19. Живи, Гермиона. Даже когда больно. Особенно тогда.

Они не собирались оказаться запутанными в тишине её простыней. Но, опять же, в их отношениях никогда не было места разуму. После того как они отпустили птицу, говорить было почти не о чём. Только тишина между ними, пока они сидели плечом к плечу и смотрели, как иней снова захватывает мир снаружи. Когда снег стал гуще, а холод просочился сквозь каменные кости хижины номер 17, они вошли внутрь, словно призраки, повторяющие старые шаги. В тот момент, когда дверь за ним щёлкнула, она повернулась и поцеловала его. Она целовала его так, будто это было единственное, что держало их в живых, будто её губы на его были барьером между ней и всем, что ждало, чтобы разорвать их на части. Её пальцы неловко теребили его воротник, отчаянно, нетерпеливо. Ей нужна была его кожа. Нужно было почувствовать что-то, кроме горя и усталости, цепляющихся за её рёбра, словно второе тело. Её пальто упало на пол, затем его. Она не была уверена, кто двинулся первым, но внезапно они уже спотыкались, не разрывая поцелуя, дыхание было коротким, общим и обжигающим. Он ответил ей с той же лихорадочной страстью, срочно, грубо и без слов. Словно понимал. Словно ему это тоже было нужно. Его руки потянули её свитер, задрав его и стянув через голову, оставив её дрожащей под его взглядом. Рубашка за рубашкой, барьер за барьером, они раздевали друг друга, пока не осталось ничего, кроме кожи, жара и боли. — Мерлин, — выдохнула она ему в шею, её голос был надломленным и низким, — я больше не хочу думать. — Тогда не думай, — прошептал он, заключая её в свои объятия. Его руки обхватили её талию, прижимая к стене. — Не думай, Грейнджер, просто чувствуй. И когда его губы снова встретились с её, холод, война и вся боль мира были забыты.

***

Огонь погас несколько часов назад, но в гостиной всё ещё сохранялось тепло. Не только от последнего дыхания углей, тлеющих в очаге, но и от их тел, переплетённых на диване в узел, который ни один из них, кажется, не хотел распутывать. В коттедже было тихо, кроме дыхания между ударами сердца, которые приходили, только когда больше нечего было скрывать. Одеяло наполовину сползло на пол, забытое, но Гермиона едва это замечала. Её щека покоилась на груди Драко, она прислушивалась к ровному подъёму и опаданию его дыхания, к глухому стуку его сердца под её ухом. Время от времени оно учащалось, словно вспоминая, что они сделали, и её собственный пульс отзывался в ответ. Его рука тяжело лежала на её талии. Она чувствовала лёгкое скольжение его пальцев, рассеянно вычерчивающих узоры на её бедре. Прикосновение было ненамеренным, но вызывало в ней маленькие волны, ощущение одновременно укореняющее и выбивающее из равновесия. Он мягко взял её руку и поднял в слабое сияние тлеющих углей. Она смотрела на него полуприкрытыми глазами, её дыхание замерло где-то между тревогой и предвкушением. Его губы сначала коснулись внутренней стороны её запястья, лёгкий, как пёрышко, поцелуй отправил дрожь по её позвоночнику. Затем ещё один, выше, в нежную кожу предплечья. Его губы были мягкими, неторопливыми и тёплыми. Каждый поцелуй поднимался выше, пока пространство между вдохами не начало гудеть. Её сердце забилось быстрее, когда он добрался до шрама. Слово, вырезанное на её руке — Грязнокровка — смотрело на неё неровными, рваными буквами, рана, которая никогда не поблёкла. Годы она прикрывала его, прятала под рукавами и чарами, притворялась, что его нет. Инстинкт отшатнуться вспыхнул резко и внезапно, спрятать его под одеялом, укрыть эту часть себя от него. Но она не шевельнулась. Горло сжалось, грудь отяжелела, пока он задержался там. Его губы коснулись края шрама раз, другой, не обходя его, но признавая. Когда его рот наконец прижался к жестокой метке, тепло его так резко контрастировало с холодным воспоминанием, что слёзы укололи её глаза, прежде чем она смогла их остановить. Гермиона резко вдохнула, но его рука сильнее сжала её запястье, и его глаза встретились с её, серые, как буря, и непреклонные, прежде чем он снова поцеловал шрам, и снова. Словно пытался переписать его своими губами. Её дыхание сбилось от невыносимой нежности этого, от него. Мальчик, который однажды молчал, пока она кричала, который позволил жестокости вырезать себя на её коже, ничего не делая. А теперь он здесь, касается её, словно она что-то драгоценное. Её разум едва мог это примирить. Прошлое давило на настоящее, два истины сталкивались: его равнодушие тогда и эта невозможная мягкость теперь. Каждый поцелуй на её шраме ощущался как разрушение, переписывание, хотя буквы никогда не исчезнут. Он задержался там, его губы скользили по рваному слову, словно он мог смягчить его одним лишь теплом и дыханием. Она чувствовала жжение слёз, давление за глазами нарастало, пока ей не показалось, что она может разлететься на куски. Гермиона тяжело сглотнула, борясь за ровный голос, но слова всё равно вырвались, едва слышные. — Почему ты это делаешь? Драко медленно поднял голову, его губы замерли над её кожей. Его рука всё ещё держала её запястье, твёрдо, настойчиво, словно бросая вызов ей отстраниться, но моля, чтобы она этого не сделала. Его глаза нашли её в тусклом свете огня, серые и сосредоточенные, несущие честность, которой она не была уверена, что хочет, но от которой не могла отвести взгляд. — Потому что я хочу, — сказал он наконец, слова были тихими, но твёрдыми, без следа колебания. — Тебе не нужно это делать, — прошептала она, горло сжалось. Его брови слегка нахмурились, хватка на её запястье ослабла, но не отпустила. — Что делать? — Чувствовать себя виноватым… — Её голос дрогнул, ломаясь под тяжестью собственного признания. Она заставила слова выйти, её глаза опустились к метке на руке. — Я… я прощаю тебя, Драко. На мгновение он только смотрел на неё, его выражение было непроницаемым, каждый мускул в челюсти напряжён, словно он сдерживал бурю. — Хорошо, — сказал он наконец и опустил её руку к своей груди. Дыхание Гермионы дрожало, когда она позволила своей руке там остаться. Пульс под её пальцами был сильным, настойчивым, напоминая ей, что он из плоти и крови, не призрак мальчика, который однажды отвернулся. Он был здесь, тёплый там, где раньше был холодным, его глаза смотрели на неё с тяжестью, которая грозила её разрушить. Она не знала, искал ли он прощения в этом прикосновении или это было что-то совсем другое — подношение, мольба или просто единственный способ, который он знал, чтобы попросить о большем, не произнося слов. Но она хотела дать это, просил он или нет. Её пальцы слегка расправились на его груди, чувствуя подъём и опадание его дыхания под ладонью. — Хорошо, — прошептала она в ответ и приподнялась, чтобы поцеловать его. Сначала мягко, нерешительно, лишь касание её губ о его, словно любой из них мог сломаться, если надавить слишком сильно. Просто два человека, пытающихся удержать друг друга, пытающихся сказать губами то, что их сердца ещё не знали, как назвать. Но затем его рука, тёплая и уверенная, скользнула с её талии вверх, в её кудри. Его пальцы запутались в них, удерживая её, пока он наклонял её голову и прижимал свой рот к её. Поцелуй углубился, сначала медленно, затем жадно, огонь, вокруг которого они кружили так долго, наконец вспыхнул. Гермиона отстранилась лишь на мгновение, чтобы сделать дрожащий вдох, её губы покалывало, грудь поднималась и опускалась в неровном ритме. — Мы уходим на рассвете, — выдохнула она, напоминание хрупкое в её устах, словно она говорила это больше для себя, чем для него. Глаза Драко блеснули, серые и озарённые бурей, но он лишь кивнул раз. Затем, с уверенностью, от которой её пульс участился, он снова наклонился к ней. На этот раз без сдержанности. Он целовал её так, словно она была нужна ему, чтобы дышать, словно каждая секунда этой ночи принадлежала только им. Его рот завладел её с силой, которая не была мягкой, но отчаянной, той отчаянностью, что приходит, когда ты слишком близко вкусил смертность и понял, как драгоценен каждый момент. Она снова отстранилась, и раздражённое рычание вырвалось из его горла, звук вибрировал против её губ. — Я вся ною, — призналась она, её взгляд опустился к его груди, когда тепло прилило к щекам. Её пальцы рассеянно чертили узоры на его коже, нервно и смущённо, хотя уголок её рта угрожал лёгкой улыбкой. — Не думаю, что смогу… снова выступить. Он издал короткий, тихий смех, хотя он был грубым от той же потребности, что только что поглотила их обоих. — Выступить? — повторил он, наклоняя голову, чтобы она снова встретилась с его глазами. Его ухмылка была смягчена жаром, всё ещё тлеющим в его выражении. Затем, прежде чем она успела среагировать, он резко переместился, от чего у неё перехватило дыхание. В мгновение ока он перекатился на неё сверху, тонкое одеяло запуталось вокруг их ног. Изумлённый вскрик сорвался с губ Гермионы, когда их обнажённые тела снова столкнулись, кожа к коже, искры вспыхивали там, где они касались. Её руки инстинктивно метнулись к его плечам, пульс споткнулся, когда она посмотрела на него, его волосы падали светлыми прядями вокруг лица. — Я займусь всем выступлением, Грейнджер, — пробормотал он, его голос был низким и дразнящим, хотя в его глазах блестело что-то более озорное. Его вес мягко прижимал её к матрасу, твёрдое ощущение его напоминало ей о близости, которую она только что ощутила. — Ты можешь взять роль второго плана. Рот Гермионы приоткрылся, застыв между возмущением и безудержным смехом, бурлящим в её груди. — Второго плана? — повторила она, её щёки горели, пока её пальцы сжимались на его коже. — Это едва ли справедливо… — Жизнь редко бывает справедливой, — прервал он, ухмыляясь, и наклонился, чтобы снова её поцеловать. В тот момент Гермиона поняла, что бессильна против него. Не из-за его веса, прижимающего её к дивану, не из-за острой уверенности в его прикосновениях, а потому, что где-то по пути она перестала хотеть сопротивляться. Её тело предало её прежде, чем разум успел догнать, тепло разлилось по ней от простого давления его губ на её. Она думала, что слишком ноет, слишком устала, слишком выжата из часов до этого, но то, как он её целовал, зажгло что-то низко в её животе снова. Это пугало её, как мало контроля у неё осталось, как легко он разрушал её стены одним лишь губами и дыханием. Её дыхание сбилось, когда его рот двинулся вниз по её горлу, по ключице и по каждому месту, которое она когда-либо прятала от мира. Когда он вошёл в неё слишком легко, она ахнула от того, как это всегда ощущалось как падение. Её ноги обхватили его талию, и они двигались вместе, сначала медленно, затем быстрее, каждый толчок — вопрос и ответ, мольба и обещание. Он низко простонал ей в ухо. — Чёрт, ты всегда так хорошо меня принимаешь. Её ногти впились в его спину. — Не останавливайся, это так хорошо, Драко. — Не собирался. — Его голос был глубоким и низким в её ухе, словно гравий, протащенный через бархат. Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть на неё. — Ты так чертовски красива в таком виде. Обнажённая и извивающаяся подо мной, я мог бы трахать тебя весь день. Она покраснела, жар расползался по её щекам, груди, везде, куда падал его взгляд. Дело было не только в словах. Дело в том, как он их произносил, словно знал, что они с ней делают. Словно он уже распутал её в своём разуме, даже не касаясь. — Потрогай свой клитор, — сказал он, откидываясь назад и раздвигая её ноги, его глаза смотрели вниз, туда, где они соединялись снова и снова. Она подчинилась, и её рука опустилась к тому узлу нервов, который казался слишком чувствительным. Она застонала, когда её пальцы коснулись. — Мерлин, я чувствую, как ты сжимаешься, Гермиона, — простонал он, и его голова запрокинулась в экстазе, пока он продолжал двигаться в неё. Когда он так с ней говорил, это зажигало в ней что-то, потому что она знала, на что он способен. Знала, как его рот может её разрушить. Как его слова могут раскрыть её, кусочек за дрожащим кусочком, пока не останется ничего, кроме потребности. — О боже, — выдохнула она, чувствуя, как приближается к тому восхитительному краю освобождения. Он двигался быстрее, бёдра защёлкали с грубой точностью, и она выкрикнула его имя в пылу. Его руки скользнули под её бёдра, и он приподнял её ровно настолько, чтобы войти глубже. — Я должен ненавидеть тебя за то, как сильно я этого хочу всё время, — прошипел он. — За то, как сильно мне этого не хватает, когда я не внутри тебя. Гермиона выгнулась к нему, извиваясь и постанывая. — Мне тоже этого не хватает, — простонала она в ответ. — Не хватает того, как ты заполняешь меня. Того, как всё остальное исчезает, когда ты это делаешь. Он застонал и опустился, его тёплое тело снова прижалось к её, когда он двигался более глубокими толчками. — Я мечтаю об этом, — продолжал он, дыхание рваное. — Просыпаюсь твёрдым и взбешённым, потому что тебя нет рядом. Думаю о том, чтобы погрузиться в тебя каждый раз, когда ты открываешь этот чёртов рот. — Его рука нашла её челюсть, наклоняя её рот к своему, прежде чем он поцеловал её, глубоко и карающе. Руки Гермионы поднялись, чтобы запутаться в его волосах, и она застонала в его рот, когда его губы укусили её нижнюю губу. — Я хочу тебя разрушить, Грейнджер. Чтобы ты никогда не забыла, каково это, когда я это делаю. — Его голова опустилась, и он поцеловал её челюсть, шею, ключицу, а затем втянул её сосок в свой тёплый рот. Проклятие удовольствия сорвалось с её губ в глубоком, протяжном звуке. Она должна была это ненавидеть. Должна была сказать ему заткнуться, закатить глаза, оттолкнуть его и напомнить, что она не вещь, которую можно разрушить. Но, боги, она чувствовала себя разрушенной. Чувствовала это каждый раз, когда он к ней прикасался. В том, как её тело выгибалось к нему, в боли, что расцветала за её рёбрами, в жале его голоса, обёрнутого вокруг её имени, как предупреждение и обещание. Чтобы ты никогда не забыла, каково это, когда я это делаю. Как будто она могла. Как будто на её душе уже не было отпечатков, точно в форме его пальцев. Может, она действительно хотела быть разрушенной им, потому что ничто другое никогда не заставляло её чувствовать себя такой живой, такой настоящей. Они достигли кульминации вместе в громких стонах и проклятиях, задыхаясь и дрожа, крепко держа друг друга, потому что рассвет приближался.

***

Первая дверь запечаталась за ними без звука. Она не хлопнула, не заперлась и даже не зашипела — просто закрылась, словно нечто живое приняло решение. Гермиона не вздрогнула. Она не оглянулась. МакГонагалл велела им не делать этого. Не отмечайте выход, — сказала она. Отмечайте своё намерение. Если оно почувствует колебание, оно обратит это против вас. Поэтому она держала взгляд вперёд, шаги размеренные, пульс неровный при мысли о возвращении в это место. Внутри она кричала. Каждый шаг по лестнице ощущался как шаг в собственную могилу. Её лёгкие не набирали воздух должным образом. Ладони уже вспотели внутри перчаток. Её разум кружил вокруг последнего раза, когда она стояла в этом месте — вокруг пламени, галлюцинации, голоса Гарри, эхом отдающегося в её голове, словно он никогда не уходил. «Тогда иди и убей себя». Она вздрогнула, но не показала это. Не Драко. Не этому проклятому месту. Особенно не себе. Она сосредоточилась на форме своего дыхания, считая вдох, задержку, выдох. Она представляла, как каждый вдох сворачивает панику в нечто, что можно спрятать в карман на потом. Это был единственный способ, который она знала, чтобы выжить теперь — притворяясь, что трещина ещё не началась. Коридор сузился с прошлого раза. Она была в этом уверена. Каждый шаг вниз казался круче, каждый вдох — теснее. Тишина между ней и Драко не была напряжённой, точно — она была тяжёлой. Отягощённой всеми вещами, которые они не говорили, и всеми вещами, которые они уже пережили, чтобы добраться сюда. Их шаги слабо эхом отдавались, слишком быстро поглощаемые каменными стенами, изгибающимися вокруг них, как рёбра. Она провела рукой по одной, когда они проходили, не для равновесия, а чтобы привязаться к чему-то, что нельзя отнять. Сигил был спрятан в её сумке, завёрнутый в ткань с защитными рунами, значение которых она не до конца понимала. Тем утром Кингсли вложил его ей в руки, крепко сжав её пальцы, словно пытался передать не только сам предмет, но и его значимость. Это сработает только, если горе настоящее, — сказал он. Ты поймёшь, когда. Она кивнула. Она не спросила больше. Они спускались в тишине. Она позволила страху осесть в груди, как пыль. Позволила телу двигаться, пока разум кричал. Позволила себе выглядеть готовой. Потому что она должна была быть. Потому что на этот раз не было Святого Мунго, где проснуться после. На этот раз она должна была закончить. Когда они достигли последнего поворота лестницы, Гермиона почувствовала это — сдвиг. Это не было громко. Это даже не было магическим в традиционном смысле. Это было присутствие. Воздух изменился первым. Он не сгустился, он замер. Словно комната вдохнула и не выдохнула. Время не замедлилось; оно перестало помнить, как течь. И затем они увидели это. Комната растянулась перед ними в широком круге из тёмного камня, пустая, кроме Фонаря, висящего в центре. Подвешенный в воздухе на ржавых цепях, ни к чему не прикреплённых, Фонарь пульсировал холодным голубым пламенем. В прошлый раз оно было ярче. Голоднее. Насмешливым. Теперь оно горело тусклее, и почему-то это казалось хуже. Пламя мерцало, словно в неуверенности. Или словно ждало. Гермиона остановилась сразу за внешним кругом защитного барьера. Её сапоги слегка скользнули по тонкой пыли, покрывавшей пол — соль, пепел и время, перемолотые в нечто, что больше не принадлежало миру наверху. Драко шагнул рядом с ней, его дыхание тихое, глаза прикованы к пламени. — Оно знает, — сказал он, голос грубый. Она медленно кивнула, её взгляд был фиксирован на Фонаре. — Словно оно ждало. Она могла это почувствовать, почувствовать, как пламя узнаёт её. Не просто её присутствие, но её горе. Словно нить между ними уже была натянута. Оно не бросилось, не вспыхнуло, не зашипело. Оно просто признало её. Словно помнило, что она оставила здесь в прошлый раз. Она не смотрела на Драко. Слишком боялась, что он увидит страх, высеченный на её лице. Поэтому вместо этого она шагнула вперёд, её нога пересекла границу барьера, вырезанную вокруг комнаты. В тот момент, когда её тело прошло в его пределы, пламя шевельнулось. Дыхание Гермионы сбилось. Жар не был физическим. Он не согревал кожу. Он давил изнутри — словно полз по горлу, обвиваясь вокруг сердца. Её колени почти подкосились, но она продолжала двигаться, шаг за шагом к центру. К Фонарю. Они планировали это с Кингсли и МакГонагалл до минуты. Разделить комнату на четверти. Активировать сигил после стабилизации периметра. Вовлечь Фонарь эмоциями — но не слишком сильно, не слишком быстро. Контролировать горе. Использовать его, но не позволить ему поглотить себя. Гермиона вызовет реакцию. Драко нарисует руну. И вместе они подавят его, сдержат и разорвут связь с крестражем, не попав в его ловушку снова. На пергаменте это звучало чисто. Вымеренно. Логично. Теперь это казалось вымыслом. Позади она слышала, как Драко шевелится, бормочет что-то под нос — латынь, наверное. Руны. Его голос был твёрдым, низким, отработанным. Он активировал базовый круг, точно как они репетировали. Кровавое перо слабо скребло по камню, проводя в круговом узоре сигила. Она чувствовала его дугу в воздухе, как покалывание по позвоночнику. Затем раздался звук: дыхание в пламени. Не ветер. Не огонь. Просто… дыхание. Она остановилась у края внутреннего кольца, точно там, где должна была стоять. Центр. Равноудалённая от пламени и сигила Драко. Её рука замерла над палочкой. — Сейчас, — сказал Драко. Спокойно. Уверенно. Гермиона вдохнула, вызвала все чувства, которые могла вспомнить. Битву. Потерю. Тяжесть отсутствия Гарри. Она закрыла глаза и прошептала первую строку заклинания, которой МакГонагалл учила её. Драко повторил своё, завершая внешнюю полосу заклинания. Круг загорелся, и пламя внутри Фонаря поднялось. Высокое. Тонкое. Устойчивое. А затем— Оно щёлкнуло. Не цепи. Не стекло. Магия. Оно треснуло, как кость под давлением, и заклинание дрогнуло в их сторону. Ударная волна хлынула наружу — чистое, бесформенное горе. Не её. Не Драко. Просто сырая, оружейная эмоция. Гермиона пошатнулась. Драко выругался позади. Руны мерцнули, затем погасли. Фонарь не разбился. Он отверг их. Гермиона ахнула, её колени наконец подкосились, руки ударились о пол. Её палочка отлетела в сторону. Она выругалась — громко, резко и грубо. Звук отскочил от каменных стен, слишком человеческий, слишком живой для такого места. — Чёрт! — прошипела она, подтаскивая себя на колени, пальцы шарили в поисках палочки. — Не работает. Не… почему оно не работает? Драко уже двигался, дыхание поверхностное, рисуя что-то новое в пыли рядом с провалившимся сигилом. Он не ответил на её вопрос. Может, не мог. — Руны дестабилизировались, — пробормотал он, почти себе. — Оно отвергло эмоциональный якорь слишком быстро. Может, нужно сместить точку входа — отойти и наложить связывающее, прежде чем мы… — Прежде чем что? — огрызнулась она, голос повышаясь. — Прежде чем оно нас снова убьёт? Он игнорировал её тон. Легче было сосредоточиться, чем чувствовать. — Есть другой узор печати. Вариант — стиль защиты Фаэльтир. Бастиан сказал, что он может сдерживать некротический резонанс… — Драко… — предупредила она. Но он уже снова резал ладонь, рисуя второй сигил кровью, быстрее на этот раз. Грубее. — Мы говорили, что нужна живая рана. Это предназначено для нестабильных объектов привязки. Может, подавит отклик Фонаря достаточно долго, чтобы ты… В тот момент, когда он завершил форму, пламя взревело. Не к ним, а вверх, кружась само в себе, спираль света и воспоминаний и чего-то глубже. Барьер пытался удержать. Не смог. Кровь вспыхнула красным — затем почернела — затем исчезла. Сигил умер, и Фонарь остался. Неповреждённым. Всё ещё наблюдающим. Гермиона отшатнулась назад. Драко опустился на колени, его дыхание стало неровным, словно это наконец его настигло. — Этого недостаточно, — сказал он. — Ничего недостаточно. Воздух был неправильным. Пол гудел под ними. Пламя не атаковало — но оно судило. И то, что оно нашло, было недостаточным. Гермиона стояла замершая. Теперь она это чувствовала. Правду. Они не перехитрят это. Не сдержат. Она дошла до края внутреннего круга и опустилась на колени. Сумка была тяжелее теперь. Её пальцы неловко потянулись к застёжке, руки дрожали, несмотря на то, как крепко она их сжимала. Последнее письмо Гарри всё ещё было завёрнуто в тот же сложенный пергамент. Неоткрытое. Нетронутое с той ночи, когда она почти это сделала. Она носила его с собой в зоны боевых действий. В бункеры. В постель. Прижимала к груди, плача перед сном, и говорила себе, что прочитает, когда будет готова. Но она никогда не была готова. Гермиона уставилась на него в своей ладони слишком долго, её сердце билось дико в груди, словно пытаясь её предупредить. Позади она услышала, как Драко шевельнулся. Скрип сапог по камню. — Что ты делаешь? — спросил он низко, осторожно. Она не посмотрела на него. Не могла. Её пальцы уже слишком крепко сжимали пергамент, её пульс гремел в ушах, словно пытаясь её утопить. — Может, мы слишком буквально всё понимаем. Ему нужна живая рана, жертва, но, возможно, она не должна быть внешней. Это… это последнее письмо Гарри ко мне, — тихо сказала она. Её голос был едва громче дыхания. — Я… я никогда его не открывала. Пауза. Всего одна. Но она была тяжёлой. Драко медленно шагнул вперёд, край его пальто коснулся барьера. — Что ты имеешь в виду, никогда? — То есть я ношу его два года и никогда не читала. — Она сделала дрожащий выдох. — Ни после похорон. Ни после первой битвы. Ни даже после прошлого раза, когда мы были здесь. Ещё одна пауза. Тишина, такая густая, что давила на кожу. — И ты собираешься прочитать его сейчас? — Его голос не был злым. Не совсем. Но в нём было что-то грубое. Надломленное. — Салазар, Грейнджер, это всего лишь письмо! Она тогда повернулась, и сила её взгляда почти остановила его на полушаге. — Ничто из того, что мы делаем, не работает, Малфой! Её голос не был резким. Он был уставшим. Выпотрошенным. Полным той покорности, которая приходит, когда каждый план проваливается, и остаётся только инстинкт. Она крепче сжала письмо, край пергамента врезался в её пальцы. — Мы пробовали всё. Руны. Связывание. Работа с кровью. Ты истёк кровью ради этого. А оно всё ещё стоит там, словно смеётся над нами. Челюсть Драко сжалась. Он не смотрел на Фонарь. Он смотрел на неё. И страх за его глазами был худшим — потому что это был не страх крестража. Это был страх за неё. — Это единственное, чего я не сделала, — тихо сказала Гермиона. — Это единственный кусочек горя, которого я никогда не касалась. Ни разу. — Я держала его запертым в своей груди, словно это защитит меня. — подумала она и рассмеялась — мягко, горько, надломленно. — Не защитило. Она посмотрела обратно на пламя. Оно было выше теперь, пульсирующее, словно уже знало. Словно ждало. — Это не было в плане. — Это и есть план, — прошептала она. — Это всегда должен был быть план. Драко шагнул к самому краю барьера. Близко теперь. Не касаясь её, но достаточно близко, чтобы почувствовать заряд в воздухе между ними. Его голос был тише на этот раз. — Ты могла бы сказать мне. Она закрыла глаза. — Не могла. Если бы сказала вслух, могла бы отступить. Он не ответил, но шагнул вперёд, словно собирался её остановить. Сказать что-то, чтобы оттащить её назад. Но какие бы слова у него ни были, они умерли в его горле. Наконец Гермиона вдохнула, открыла глаза и развернула пергамент дрожащими пальцами. Звук разворачивания был почти жестоким в тишине. Она не повернулась, чтобы посмотреть на него. Но почувствовала, когда Фонарь отреагировал. — Я собираюсь его прочитать, — сказала она. — И если это меня убьёт, по крайней мере, это будет не напрасно. Пламя пульсировало раз в ответ — голубое, острое и живое. И всё начало меняться. Пергамент затрещал между её пальцами, когда она открыла его. Чернила не выцвели. Его почерк наклонялся по странице, как всегда — неряшливый, неровный, торопливый. Она могла услышать его голос в изгибах букв. Тот ужасный, прекрасный голос, который смеялся с ней в гостиных, спорил с ней в подвалах и звал её имя через поля битв. Ей потребовалось много времени, чтобы прочесть первую строку. Не потому, что она была длинной. А потому, что это был он.

Гермиона — если ты это читаешь, значит, я не выжил.

Её дыхание вырвалось мягким, надломленным выдохом. Она уставилась на слова, словно они были чем-то святым и непростительным.

Я не знаю, что будет дальше. Не знаю, выиграем ли мы. Но знаю, что ты продолжишь бороться.

Она моргнула сильно. Горло горело.

Ты всегда видела в людях больше, чем они видели в себе. Ты сделала это для меня. Даже когда я этого не заслуживал.

Её руки начали дрожать. Позади она чувствовала присутствие Драко, как тяжесть за спиной — твёрдую, молчаливую. Она не смотрела на него.

Прости за те времена, когда я не слушал. За то, как я оставил всё между нами. Я был зол и напуган, и не знал, как попрощаться. Надеюсь, ты простишь меня за это. Надеюсь, ты простишь меня за то, что я ушёл.

Слёзы были тихими, но они пришли. Скользили по её щекам и задерживались в уголках рта, пока она читала.

Ты изменишь мир. Знаю, это звучит как то, что люди просто говорят, но я серьёзен. Ты уже изменила. Я видел. Ты заставила меня в это поверить.

Её голос надломился на следующей строке. Ей пришлось остановиться, прижать руку к груди, чтобы удержать себя достаточно долго, чтобы говорить.

Не носи меня как призрака. Не позволяй мне тебя преследовать. Позволь мне быть тем, что делает тебя храброй.

Пламя внутри Фонаря вспыхнуло ярче, растягиваясь теперь, тонкое и высокое, дрожащее от движения. Оно не ощущалось как огонь. Оно ощущалось как воспоминание. Словно оно тянется к ней, впитывая каждое слово. Она дошла до последней строки.

Живи, Гермиона. Даже когда больно. Особенно тогда.

Она сжала пергамент в пальцах и опустила голову, не от стыда, а потому что тяжесть всего этого была слишком велика. Её плечи тряслись от силы удерживать всё слишком долго. Тишина внутри неё разорвалась, как стекло под давлением. И Фонарь взвыл. Пламя взметнулось вверх, голубое превращалось в серебро по краям, расширяясь так быстро, что казалось, вот-вот разобьётся. Но она не шевельнулась. Она дала ему то, чего оно хотело. Нет — то, что ей нужно было дать. Позади она услышала, как Драко заговорил в первый раз с тех пор, как она начала. Но не с ней. С Фонарём. — Она смотрела на меня так, словно я уже мёртв, — сказал он, голос низкий, пустой. Гермиона не подняла голову, но слушала. Каждый слог падал, как камень. — Ты спросила меня, что показал зеркало во время нашей первой миссии. Это была моя мать, — продолжал он, шагнув в барьер. — Ночь, когда я принял Метку. Я думал, она закричит. Думал, она будет умолять меня не делать этого. Думаю, часть меня хотела этого. Он был близко теперь. Она слышала, как его сапоги тащатся по камню, тяжесть, которую он несёт, следовала за ним всю дорогу вниз по лестнице. — Но она ничего не сказала. Она просто посмотрела на меня так, словно я уже ушёл туда, куда она не может за мной последовать. — Он издал горький, задыхающийся смех. — И она была права. Я не вернулся оттуда. Пламя Фонаря снова взметнулось. Не яростно — но с намерением. Оно закрутилось вверх, притянутое теперь к этому второму голосу. К этой второй боли. — Я стоял там, желая, чтобы она меня остановила. Но она не остановила. И я сказал себе, что это делает это её виной. Что у меня нет выбора. Что я сделал это ради них. Он шагнул к Гермионе и опустился на колени рядом с ней. — И думаю, эта ложь заставляла меня дышать дольше, чем я заслуживал. Она медленно подняла глаза и повернулась к нему. Его лицо было измождённым, бледным, глаза с красными кругами. Но не от слёз. От сдержанности. От всего, что он не позволял себе чувствовать. До сих пор. Драко потянулся в пальто и вытащил кинжал. Его лезвие слабо мерцало в сиянии Фонаря, покрытое рунами, предназначенными связывать, защищать. Но дело было не только в оружии. Это было подношение. Без колебаний он провёл лезвием по ладони, углубляя разрез. Кровь хлынула быстро, тёмная и чистая. Он прижал её к камню в центре круга, прямо под пламенем, и провёл наружу по узору сдерживающей сигила, который они заучивали неделями. Руны ожили под его рукой, пульсируя красным, затем золотым. Гермиона смотрела, как пламя реагирует. Оно отпрянуло. Не от боли — от освобождения. Драко потянулся к её руке — той, что всё ещё сжимала письмо. Его кровь была тёплой на её пальцах, уже начиная высыхать. Пергамент смялся между ними. Он не смотрел на неё, но ему и не нужно было. — Ты не можешь забрать её, — сказал он, голос грубый и надломленный. — Или его. Или меня. Фонарь взвыл. Это не был звук. Не совсем. Это была сила. Давление, обрушивающееся само на себя. Стена воспоминаний, ярости и горя, пытающаяся вырваться из тюрьмы, которую когда-то контролировала. Барьер задрожал. Пламя стало белым в центре — слишком ярким, чтобы смотреть. Гермиона почувствовала, как оно ударило её в грудь, как рука — как его рука, той ночью, когда Гарри повернулся, чтобы уйти, и она не остановила его. Она смотрела, как кровь Драко отметила углы письма, впитываясь в пергамент, словно там ей и место. С резким вдохом она вытащила палочку. Не чтобы уничтожить. А чтобы закончить. Её голос был твёрдым, даже когда комната тряслась. — Фините. На долю секунды Фонарь не шевельнулся. Затем — ослепительная вспышка света вырвалась из его ядра, и с воем, словно циклон, поймавший пламя, вся комната загорелась вихрем ветра, огня и звука. Руны на полу вспыхнули золотом. Камень под ними треснул. Гермиону отбросило в сторону — но Драко поймал её. Она вцепилась в его рубашку, обхватив рукой его плечо, пока энергия ревела мимо них, как живая буря. А в центре — Голос. Низкий. Знакомый. Вьющийся в воздухе, как дым. Он говорил на парселтанге. Голос Волан-де-Морта не шёл из Фонаря. Он шёл отовсюду. Пламя пульсировало раз — последний вдох — и разбилось. Стекло и магия сломались в унисон, вспыхнув наружу в последнем, ослепительном взрыве. Сила ударила в них, отбросив назад по камню. Они сильно ударились о землю. Тишина, последовавшая за этим, не была пустой. Она была чистой. Гермиона моргнула сквозь дымку, её грудь вздымалась. Письмо всё ещё было сжато в её кулаке. Рука Драко обнимала её, удерживая их обоих в моменте. Фонарь исчез. Долгое время ни один из них не шевелился. Просто дышали. Просто существовали. Просто пытались осмыслить то, чего больше не было в комнате. Гермиона лежала на боку, свернувшись вокруг смятого письма, всё ещё сжатого в кулаке. Уши звенели. Кости ныли. Глаза горели. Но она была жива. Рука Драко обнимала её, его дыхание было грубым у её шеи. Он не говорил. Ему не нужно было. Они оба чувствовали это. Отсутствие. Пламя исчезло. Не подавлено. Не заперто. Исчезло. Гермиона медленно подняла голову, опираясь на дрожащие локти. Сиги, которую нарисовал Драко, был выжжен чёрным в камень, всё ещё слабо светясь по краям, словно магия не знала, что делать с собой теперь, когда выполнила свою цель. — Фонарь… — прошептала она. Драко сел рядом с ней, морщась слегка, прижимая руку к рёбрам. — Мы сделали это. Это звучало невозможно. Слишком мало для того, что только что произошло. Но это была правда. Она посмотрела на него тогда, по-настоящему посмотрела — кровь на виске, челюсть сжата, рубашка порвана на воротнике, где её ударила сила взрыва. Он выглядел разбитым. И настоящим. Она медленно кивнула. — Мы сделали это. — Они посидели ещё мгновение, тишина оседала во что-то почти священное. Затем тишина треснула. Шаги наверху. Внезапное мерцание усиленных барьеров, скользящих обратно на место. Драко встал первым, протянув ей руку. Она взяла её. Вместе они поднялись по лестнице обратно к поверхности, каждый шаг тяжелее предыдущего. Когда они вышли в верхние руины аббатства, раннее утреннее солнце только начало просачиваться сквозь разбитые арки. Команда авроров ждала. Некоторые младше, наполовину в тренировочной экипировке. Другие покрыты шрамами и обветренные. Но все они замерли в середине подготовки, когда барьеры поднялись и магия сдвинулась. Кингсли шагнул вперёд первым. Его выражение нечитаемо. МакГонагалл стояла рядом, руки скрещены, глаза острые за очками. Гермиона не стала ждать, чтобы кто-то заговорил. Она подняла смятое письмо в одной руке, другая всё ещё дрожала слегка. — Сделано. Без фанфар. Без аплодисментов. Только Кингсли медленно кивнул. МакГонагалл выдохнула, в её позе мелькнуло слабое облегчение. — Второй крестраж? — спросил Кингсли. На этот раз ответил Драко. — Уничтожен. Гермиона шагнула вперёд, слегка покачнувшись, прежде чем выпрямиться. — Мы думаем, Волан-де-Морт почувствовал это. Глаза МакГонагалл сузились. — Почему? Гермиона посмотрела на Драко. Затем обратно на неё. — Потому что он заговорил. Тишина, последовавшая за этим, натянулась тонко. А затем — Воздух разорвался. Взрыв ударил в дальнюю стену аббатства, раскалывая камень в оглушительном взрыве. Авроры повернулись, палочки уже подняты. Пожиратели Смерти хлынули во двор. Чёрные мантии. Белые маски. И магия, трещащая, как молния, в только что восстановленном свете. Драко без колебаний схватил палочку и крикнул: — Ложись! И вот так просто — Война их настигла.

***

Они едва миновали каменную арку, когда первое проклятие пролетело мимо головы Гермионы. Оно врезалось в бок рушащейся стены аббатства, разбрасывая осколки камня и раствора. Молодой аврор позади закричал. Где-то слева кто-то крикнул: «Щиты вверх!» — слишком поздно. Чёрные мантии. Белые маски. Десятки их. Гермиона не считала; у неё не было времени. Двор взорвался хаосом. Драко уже двигался, его палочка рассекала воздух, когда он произнёс Дефодио, разрывая землю перед двумя наступающими Пожирателями Смерти. Пыль и обломки взметнулись вверх, выигрывая им секунды. Гермиона последовала за ним, накладывая Протего Максима позади, защищая лестницу, из которой они только что вышли. Последние авроры пробежали через неё, пригибаясь, прикрывая фланги. — АППАРИРУЙТЕ! — крикнул кто-то. Но это не сработало. Воздух мерцал, как жар над огнём, яростно искажаясь. Гермиона почувствовала, как её магия закрутилась в венах, когда заклинание обрушилось само на себя. — Антиаппарационный барьер! — крикнула она. — Они запечатали весь периметр! — Тогда бежим, — прорычал Драко. — На восток. К линии деревьев. К краю круга… — Он не закончил. Взрыв сотряс землю, сбив их обоих с ног. Гермиона сильно ударилась о землю, письмо смялось в её руке, плечо треснуло о камень. Тёмная фигура в чёрной мантии бросилась к ней — она взмахнула палочкой, посылая режущее, попавшее в грудь Пожирателя Смерти. Кровь брызнула. Он упал. Некогда думать. Кингсли взревел с другого конца двора, его палочка была вихрем силы и ярости. Три Пожирателя Смерти упали подряд, их маски раскололись от силы его магии. — К периметру! Выходите из зоны поражения! Ещё один аврор был поражён — на этот раз зелёной вспышкой света. Он не закричал. Просто рухнул. Драко оказался рядом с ней в мгновение. — Вставай — сейчас же. Она схватила его руку, используя импульс, чтобы подняться на ноги. Они бросились через двор, сапоги скользили по разбитому камню. Вокруг них мир трещал и визжал, камни взрывались под заклинаниями, авроры выкрикивали приказы, магия сталкивалась в воздухе в ослепительных вспышках. Проклятие ударило прямо за ними, взорвавшись стеной пламени, лизавшего их пятки. Гермиона споткнулась вперёд, задыхаясь, её рука метнулась к сумке — она была пуста. Письмо исчезло. Она обернулась. Оно лежало всего в десяти футах позади, наполовину засыпанное пеплом и разбитым камнем, пергамент трепетал, словно пытался исчезнуть. — Нет… нет, нет, нет… Она двинулась, не успев подумать. Бросилась назад, пригнувшись под вспышкой серебряного света, промахнувшегося в дюймах от неё. — Грейнджер! — крикнул Драко, разворачиваясь, поднимая палочку широкой дугой, чтобы отразить проклятия, теперь преследующие её тень. — Какого чёрта ты делаешь?! Она упала на колени, схватила письмо обеими руками и повернулась в тот момент, когда Пожиратель Смерти прорвался сквозь дым, уже подняв палочку — Авада Кедавра формировалось на его губах, нацеленное прямо ей в сердце. Она не успела поднять палочку. Даже не закричала. Зелёный свет устремился к ней… И тут появилась МакГонагалл. Всё произошло так быстро, что не казалось реальным. Она не выкрикнула заклинание, не позвала Гермиону по имени. Она просто двинулась. И приняла проклятие вместо неё. Гермиона видела, как оно попало. Видела, как резкая вспышка зелёного света вонзилась в грудь Минервы. Видела, как её тело замерло на полушаге — жёстко, внезапно — и затем рухнуло вбок, как марионетка с обрезанными нитями. Письмо снова выпало из рук Гермионы. — Нет… — задохнулась она. — Нет, нет, нет… — Кто-то закричал позади. Она не знала, она ли это. Пожиратель Смерти поднял палочку к ней. Гермиона встала. Не думая. Не дыша. Только ярость. Она подняла палочку. И голосом, который она не узнала, прошептала: Круцио. В момент, когда слово сорвалось с её губ, что-то внутри неё сломалось. Магия хлынула через неё, как молния. Тёмная, чистая, неумолимая. Это не было похоже на заклинания, которые она когда-либо произносила — оно не подчинялось ей. Оно овладело ею. Её пальцы дрожали от силы, хватка побелела на палочке, челюсть сжалась так сильно, что она думала, что та может треснуть. Пожиратель Смерти закричал. Не театрально, как некоторые кричали в бою, а настоящим криком. Животным и грубым. Он рухнул на землю, словно его подожгли, тело билось в конвульсиях на камне, пока её заклинание держало его прижатым. Его руки царапали воздух. Его маска соскользнула. Она ударилась о землю с мягким стуком, прокатившись раз, прежде чем остановилась в грязи, треснувшая посередине. Заклинание Гермионы всё ещё держалось, магия пульсировала из неё, как буря. И затем она увидела его лицо. Не чужое. Не безликий последователь. Блейз. Блейз Забини. Его глаза были широко раскрыты от боли. Рот открыт в крике, который он, казалось, больше не мог издать. На зубах была кровь. Его тело было выгнуто, дрожащее под её контролем. Гермиона уставилась. Её дыхание замерло. Проклятие дрогнуло. — Почему? — прошептала она, не уверенная, говорит ли это себе, или ему, или тому, что она только что сделала. Заклинание оборвалось, как лопнувшая струна. Блейз рухнул на землю с хриплым вздохом, свернувшись в себя. Он выглядел старше. Измождённее. И совсем не похож на того мальчика, которого она помнила, лениво опирающегося на стену гостиной Слизерина с той полуулыбкой, всегда слишком умного, слишком гладкого. Он выглядел как призрак. Руина в форме кого-то, кого она когда-то знала. Гермиона стояла, тяжело дыша, палочка всё ещё поднята. Ветер выл вокруг них, заклинания трещали вдалеке. Битва не остановилась — но внутри неё что-то замерло. Её взгляд упал на тело МакГонагалл. На то, как она упала. На неподвижность. На окончательность. Её волосы выбились из пучка. Очки треснули там, где упали рядом. Рот слегка приоткрыт, словно она собиралась сказать что-то утешительное, или резкое, или мудрое. Что-то такое Минервы. Колени Гермионы подкосились на мгновение. А затем горе превратилось во что-то другое. Не боль. Не ужас. Ярость. Она захлестнула её так быстро, что она почувствовала вкус металла. Её тело двинулось без раздумий. Она снова подняла палочку, кровь и грязь запеклись в складках её ладони. Её рука дрожала. Грудь болела. Она видела вспышки — МакГонагалл, поворачивающаяся к ней в третьем классе, глаза мягкие после истории с Маховиком Времени. Тихий момент после битвы за Хогвартс, когда она принесла Гермионе чай и не говорила, просто сидела. Гордость в её голосе в день, когда Гермиону назначили вести разведывательную миссию в одиночку. Эта нежная, острая как бритва любовь, которая никогда не требовала благодарности. Она посмотрела на Блейза, задыхающегося, сломленного. И захотела, чтобы он исчез. — Авада… Её голос был твёрдым. Чётким. — …Кед… — Но остаток заклинания так и не сорвался с её губ. Вспышка магии ударила её в спину, и мир остановился. Её тело окаменело, палочка выскользнула из пальцев. Она упала вперёд, лицом в грязь, глаза широко раскрыты, зрение полно крови, пыли и зелёного воздуха. Она не могла пошевелиться. Не могла кричать. Не могла даже моргнуть. И затем появился Малфой. Он ничего не сказал. Не колебался. Он подхватил её палочку, воздвиг щит и опустился на колени рядом с ней. Одна рука обхватила её неподвижное тело, другая поднялась высоко. Единый, идеальный треск аппарации разорвал воздух… И они исчезли. Вот так просто.