18. На мгновение мы смогли замереть

Гермиона лежала, свернувшись на боку, в маленькой комнате маггловского убежища. Койка, как всегда, была тонкой и жёсткой, её металлический каркас скрипел при каждом движении, а она ворочалась часто — словно её тело не могло найти форму, в которой чувствовало бы себя в безопасности. Глаза горели. Она не плакала по-настоящему с того времени в хижине. С того момента с ним. С того взгляда на его лице, будто это она что-то сломала. Будто это не она истекала кровью ради него, умоляла дать ей причину остаться. Она думала, что справилась. Что оставила позади ту часть себя, которая всё ещё надеялась. Но горе не бывает линейным, а разбитое сердце — рациональным. Оно накатывало волнами. И этой ночью волна была сильной. Её пальцы дрожали, когда она потянулась под матрас. Она не знала, почему делает это — почему именно сейчас. Может, потому что хотела боли, которая имела бы смысл. Что-то старое. Что-то уже написанное. Письмо Гарри было сложено вчетверо, края мягкие и потёртые от лет переноски и нераскрытия. Оно было у неё с того дня после последней битвы. Гарри отдал его МакГонагалл, чтобы та передала его Гермионе, если он не выживет. Типично. Всегда планировал наперёд. Всегда пытался смягчить удар. Она так и не заставила себя его открыть. Теперь она держала письмо, сжимая его в руках, словно талисман. Комната была тёмной, но бумага казалась почти тёплой, будто ждала её. Дыхание сбилось. Слёзы текли медленно — сначала за глазами, затем густые и горячие по щекам. Грудь сжалась, дыхание стало поверхностным и рваным, словно её ударили ножом куда-то глубоко и глупо. Её голос надломился в шёпоте: — Прости, Гарри. Она не знала, за что извиняется перед ним, когда плакала из-за Малфоя. Может, за то, что выжила. Может, за то, что отдала себя тому, кто не знал, как её удержать. Может, за то, что назвала Малфоя трусом, но сама была трусихой, всё ещё не имея смелости прочитать последнее, что он ей написал. Она прижала письмо к груди, слегка смяв его, и сильнее свернулась на матрасе. Её плечи дрожали. Одеяла казались пеплом. Лаванда где-то отсутствовала. Никто не стучал в её дверь. Никто бы не стал. Она сделала себя призраком в этом доме, а призраков не навещают. Снаружи ветер трепал оконное стекло, словно пытался заговорить. Она закрыла глаза и постаралась не думать о том, как выглядели его глаза — разбитые, словно он не ожидал, что она серьёзна, когда сказала, что с ним покончено. Но она ведь была серьёзна. Не так ли? Письмо осталось прижатым к её груди, словно рана. Она не открыла его. Не этой ночью. Но она держала его, словно однажды сможет, и эта мысль заставила её плакать сильнее.

***

Миссия была простой. Перехват курьера. Северные окраины. Известный маршрут между лагерями и контрольно-пропускными пунктами Пожирателей Смерти. Никаких крестражей. Никаких проклятых объектов. Только Гермиона, одна, с листом имён и сроком, который не имел значения, потому что никто больше не следил за временем. Она двигалась среди деревьев, словно была их частью, палочка наготове, сапоги бесшумно ступали по покрытой инеем земле. На севере было холодно — пронизывающий ветер врезался между слоями её плаща, проскальзывал под кромку рукавов. Она не дрожала. Уже недели напролёт она не дрожала. Её тело было слишком усталым, чтобы обращать внимание на дискомфорт. Она легко нашла тайник: пень, выглядящий гнилым, но защищённый магией. Курьер ещё не прибыл. И она ждала. И ждала. И вот тогда она услышала — шаги. Лёгкие. Размеренные. Не ритм Пожирателей Смерти, но и не паника беженца. Знакомые. Её хватка на палочке не ослабла, но что-то глубоко в груди дрогнуло. Фигура появилась из колючих зарослей, словно воспоминание. — Грейнджер? Гермиона моргнула. Её имя не прозвучало как оскорбление. Скорее как вопрос. Она отступила на шаг, её пульс сбился. Это был Майкл Корнер. Старше. Жёстче. Теперь с эмблемой разведки Рэйвенхолда — полусгоревший феникс, вышитый на груди. Его тёмные волосы были короче, глаза глубже запали. Он выглядел как человек, который видел слишком много и говорил слишком мало. Как все они. Она ничего не сказала. Он наклонил голову, разглядывая её с чем-то средним между недоверием и беспокойством. — Чёрт возьми, — сказал он, нахмурившись. — Ты выглядишь ужасно. Слова не были жестокими. Просто прямолинейными. И от этого как-то хуже. Она медленно выдохнула, не совсем смех. — Рада видеть тебя, Корнер. Его выражение не изменилось. — Ты вообще ешь? Гермиона пожала плечами. — Не помню. — Это не было попыткой драматизировать. Просто правда. Майкл шагнул ближе, опустив палочку. Его взгляд задержался на впадинах под её глазами, на разрыве на рукаве, на том, как она стояла, будто забыла, как расслабляться. Он не стал её дальше расспрашивать. Просто кивнул и передал ей папку, которую нёс — зашифрованный пергамент, карту, два запечатанных флакона с защитными чарами. Она засунула всё в пальто и отступила, не прощаясь. Деревья снова поглотили её, как дым. А позади Майкл Корнер стоял на холоде, глядя, как она исчезает, как это делали все в эти дни — будто она уже была наполовину призраком.

***

Дом был тише, чем обычно, когда она вернулась. Или, может, дело было в ней самой. Снег последовал за ней внутрь, цепляясь за края её пальто, влажный и колючий. Никто не поднял взгляда, когда она проходила через кухню. Лаванда склонилась над картой. Эли дремал на полу, одной рукой обхватив недорисованную руну. Другой аврор даже не вздрогнул, когда дверь закрылась. Гермиона не заговорила. Просто прошла по коридору, её сапоги оставляли за собой слабый влажный след. Её комната была тусклой. Она не оставляла свет включённым, но Лаванда наполовину отодвинула штору, так что поздний послеполуденный свет падал на кровать бледно-золотыми полосами. И там, в центре одеяла — слишком аккуратно положенный, чтобы это было случайностью — лежал книга. Не новая. Её углы были потёрты, корешок потрескался в местах, словно её читали слишком много раз. Мягкая коричневая обложка, кожаный переплёт. Такая книга, что имела вес, не нуждаясь в размере. Она остановилась в дверях. Её сердце не подпрыгнуло. Оно запнулось. Она знала эту книгу. Не близко, но достаточно. Искусство магической теории: Том IV. Сухая, блестящая, излишне сложная. Она упомянула её однажды — месяцы назад, может, и дольше — когда они сидели на крыльце. Она рассказала ему, что нашла первые три тома во время миссии в Йоркшире, но не четвёртый, и это её раздражало. Тогда он ничего не сказал. Просто смотрел на неё с тем же равнодушием, что обычно носил. Она не сразу подошла ближе. Не было записки. Не было объяснений. Не было извинений, вырезанных на полях или заклинания, вплетённого под обложку. Только книга. И почему-то это было хуже, чем если бы он что-то сказал. Это было как протянутая рука, которую отдёрнули в последний момент. Её пальцы зудели. Грудь ныла. Она не плакала. С этим она уже покончила. Она шагнула вперёд, медленно, словно книга могла исчезнуть, если двигаться слишком быстро. Села на край кровати и взяла её обеими руками. Она была тяжелее, чем выглядела. Реальнее. И впервые за несколько дней она вдохнула — полностью, дрожаще, болезненно. Она не сказала «спасибо». Не сказала ничего. Но и не отложила книгу. Она просто сидела, с книгой на коленях, корешком у ладони, и позволила себе почувствовать ужасное, щемящее эхо человека, который не знал, как сказать, что ему жаль — и потому оставил ей ближайшую вещь, которую смог найти, чтобы доказать, что он пытается.

***

— Ладно, но ты серьёзно поверил в этот финал? — Голос Тима был наполовину недоверчивым, наполовину насмешливым, в воздухе всё ещё витал запах подогретого заклинанием попкорна. Эли фыркнул. — Он же получил искупление, разве нет? Спас ребёнка, пожертвовал собой. Классическая арка. Симус закатил глаза, развалившись на диване так, будто фильм лично его оскорбил. — Искупление не считается, если ты умираешь через пять секунд после того, как наконец сделал что-то хорошее. Гермиона сидела на подлокотнике кресла, держа кружку в руках, не отпивая. Просто держала. Маггловский фильм был зернистым, звук то появлялся, то пропадал, но это ощущалось как ритуал — что-то нормальное, или притворяющееся таковым. То, что люди делали раньше. — Это вымысел, — раздражённо сказал Эли. — В этом весь смысл. Он изменился. Поэтому это работает. — Изменился? — Симус резко рассмеялся. — Он весь фильм был настоящим ублюдком, и ты думаешь, что прыжок со скалы в конце делает его лучше? — Он решил спасти мальчика… — Да, и только после того, как смотрел, как ребёнка чуть не выпотрошили! Гермиона молчала. Её взгляд был прикован к тлеющим углям в камине, мерцающим слабо, будто они тоже устали. Симус подался вперёд, его тон стал резче. — Люди не просто… меняются. Не так. Не после того, как нанесли настоящий ущерб. Они могут хотеть этого. Могут притворяться. Но в глубине души? — Он покачал головой. — Они всё те же ублюдки, которые стояли и смотрели, как всё горит. В комнате наступила тишина. Тим взглянул на Гермиону, словно подумывал остановить Симуса. Эли опустил взгляд. А Симус, никогда не умевший оставить тишину в покое, добавил: — Взять хоть Малфоя. Это имя упало, как брошенный нож. Никто не шевельнулся. Пальцы Гермионы сильнее сжали кружку. — Он ходит, будто теперь один из нас. Получает задания в поле. Остаётся в убежищах. Словно у него не было метки. Словно он им не помогал. — Симус, — тихо сказал Тим, предостерегающе. Но Симус лишь фыркнул. — Нельзя стереть, кем является человек, только потому, что он теперь полезен. Голос Гермионы был мягким, когда она заговорила. Едва слышным. — Он не пытается это сделать. Симус повернулся, удивлённый, что она вообще ответила. — Он не притворяется, что не делал этих вещей, — продолжила она. — Он несёт их с собой. Каждый день. — И это всё оправдывает? — Нет. — Её взгляд был твёрдым. — Это просто делает его человеком. Симус уставился на неё, в его выражении поднималась горечь. — Ну, некоторые люди не заслуживают прощения. Голос Гермионы не дрогнул, но что-то в её глазах замерло. — Хорошо, что не нам это решать. Она встала. Без драматизма, без прощальных слов. Только скрип кружки по столу и звук её сапог на скрипящих половицах, когда она покинула комнату.

***

ВОЕННЫЙ ЖУРНАЛ – ЗАПИСЬ 401 Дата: 7 января, третий год Местоположение: Маггловское убежище, Восточный район Гарри, Миссии не прекращаются. Холод сильнее обычного. Всё пахнет железом и сырым камнем. Кто-то постоянно оставляет кран наверху капающим, и это всё, что я слышу по ночам. Это и ветер. Последние дни слились в одно пятно. Майкл Корнер узнал меня. Сказал, что я выгляжу ужасно. Он не ошибся. Я не смотрелась в зеркало уже недели, но чувствую это в своей коже. То напряжённое, измождённое ощущение, будто война поселилась у меня под глазами. Лаванда последнее время тише. Эли работает над каким-то защитным заклинанием для периметра, хотя не говорит, для чего. Симус, как всегда, громкий — сначала из-за фильма, который мы смотрели, а потом, неизбежно, о людях вроде Малфоя. Как они никогда не меняются по-настоящему. Как прошлое всегда побеждает в итоге. Сначала это не касалось Малфоя, но всё всегда возвращается к нему. Или, может, ко мне. Я не спорила с ним. Не совсем. Сказала своё и ушла. Кажется, я устала кричать. Устала объяснять, почему всё ещё верю в вещи, которые не имеют смысла на бумаге. В такие вещи, как перемены. Как чувство вины, которое превращается во что-то лучшее. Как возможность пережить что-то и не стать этим. Он оставил мне книгу. Я тебе об этом говорила? Без записки. Просто лежала на моей кровати. Ничего сентиментального. Просто книга, о которой я упомянула вскользь, ещё когда мы почти не разговаривали, но всё ещё делили одно пространство. Он запомнил. И от этого что-то в моей груди замерло, стало очень, очень тихим. Я ничего ему не сказала с тех пор. Я его даже не видела. Кажется, мы оба ждём следующего момента, который нас разрушит. Я всё время думаю о письме, которое ты оставил. Том, которое я до сих пор не открыла. Иногда я его держу. Прижимаю к груди, словно оно может заполнить пустоты. Но я боюсь того, что внутри. Боюсь, что оно будет слишком добрым. Слишком окончательным. Боюсь, что оно попросит от меня чего-то, чего у меня больше нет. Я уже не та, кем была, Гарри. – Г.Г.

***

Её не вызывали в дом на площади Гриммо для обсуждения крестражей уже несколько недель — не с тех пор, после больницы Святого Мунго. Она не была уверена, наказывают её или просто забыли. До сегодняшнего дня. Дверь открылась с тяжестью людей, которые больше не стучат. Первой вошла МакГонагалл, подол её мантии был влажным, губы сжаты в привычной линии сдержанного разочарования. За ней следовал Кингсли — молчаливый, внушительный, усталый. Теперь все они были такими. А потом вошёл он. Драко. Гермиона не шевельнулась. Но что-то внутри неё вздрогнуло. Он выглядел хуже, чем она помнила. Волосы длиннее, часть собрана сзади, часть касалась воротника пальто, будто он не утруждал себя стрижкой уже недели. То же с щетиной на лице. Он был бледен, но не просто из-за зимы. Красные, воспалённые глаза, с тёмными кругами от бессонницы или, наоборот, слишком долгого сна. Скулы острее. Рот напряжён. Она абсурдно задумалась, хотел ли он так выглядеть. Было ли это бронёй или он просто перестал стараться. Его глаза не встретились с её. Они сели. МакГонагалл заняла стул напротив, пергаменты разложены перед ней аккуратными рядами. Кингсли остался стоять. — Участок в Фаунтинском аббатстве всё ещё активен, — начала МакГонагалл без предисловий. — Остаточная магия продолжает вспыхивать каждый час. Защитные чары теперь реагируют на приближение — людей, животных, даже заклинания, произнесённые слишком близко. Кингсли скрестил руки. — Мы считаем, что оно достаточно разумно, чтобы знать, когда кто-то приближается с намерением. Это значит, что Волан-де-Морт знает о нас. У Гермионы скрутило живот. То место было неправильным. Воздух слишком разреженный, земля слишком тихая. Воспоминание о нём всё ещё цеплялось за неё, как дым. — Нам нужно снова попытаться, — сказал Кингсли. — Скоро. Пока оно не адаптировалось ещё больше. Глаза МакГонагалл, острые и холодные за очками, обратились к Гермионе. — Вы оба уже сталкивались с этим. Вы знаете местность. Магию. Цену. Гермиона медленно кивнула, её взгляд скользнул к столу, к текстуре дерева. Она чувствовала его напротив себя, как силу притяжения. И всё же не подняла глаз. — А ты? — спросила МакГонагалл, повернувшись к Малфою. Он слегка поднял голову. Едва. — Думаю, ему нужно больше, чем просто горе, — сказал он, его голос был ниже, чем она помнила. Хриплый, будто он почти не говорил. — Думаю, ему нужно, чтобы горе было настоящим, в моменте. МакГонагалл приподняла бровь. — Ты предлагаешь жертву? — Не смертельную, — быстро сказал он, его глаза сузились. — Или… я не знаю… — Он запнулся, тяжело сглотнул. — Когда мы атаковали его магией и заклинаниями, оно отпрянуло. А потом ударило в ответ. Показало нам не просто горе. Текущее горе. То, что мы всё ещё чувствовали, всё ещё… переживали. Тишина, последовавшая за этим, была острой. Холодной. Кингсли наконец сказал: — Значит, оно питается живой раной. Драко кивнул. — Думаю, да. Губы МакГонагалл сжались. — Тогда нам нужно подготовиться соответственно. Якорные руны. Кровавые чары. Памятные чары тоже. Контролируемая магия. Осознанное намерение. — Вы оба возглавите следующую попытку, — сказал Кингсли, его взгляд был твёрд. — Вы отправляетесь одиннадцатого. Через два дня. Никто из них не возражал. МакГонагалл собрала свои заметки, её движения были чёткими и механическими. — Мы соберёмся снова с алхимической поддержкой через сорок восемь часов. Дышите пока. Если помните, как это делается. Она подняла взгляд, её глаза остро блеснули за очками. — Малфой, ты свободен. Драко на краткий миг замешкался. Затем кивнул раз и повернулся к двери. Он бросил на Гермиону один быстрый взгляд и вышел. — Гермиона, останьтесь на минуту, — сказала МакГонагалл, её голос был тише. Дверь за ним закрылась. Гермиона выпрямилась, готовясь. — Да, профессор? Выражение МакГонагалл смягчилось ровно настолько, чтобы казаться незнакомым. Она медленно подошла к окну, позволяя паузе растянуться, как ткани между ними. Когда она заговорила, это была не директриса. Это была просто Минерва. — Как ты держишься? Гермиона моргнула. Она не ожидала этого вопроса. Не от неё. — Я… справляюсь. МакГонагалл тихо хмыкнула. — Справляться — это вежливый родственник неспособности справиться. Челюсть Гермионы напряглась, но она ничего не сказала. Тишина снова затянулась. Затем МакГонагалл обернулась, её взгляд был твёрд. — А как, по-твоему, держится он? Гермиона уставилась на неё. — Малфой? — Да. Вопрос ударил, как нажатие на синяк. Голос Гермионы был осторожным. — Он выглядит… уставшим. — Так и есть, — мягко сказала МакГонагалл. — Мы получили известие в канун Нового года. Гермиона нахмурилась. — Люциус Малфой, — сказала МакГонагалл, тихо, но намеренно. — Мёртв. Подтверждено. Конечно, без возможности вернуть тело. После удара мало что осталось. Комната словно сдвинулась. Не физически — но в том внутреннем, болезненном смысле, когда кусочек пазла встаёт на место слишком поздно, чтобы принести пользу. Канун Нового года. Она нашла его пьяным в коттедже. Кричала на него. Ушла. А он не сказал ни слова. Это было горе. Дыхание Гермионы покинуло её, словно из неё выбили воздух. Её плечи слегка опустились, и она села, не собираясь этого делать. — Я не знала, — тихо сказала она. — Он… не сказал мне. Выражение МакГонагалл не изменилось, но в её голосе появилось что-то тёплое. — Горе не всегда себя объявляет. Нет. Не объявляет. Иногда оно просто пьёт, пока не может говорить. Иногда смотрит на тебя так, будто ненавидит, когда на самом деле не может вынести, чтобы его видели.

***

К тому времени, как Гермиона добралась до своей комнаты, убежище затихло. Двери закрылись. Сапоги были сброшены и оставлены неровными рядами у лестницы. Кто-то — вероятно, Рон — храпел через две комнаты. Защитный камень в коридоре слабо пульсировал каждые несколько секунд, мягким ритмом в темноте. Она всё ещё слышала, как ветер давит на окна, словно хочет пробраться внутрь. Гермиона закрыла за собой дверь и не стала зажигать свет. Темнота ей подходила. Она села на край кровати, пальцы свободно сжимали одеяло, и позволила тишине осесть вокруг неё, словно дым. Голова болела. Грудь чувствовала себя хуже. То старое, знакомое давление — не совсем печаль, а скорее отсутствие, пустота, глубокая и разрастающаяся. Её взгляд скользнул к тумбочке. Книга всё ещё была там. Точно там, где она её оставила. Искусство магической теории: Том IV. Она потянулась к ней с каким-то благоговением, о котором не знала, что всё ещё способна испытывать. Обложка была потёртой. Углы слегка смягчены временем. Она провела большим пальцем по корешку, затем медленно открыла её. Страницы пахли пылью и чем-то слегка сладким, словно старой бумагой, слишком долго пролежавшей рядом с лавандой. На середине книги что-то выскользнуло. Оно мягко упало ей на колени. Лист. Сплющенный. Запрессованный между страницами, будто он всегда там жил. Маленький, хрупкий, с прожилками, словно тонкое стекло. Не зимний. С дерева, которого не существовало уже недели, а может, и дольше. Это не было сентиментальным. Не было поэтичным. Это было конкретным. Она долго смотрела на него. Он, должно быть, нашёл его у хижины. В последний раз, когда их поставили на задание вдвоём. Она остановилась, чтобы поднять такой лист — рассеянно заметила, что он напоминает ей о лете до войны. Тогда он ничего не сказал. Просто продолжал идти. А теперь он был здесь. Запрессованный в страницах книги, которую ему не нужно было искать. Спрятанный в тишине. Её горло сжалось. Она осторожно сложила лист в пергамент и убрала в ящик. Затем притянула книгу к себе на колени, откинулась на спинку кровати и открыла её на первой странице. Она не читала каждое слово. Просто позволяла глазам скользить по строкам, словно обводя контуры мысли. Её пальцы задерживались на полях, и она воображала — глупо, болезненно — что, возможно, он листал эти же страницы, думая о ней. Она не знала, что чувствует. Только то, что это было тихо. И глубоко. И медленно. И что это немного походило на прощение. Даже если она ещё не сказала этого. Даже если он ещё не просил.

***

Она прибыла в вихре холодного воздуха и голубого света. Портключ выбросил её прямо за линией защитных чар, сапоги захрустели по хрупкому инею. Мир был окутан бледно-серым светом, слегка тронутым нежно-розовым оттенком раннего утра. Деревья казались скелетами. Ветер шептал тихо и целенаправленно. Каждый вдох слегка обжигал горло. Хижина была точно такой, какой она её помнила. Неподвижной. Обветренной. Тонкая струйка дыма поднималась из трубы, словно кто-то уже несколько часов не спал. Она заколебалась, прежде чем направиться к ней, сердце колотилось сильнее, чем следовало. Не от страха. От чего-то другого. Более старого. Более тихого. Он был там. Сидел на крыльце, пальто расстёгнуто, рукава закатаны до предплечий, несмотря на холод. Волосы низко завязаны, несколько прядей падали на глаза, растрёпанные и мягкие, будто он не смотрел в зеркало уже несколько дней. Он побрился, что делало его моложе. Кожа была бледной, той зимней, морозной бледностью, и под глазами всё ещё темнели тени. Он выглядел измотанным. Не хрупким — но оголённым. Словно края его были отшлифованы горем и бессонницей. В его руках — бережно, осторожно — была птица. Её грудь сжалась. Птица не двигалась. Крылья плотно прижаты. Голова опущена. На мгновение её дыхание застряло, как нож. Нет. Нет, только не сейчас. Не сегодня. Она шагнула ближе, снег хрустнул под каблуком. Драко не поднял глаз. Лишь тихо сказал: — Она не мертва. Гермиона моргнула. Птица медленно подняла голову, моргнув в ответ, её крошечные перья трепетали на ветру. Живая. Всё ещё. Чудесным образом. Он позволил ей устроиться на его запястье, в изгибе его пальцев. Гермиона подошла и села рядом на крыльце, сердце всё ещё спотыкалось в груди. — Она выглядит… — начала она. — Лучше, — закончил он. — Да. Так и было. Движения птицы были увереннее. Она расправила одно крыло, словно пробуя воздух, затем снова устроилась в его ладони, как в гнезде. — Я поставил её у окна в своей комнате, — пробормотал он. — Потом у кухонного окна, чтобы посмотреть, улетит ли она. Она не пыталась уйти. Ни разу. Просто сидела там. Ждала. Гермиона снова посмотрела на птицу. Затем на него. — Может, она не хотела уходить, — сказала она. Драко наконец повернулся к ней. Его глаза были усталыми. Покрасневшими по краям. Но в них не было той резкости, что раньше. Только что-то более тихое. Что-то вроде… сожаления. И, возможно, чего-то большего. — Думаю, она ждала тебя, — сказал он. Её дыхание замерло. Она почувствовала это сначала в груди, как будто что-то открылось слишком быстро — слишком широко. Затем в горле, словно его слова просочились мимо её защиты, прежде чем она успела решить, что с ними делать. Птица моргнула и прижалась ближе к его руке. Гермиона на мгновение отвернулась к деревьям за крыльцом, их ветви, припорошенные белым, тянулись к небу. Холод кусал её щёки. Ветер шевельнул край её пальто. — Не думаю, что смогу её отпустить, — тихо сказала она. Её голос был неровным. Она сильно моргнула, но жжение не отступало. Слёзы не были драматичными — просто медленное затуманивание зрения, такое, что прокрадывается без разрешения. Такое, что заставляет холод казаться холоднее. Птица в его руках наклонила голову, словно прислушиваясь. Драко не сразу ответил. Она не сказала, о ком говорит, но, возможно, ей и не пришлось. Гарри. О нём. О мальчике, которого она пыталась ненавидеть. О мужчине, который делал это таким лёгким, пока не перестал. Она тяжело сглотнула. — Каждый раз, когда я думаю, что должна отпустить, чтобы исцелиться, двигаться дальше, что-то… тянет меня назад. И я думаю — может, если я подержусь ещё немного, это не будет казаться таким предательством. Он смотрел на горизонт, челюсть напряжена, губы слегка приоткрыты, словно он пробовал что-то горькое. — Я очень любил своего отца, но иногда я его ненавидел, — тихо сказал он. Её глаза метнулись к нему. Но он всё ещё не смотрел на неё. — Я ненавидел то, кем он меня сделал. Чего он от меня ожидал. Я ненавидел, каким слабым он стал в конце. Каким жалким. Но я тоже не могу отпустить. Ветер усилился. Крыльцо скрипнуло под их весом. — Не знаю, вина это или привычка, — продолжил он, взгляд всё ещё устремлён вперёд. — Или я просто… боюсь того, что будет потом. Она кивнула, медленно и хрупко. Драко посмотрел на неё. По-настоящему посмотрел. И что-то в его выражении треснуло — едва. Лишь лёгкое мерцание во льду. Его пальцы чуть шевельнулись, словно по рефлексу, крепче обхватывая птицу. — Я всё время говорю себе, что он этого не заслуживает, — пробормотал он. — Но когда я закрываю глаза, я вижу не того человека, который пресмыкался перед Тёмным Лордом. Я вижу того, кто учил меня летать на метле. Кто зачаровывал деревья в саду, чтобы они сбрасывали яблоки прямо передо мной, и я думал, что это моя заслуга. Кто танцевал с моей матерью без музыки и говорил мне, что мы — лучшее, что у него было в жизни. Её сердце словно сжали в кулаке и раздавили. Она снова плакала, тихо, мягко. Из-за его боли, из-за мысли, что под всей этой бравадой был просто мальчик, который любил своих родителей и был готов на всё ради них, даже принять тёмную метку. Он издал слабый, горький выдох — скорее дыхание, чем смех. — Он был жесток. Но он также был моим отцом. И, кажется, ребёнок во мне… всё ещё хочет верить, что та его версия была настоящей. Что мягкость не была просто стратегией. Грудь Гермионы сжалась. Горло закрылось. Она посмотрела на него, и на этот раз слова не были отполированными, осторожными или защищёнными теориями. Они просто поднялись из того места внутри неё, которое всё ещё дрожало, того места, которое она никому не показывала. — Я думаю, та версия его была настоящей, Драко, — тихо сказала она. — Может, не всегда. Может, не часто. Но настоящей, всё равно. — Он не шевельнулся, но она продолжила, голос дрожал: — Мы не скорбим о людях, потому что они были идеальны. Мы скорбим, потому что видели в них что-то, достойное любви. Даже если это было лишь на мгновение. Даже если этого было недостаточно. Та часть была настоящей. И она была важна для тебя. Значит, она имеет значение. Её рука коснулась края его руки. Она не была уверена, говорит ли это для него или для себя. Возможно, для обоих. Потому что разве не это преследовало её в отношении Гарри? То, что она боялась отпустить воспоминание о нём — о той версии, за которую цеплялась только она, — не о герое, а о мальчике, который заставлял её смеяться, который носил шоколад в карманах, ненавидел домашнюю работу и однажды плакал в палатке после смерти Сириуса? Не потому, что он был идеален. А потому, что он был её. И отец Драко тоже. Во всей своей жестокости, во всей своей мягкости. Он был его. Драко ничего не сказал. Но его челюсть дрогнула раз, прежде чем он снова сжал её. Она потянулась, мягко, и взяла птицу из его рук. Птица не сопротивлялась. Просто посмотрела на неё, тёмные глаза были спокойны, перья тёплые в её ладонях. Она чирикнула — маленький, хрупкий звук, который казался невероятно живым в морозном воздухе. Дыхание Гермионы сбилось, когда она долго держала её, пальцы мягко обхватывали её крошечное тельце, словно это была последняя мягкая вещь в мире. Её слёзы продолжали течь, не спеша. Такие, что скользили по щекам без извинений. Её плечи дрогнули раз. Потом ещё раз. И с тихим всхлипом она раскрыла ладони. Птица не улетела сразу. Она замерла на мгновение. Два. Словно говоря: спасибо. Затем подняла голову, расправила крылья и взлетела в серое утро, исчезнув в просвете между деревьями, будто всегда знала путь. Гермиона смотрела ей вслед, её руки всё ещё были раскрыты на коленях. А рядом Драко сидел в тишине, пространство между ними было полно чего-то, что ни один из них не знал, как назвать. Но это, каким-то образом, ощущалось как прощение. Или, может, просто как милосердие.