и чем-то более старым под всем этим, будто сама земля вспоминала, что значит скорбеть. — Я думала, ты отказался от миссии, — тихо сказала она. — С чего бы? — Ты исчез! — выпалила она. Ещё одно пожатие плечами, его пальцы лениво обхватывали сигарету, будто ему было всё равно, докурит он её или нет. Он не смотрел на неё. Но она чувствовала это — ту тихую, ужасную напряжённость, снова нарастающую. — Ты настоящий кретин. — А ты настоящая катастрофа, — парировал он. Гермиона моргнула, повернувшись к нему с выражением полного недоверия. Он встретил её взгляд, не дрогнув, с лёгкой, но явной усмешкой, тронувшей уголок его рта. В его глазах что-то сверкнуло — острое, весёлое, но не жестокое. Она не смогла сдержаться. Смех вырвался непрошеным, тихий и настоящий, и она закатила глаза, когда её губы всё же изогнулись. Он улыбнулся в ответ. Это было быстро, мгновение. Но что-то в этом ослабило напряжение между ними, сделало холод чуть менее колючим, ночь чуть менее тяжёлой. Она двинулась, не успев подумать, быстро, как заклинание, выхватив сигарету из его пальцев. Брови Малфоя взлетели к линии волос, искреннее удивление промелькнуло на его лице, когда её рука метнулась прочь, сигарета теперь была у неё. — Слишком медленно, — хихикнула она, поднося её к губам, притворяясь, что уже не жалеет об этом. Он смотрел на неё, словно не мог поверить, что ей понадобилось столько времени. Или, может, не мог поверить, что она вообще это сделала. А затем, когда уголёк снова вспыхнул при её первом осторожном вдохе, он издал низкий, недоверчивый смешок и отвернулся, качая головой. Дым ударил в горло, словно огонь. Она тут же закашлялась, согнувшись пополам, кашель раздирал её грудь, будто пытался вырваться наружу. Глаза заслезились. Лёгкие горели. Она махала рукой перед лицом, словно это могло что-то исправить. И тут — Малфой начал смеяться. Не его обычное фырканье или ухмылка. Не тот резкий, сухой юмор, который он разбрасывал, как кинжал. А настоящий смех. Низкий, грубый и неожиданный, будто он сам не хотел его выпускать. Его голова слегка откинулась назад, рот приоткрылся в искреннем удивлении. — Чёрт, — прохрипела она, выпрямляясь. — Как ты, чёрт возьми, делаешь это, не умирая? Он не ответил. Просто продолжал смеяться, на мгновение прижав руку к животу, словно звук застал даже его врасплох. И Гермиона — Гермиона замерла. Потому что никогда раньше не слышала этого. Не от него. Ни разу за все месяцы, что они жили бок о бок, сражались сквозь кровь, дым и тишину. Она видела его ухмылки, насмешки, гримасы. Но это — это было что-то другое. Что-то открытое. И, боги, это завораживало. Такой звук, который заставлял забыть, что он когда-то хотел заколдовать её в половицы. Такой звук, который заставлял её вдруг, глупо, хотеть услышать его снова. Словно она готова была сделать что-то идиотское, лишь бы снова его вызвать. Она отвернулась, жар вспыхнул на её щеках. Пальцы крепче сжали сигарету, всё ещё зажатую в руке. Горло горело, гордость щипала. Но всё, о чём она могла думать, было… У него красивый смех.