20. Тебя так долго не было, что я почти забыла цвет твоих глаз.

Мир не собрался заново так, как должен был. Когда тяга аппарации резко оборвалась, Гермиона приготовилась к холоду защитных чар хижины №17. Запаху сигаретного дыма и мяты. Скрипу старых половиц под её сапогами. Чему-то знакомому. Но вместо этого магия выплюнула её в другом месте — более холодном. Более старом. Земля под ногами была влажной и скользкой, не от воды, а от времени. Изношенный камень, покрытый мхом и тёмными прожилками чего-то, что слабо пульсировало под её сапогами. Воздух давил, словно проклятие — густой от плесени, железа и чего-то кислого. Может, разложения. Или гниения. Она не могла повернуть голову, чтобы посмотреть. Не могла двигаться вовсе. Заклинание обездвиживания держало её на месте, подвешенной на дюйм над полом, словно марионетку, чьи нити резко натянули. Конечности замерли, челюсть заклинило, лёгкие всё ещё работали — но едва. Её дыхание звучало слишком громко в ушах, рваное и поверхностное. Она попыталась заговорить. Попыталась закричать. Голос не пришёл. Вместо этого её глаза метались — единственная часть тела, не скованная заклинанием. Над головой возвышались арочные потолки, вырезанные с рунами, которых она не узнавала. Чары слабо гудели вдоль стен — тёмные, плотно сплетённые и пульсирующие силой. Где-то вдалеке она услышала эхо капающей воды… или это были цепи? Трудно сказать. Место ощущалось скорее как воспоминание, чем как комната. Забытое. Без солнца. Паника когтями впилась в её грудь, яростная и нарастающая. Это не была хижина. Это не было убежищем. Даже не нейтральной территорией. И Драко — Драко стоял в нескольких футах впереди, спиной к ней. Палочка поднята. Плечи напряжены. Он не сказал ни слова с тех пор, как они приземлились. Разум Гермионы закружился, цепляясь за логику. Может, что-то пошло не так. Может, он хотел вернуть их назад, но ошибся в координатах. Так и должно быть. Это не было намеренным. Не могло быть. Он бы не стал… Он слегка повернулся, достаточно, чтобы она увидела профиль его лица. В его позе не было спешки. Не было острых граней страха. Но это не была и отстранённость. Это было что-то гораздо хуже. Его глаза — те, что так часто сужались на неё в раздражении, в вызове, в чём-то опасно близком к заботе — теперь были пустыми. Напряжёнными. Его челюсть сжалась так сильно, словно держать её закрытой было больно. В его выражении не было злобы, никакого злорадного удовлетворения. Только тугая, невыносимая неподвижность человека, который уже себя проклял и ждал, когда приговор падёт. Его палочка опустилась на долю дюйма, пальцы дрожали на кончиках. Не от страха. От конфликта. От горя, что не имело смысла. Грудь Гермионы сжалась сильнее. Её мозг пытался соединить точки, которые отказывались складываться в картину. Почему он ничего не говорит? Почему не исправляет это? Его спина была к ней, словно она была проблемой, на которую он не мог смотреть. Дверь где-то за пределами комнаты скрипнула, открываясь, звук эхом разнёсся по камню, как предупреждение. Тяжёлые петли протестовали против веков пыли и тёмной магии, за которыми последовали шаги, звучащие с намеренным ритмом. Каждый шаг был медленным отсчётом, слегка приглушённым сыростью, цепляющейся за воздух, но достаточно точным, чтобы её желудок скрутило. Гермиона всё ещё не могла повернуть голову, чтобы посмотреть. Её тело оставалось скованным, каждый мускул был захвачен заклинанием, но разум мчался вперёд, дыхание учащалось с каждым приближающимся шагом. Кто-то шёл. Не спаситель. Не подкрепление. Не было гудения Патронуса. Никаких признаков помощи. Только ровный звук сапог по древнему камню и нарастающее осознание, что что-то глубоко, необратимо не так. Драко опустил палочку. Но не обернулся. Это был момент — когда мир внутри неё треснул. Ни взгляда. Ни слова. Ни даже малейшего признака, что она всё ещё здесь, всё ещё подвешена и смотрит. Он просто стоял, плечи расправлены, но поза напряжена, словно его собственная кожа стала слишком тесной. Его голова слегка склонилась. Не в почтении. Не в подчинении. В страхе. Гермиона хотела кричать. Умолять его сказать хоть что-то — что угодно — что сделало бы это понятным. Что это ловушка, да, но в которую они попали вместе. Что у него есть план. Что это не то, на что похоже. Всё в ней восставало против вывода, к которому её разум тащил. Каждый кусочек доверия, который она собирала по крупицам за месяцы трудностей и миссий на грани смерти, кричал ей ждать, держаться за причину. Потому что она видела, как он на неё смотрел. Как дрожали его руки после последнего крестража. Как его голос надламывался, когда он рассказывал личное. Такое не подделать. Не лгут с такой болью в голосе. Или лгут? Шаги остановились за пределами её видимости. Долгая, тяжёлая тишина — словно растянутая по линии разлома её мира. Гудение магии задрожало в комнате, медленное и удушающее. Оно обвилось вокруг её горла, как петля. Драко всё ещё не обернулся. Сердце Гермионы колотилось так яростно, что она была уверена, его эхо разносится по комнате. Её тело оставалось парализованным, но внутри она раскалывалась — разум кружился, пока кусочки вставали на место, одно тошнотворное осознание за другим. Это не было ошибкой. Не сбой аппарации или провал миссии. Он привёл её сюда. Но где это «здесь»? Она пыталась успокоить бешеный пульс в ушах, чтобы слушать. Думать. Но запах этого места — плесени, крови и разрушения — грыз её разум. Её магия бесполезно шевелилась под проклятием, как зверь в клетке, царапающий прутья. Её тошнило. Она хотела кричать. Хотела проснуться. Фигура вышла из теней, закутанная в чёрное, двигаясь с театральной лёгкостью, словно вошла на вечеринку, а не в тюрьму. Он даже не взглянул на Гермиону — его внимание было приковано только к Драко. — Ну-ну, — раздался знакомый змеиный голос. — Посмотрите, кто решил приползти домой. Кузен Люциуса Малфоя, Родольфус Лестрейндж, шагнул в тусклый свет, его губы изогнулись в полуулыбке. Его лицо было старше теперь, жёстче, чем помнила Гермиона, испещрённое Азкабаном и тёмной магией. В нём больше не было той беспечной элегантности, которую она когда-то видела в Министерстве до войны. В его глазах таилось что-то безумное, та же одержимость, что Беллатриса носила как корону. — Должен признать, — продолжил Родольфус, обходя Драко, как стервятник. — Мы уже начали думать, что ты слишком уютно устроился в роли героя. Все эти месяцы, разгуливая с предателями крови, притворяясь одним из них. Ты хорошо это сыграл. Почти убедительно. Дыхание Гермионы замерло, жгучее и поверхностное. Притворяясь. Разгуливая. Почти убедительно. Слова ползли по её коже, как гниль, просачиваясь в трещины, которые только начали раскалываться. Притворяясь? Её желудок скрутило при мысли, что он носил их дело как костюм. Носил её как броню. Что это было настоящим, и она поддалась. Не однажды — не в единственный момент глупой уязвимости — а снова и снова, медленно, как иней, прокрадывающийся под запертую дверь. Она доверяла ему. Доверяла. И теперь Родольфус говорил об этом, как о шутке. Словно Драко был под прикрытием в её жизни. В её сердце. — Я следовал приказам, — добавил Драко, взгляд острый, как лезвие. — Что-то, с чем ты, похоже, справляешься с трудом — если только это не включает пресмыкание. Сердце Гермионы остановилось. Родольфус издал низкий, сухой смешок. — Да, — протянул он. — Лучшая гончая нашего Тёмного Лорда. Всегда послушный. Хотя… — Он слегка наклонился, голос понизился, — он весьма раздражён твоей выходкой с вторым крестражем. Слова осели, как пепел. — Сжечь вторую часть его души не входило в план, верно? — добавил Родольфус, обходя Драко, словно кружил над добычей. — Почти заставляет задуматься, не начал ли пёс думать сам за себя. Гермиона не могла отвести взгляд. Не могла дышать. Комната казалась искажённой — словно стены подбирались ближе, вдавливая её в собственную кожу. Драко не моргнул. — Я сделал то, что никто из вас не смог. Я вошёл в их лагерь, узнал их слабости и всё ещё вернулся живым. Он слегка повернулся — достаточно, чтобы его глаза лениво скользнули к подвешенной форме Гермионы. Его губы изогнулись, довольные собой. — О, — протянул он, голос пропитан насмешкой. — И я привёл игрушку. Грязнокровку-шлюху. Сердце Гермионы ударилось о рёбра. Родольфус цокнул языком. — Как мило. Думаешь, он простит твои проступки за это, пёс? Его слова вползли в тишину, острые и маслянистые, как яд, смешанный со смехом. Щёки Гермионы горели, не от стыда — от беспомощной, кипящей ярости. Она не могла наброситься на него. Не могла проклясть. Не могла говорить. Её тело всё ещё было сковано, но разум ревел. Она хотела разорвать ухмылку на лице Родольфуса, закричать, что она не игрушка, не пешка, не кто-то, кого можно передавать между монстрами, как фигуру в игре. Челюсть Драко сжалась, мускул дёрнулся на щеке. Но когда он заговорил, это не было огнём. Это был лёд. — Следи за языком, — сказал он, голос низкий, смертоносный. — Пока я не напомнил тебе, что бывает с теми, кто переоценивает свою значимость. — Знаешь, — продолжил Родольфус, его голос был лёгким, разговорным, словно они обсуждали что-то тривиальное, — у нас был спор. Я сказал, что ты попытаешься сбежать. Что станешь мягким и глупым, как твой отец. Но другие сказали, что ты доведёшь дело до конца. Что инстинкт самосохранения всегда побеждает в итоге. — Он наклонился ближе к уху Драко, глаза блестели. — Поздравляю, кузен. Ты доказал, что всё ещё можешь быть полезным. Рука Драко с палочкой дёрнулась — едва — но Гермиона это увидела. Лёгкое движение челюсти, слабое напряжение плеча. Трещина в маске. Родольфус отстранился, удовлетворённый. — Тёмный Лорд ждёт. Он захочет увидеть вас обоих. — Он повернулся к дальней двери, лениво махнув рукой. — Тащи её. Ещё несколько фигур вышли из теней. Высокие, в масках и мантиях. Пожиратели Смерти — пять или шесть, по крайней мере. Их лица скрыты, но присутствие безошибочно. Некоторых она не узнала. Одного узнала. Мальсибер. Её дыхание замерло. Его глаза блестели за маской, и хотя он ничего не сказал, жестокое удовольствие, исходящее от него, было осязаемым. Он лениво, с точностью вытащил палочку, накладывая заклинание левитации, которое захватило её замороженное тело и начало тянуть вперёд. Пол медленно проплывал под ней, пока она плыла за Родольфусом и Драко, каждый дюйм камня бесконечно тянулся под её немигающими глазами. Тогда она почувствовала дрожь в глубине — не от страха, а от чего-то более глубокого. Что-то ломалось. Это было настоящим. Драко привёл её сюда.

***

Коридор бесконечно извивался. Тело Гермионы плыло сразу за Драко, подвешенное невидимыми нитями магии, тащимое, словно подношение за процессией теней. Пожиратели Смерти окружали их в тишине, их шаги пугающе синхронные, отражались от арочного камня, как биение сердца. Холод просачивался из стен, старых, влажных и живых от чар. Чем глубже они шли, тем сильнее менялся воздух — гуще, темнее, словно кислород был лишён света. Она чувствовала это в зубах. В костях. Её магия, погребённая под заклинанием обездвиживания, билась, как умирающее животное. Она узнала это место раньше, чем её разум догнал. Каждая клеточка её тела кричала: неправильно. Они прошли через коридор с осквернёнными фресками — сцены змей и тронов, увенчанных мёртвецов и горящих городов. Факелы вдоль стен не горели — они кровоточили, болезненным зелёным пламенем, мерцающим без тепла. Пол под ними менялся, не буквально, но ощутимо — словно сама реальность сопротивлялась этому месту, пытаясь оторваться от него, как гниль от живой плоти. А затем коридор открылся. Комната за ним была огромной — круглой, с куполом, подобной собору. Чёрные каменные стены, испещрённые тёмно-красными кристаллическими прожилками, поднимались высоко над головой, изгибаясь в точку, словно рёбра вокруг сердца. В центре стоял трон, не вычурный, но древний. Выросший из кости и камня, вырезанный во что-то неестественное. Он слабо пульсировал, словно дышал. На нём сидел он. Гермиона сначала не увидела его лица — только его силуэт, окутанный тенью, неподвижный, как смерть. Но она почувствовала его. Присутствие ударило её в грудь, как удар — холодное, необъятное, бесконечное. Её лёгкие сжались. Её тело, уже обездвиженное, каким-то образом застыло ещё сильнее. Это было как смотреть в бездну и понимать, что она смотрит на тебя в ответ. Низкий шёпот прокатился по комнате, не произнесённый, а подуманный, вплетаясь в её разум, как дым: Ах. Наконец-то. Фигура шевельнулась. Сначала появились бледные руки, неестественно длинные пальцы, не украшенные кольцами, без знаков королевской власти — только отсутствие жизни. Он встал медленно, намеренно, словно смакуя момент. Его мантия тянулась за ним, как дым, сшитая из теней и тишины. Когда свет наконец поймал его лицо, дыхание Гермионы остановилось. Он был хуже, чем она помнила. Его кожа была мертвенно-белой, натянутой на кости. Нос превратился в щели. Губы тонкие и бескровные. Но глаза — они её разрушили — красные, щелевидные, нечеловеческие, и всё же осознанные. Не безумные. Не чудовищные. Человек, который отбросил все признаки человечности, но сохранил её хитрость. Волан-де-Морт. Её конечности не дрожали — не могли — но её душа дрожала. Она чувствовала, как она отступает, пытается укрыться глубже в теле, куда он не сможет увидеть. Но это было бесполезно. Его взгляд упал на неё, как физическая тяжесть, сдирая кожу, мысли и воспоминания, просеивая её разум, как пальцы сквозь пепел. Он не улыбался. Он просто смотрел на неё, слегка наклонив голову, как хищник, изучающий последнее дыхание загнанной жертвы. — Ты вернулся, — сказал он наконец, его голос — хрип, скользящий по краям её черепа. — Маленький шип в моём боку. Как долго я ждал, чтобы вытащить тебя. Гермиона пыталась закричать, пыталась бороться — но всё, что она могла, это чувствовать. И в тот момент, окружённая худшим из того, что осталось от мира, она поняла то, во что никогда не позволяла себе верить до сих пор: есть судьбы хуже смерти. Волан-де-Морт спустился с трона, как дым, отделяющийся от костра, тихо и медленно, его глаза не отрывались от Гермионы. Он не торопился. В этом не было нужды. Момент уже принадлежал ему. Каждое дыхание, каждый удар сердца в комнате подчинялся его воле. Он остановился лишь раз — рядом с Драко. И наконец, Драко поднял взгляд. Их глаза встретились — серые и красные, буря и огонь — и на мгновение воцарилась тишина. Остальные стояли абсолютно неподвижно. Родольфус наблюдал с тонкой улыбкой, Пожиратели Смерти напряжены, почти жадны. Гермиона, всё ещё парящая над полом, могла только смотреть, как сцена разворачивается с неизбежностью кошмара, от которого она не могла проснуться. — Мой верный слуга, — пробормотал Волан-де-Морт, голос, обёрнутый шёлком яда. — Ты отсутствовал так долго, что я почти забыл цвет твоих глаз. Драко не ответил. Его челюсть была сжата, позвоночник прямой, плечи натянуты, как проволока. Но его руки — Гермиона заметила — слегка дрожали. Он не опустился на колени. Волан-де-Морт посмотрел на него, молча, в долгом, ядовитом молчании. Когда он наконец заговорил, его голос был тише, чем прежде — размеренный, гладкий и тем более ужасающий. — Ты уничтожил то, что принадлежало мне. Его тон не был обвиняющим. Не был даже злым. Это был факт. Холодный. Неоспоримый. Правда, которая весила больше вины или стыда. Воздух вокруг неё сгустился, плотный от сдерживаемой магии. Её собственная сила дёрнулась под кожей, вспыхивая против клетки заклинания, всё ещё удерживающего её. Но это было бесполезно — лишь искры в бурю. Она знала, что он имел в виду. Знала так же точно, как Драко. Крестраж. Драко наконец опустился на колени, медленно и намеренно, его руки упёрлись в камень, словно он мог рухнуть вперёд. — Мой лорд, — сказал он, голос ясный, но сдержанный. — Я привёл вам грязнокровку Поттера. Слово ударило Гермиону, как пощёчина. Это было внезапно. Жестоко. И каким-то образом хуже любого проклятия. Не только потому, что оно было уродливым. Не только потому, что оно низводило её до грязи. А потому, что это сказал он. Потому что оно вырвалось из того же рта, который целовал её шрам. Теперь эти же губы унизили её перед всеми. Грязнокровка Поттера. Она уставилась на него, её тело всё ещё неподвижно, но душа отшатнулась. Она хотела закричать. Плюнуть в него. Разрушить что-то в его идеальной, отполированной маске. Но всё, что она могла, — это чувствовать, как унижение просачивается сквозь неё, горячее и неумолимое. Взгляд Волан-де-Морта мелькнул — лишь на миг — к Гермионе, затем обратно к Драко, словно тот был псом, который только что бросил окровавленную птицу к ногам хозяина. — Как будто девчонка… грязнокровка… может уравновесить то, что ты мне стоил. Отвращение в его голосе было осязаемым. Не ярость. Не даже предательство. Просто чистое, насмешливое презрение. — Я не просил о ней. — Ещё шаг. — И я уж точно не приказывал тебе уничтожать второй крестраж. Или скорбь по твоему жалкому отцу сделала тебя глухим к приказам? Глаза Гермионы метнулись к Драко. Но он не дрогнул. Не ответил. Просто держал позу — склонённый, окровавленный, молчаливый. Плечи Драко напряглись сильнее. — Это не раскаяние, — продолжил Волан-де-Морт. — Это отчаяние. А отчаяние, — сказал он, понизив голос ещё сильнее, — это слабость. — Затем, не поднимая палочки, не поднимая руки, Волан-де-Морт ударил. Гермиона не видела проклятия — только его воздействие. Тело Драко яростно содрогнулось, позвоночник выгнулся, словно невидимая рука проникла внутрь и вырвала его саму душу. Он рухнул на пол, задыхаясь, зубы стиснуты от боли. Из горла вырвался стон — низкий, сдавленный, не совсем крик, но и не тишина. Волан-де-Морт наблюдал, как он корчится, с почти академическим интересом. — Ты думал, что можешь сжечь часть моей души и торговаться пеплом? Руки Драко слабо царапали пол, его дыхание было рваным. — Ты забыл, кому служишь, — прошептал Волан-де-Морт. — Позволь мне напомнить. И тогда Драко закричал. Его тело снова содрогнулось, сильнее на этот раз — плечи ударялись о камень, конечности дёргались, словно у марионетки, чьи нити обрезают одну за другой. Кровь потекла из уголка его рта. Гермиона инстинктивно попыталась подползти, но её тело не повиновалось. Она могла только смотреть. Смотреть, как мальчик, который однажды назвал её красивой, стоял рядом с ней в бою, целовал её так, словно это было искренне, — разрывался на части тем самым господином, которому вернулся служить. Волан-де-Морт медленно повернулся, подол его мантии зашипел по камню, и посмотрел на Драко с презрением скучающего. Затем он присел — нечеловечески грациозно — и прижал длинный, бледный палец к виску Драко. Гермиона едва успела осознать движение, как оно началось. Тело Драко содрогнулось раз, глаза широко распахнулись. Его конечности яростно задрожали, не от боли — от раскрытия. Его разум раскололся под волей Волан-де-Морта, как скорлупа, разломанная ради костного мозга. Без заклинания. Без движения палочки. Просто вторжение. Гермиона тоже это почувствовала — словно температура упала на десять градусов, словно сам воздух отшатнулся. Она не могла видеть то, что видел Волан-де-Морт, но чувствовала: воспоминание за воспоминанием вытаскивалось на поверхность. Улыбка Волан-де-Морта медленно изогнулась, отвращение расцвело на его лице, как синяк. — Ох… Драко. Он встал, отнимая руку от виска Драко, пока тот задыхался, дрожа в последствиях. Он посмотрел вверх, ошеломлённый, больной, его тело лежало безвольно на каменном полу. — Ты спал с ней, — сказал Волан-де-Морт, голос масляный. — Ты трахал грязнокровку. Дыхание Гермионы перехватило. Холодная паника хлынула через неё, сталкиваясь с чем-то пустым и ушибленным. Драко не говорил. Не мог. — Скажи ей правду, — приказал Волан-де-Морт, голос хлестнул, как кнут. — Говори. Драко едва покачал головой. Щелчок пальцев Тёмного Лорда, и Драко снова корчился, руки бесполезно царапали пол. Ещё один безмолвный крик исказил его тело. — Скажи ей, — повторил Волан-де-Морт, теперь настойчивее. — Говори. Или я вырву воспоминание из твоего черепа и сам покажу ей. Боль прекратилась. Драко рухнул на пол, как сломанная марионетка, его конечности дрожали, рот запятнан кровью. Его пальцы царапали камень, словно пытаясь зацепиться за что-то реальное. Но ничего не было. Только холод, тишина и тошнотворная тяжесть того, что только что было из него вырвано. Гермиона смотрела со слезами на глазах, всё ещё застывшая — тело подвешено в неестественной, прямой неподвижности — но её сердце неслось. Пульс гремел в ушах. Каждое дыхание ощущалось как стекло, царапающее грудь. Она хотела закричать. Проклясть его. Спросить, почему. Но она не могла даже пошевелиться. — Я присоединился к Ордену, — прошептал Драко, голос тонкий, едва громче дыхания. — Потому что мне приказали. — Он не смотрел на Волан-де-Морта. Он смотрел на неё. Его глаза были влажными, с красными краями, пустыми. Призрачными. Маски не осталось, ни резкости, ни брони. Только обломки. — Я сблизился. Это была миссия. Завоевать их доверие. Заставить их поверить, что я изменился. Уничтожить один крестраж — чтобы это выглядело достаточно правдоподобно. Дыхание Гермионы дрогнуло, застряв в горле. Она не могла пошевелиться. Не могла моргнуть. Она просто стояла — запертая в собственной коже — вынужденная наблюдать, как всё между ними превращается в гниль. Драко моргнул, медленно и тяжело, словно каждое слово вытаскивало ещё один фунт вины из его лёгких. — Они должны были поверить, что я с ними. Ты… должна была поверить. И она поверила. Боги, она поверила. Волан-де-Морт шагнул между ними, его голос вился, как дым, вокруг её ушей. — Он служил мне с самого начала, — сказал он с улыбкой, не касавшейся глаз. — И когда он начал забывать об этом — когда ваше маленькое восстание сделало его мягким — я заставил его вспомнить, что поставлено на кон. Не так ли, мальчик? Люциус. Убил ли его Волан-де-Морт за то, что Малфой ослушался приказов? Драко не ответил ему. Его голова опустилась. Глаза закрылись. Не в вызове. В сдаче. Пауза осела над комнатой, как туман. Даже Пожиратели Смерти в тенях застыли, наблюдая. Ждали. Волан-де-Морт двигался медленно, обходя Драко с грацией хищника. — Ты думал, что можешь предать меня, — пробормотал он. — Отомстить за отца и уничтожить второй крестраж. Сжечь мою душу и вернуться в мою милость, как блудный сын? Он остановился за Драко, понизив голос до чего-то гораздо более холодного. — Люциус умер, потому что был слаб. Потому что ты дрогнул. И вот ты здесь — ослабленный той же болезнью. Ты спал с девчонкой. Ты скорбел по отцу. Ты выбрал их. Драко не поднял голову. Он оставался на коленях, спина прямая, руки прижаты к полу, челюсть сжата так сильно, что казалась вырезанной из камня. Слова Волан-де-Морта тяжёло висели в комнате — Люциус умер, потому что был слаб. Потому что ты дрогнул. Потому что спал с девчонкой. Потому что выбрал их. На мгновение была только тишина. Затем Драко ещё ниже склонил голову, его голос был низким и ровным. — Я не выбирал их. — Предложение эхом разнеслось по пространству, как похоронный звон. Просто. Без прикрас. Окончательно. Волан-де-Морт поднял руку, зависнув над позвоночником Драко, как угроза. — Ты не твой отец, Драко. У него хватило ума умолять. Что сделаешь ты? Желудок Гермионы скрутило. Лёгкие горели. Всё в ней восставало против её неподвижности. Но заклинание держало. Она не могла даже дрогнуть. Не тогда, когда голос Волан-де-Морта снова повернулся к ней, шёлковый, с чем-то более жестоким, чем ярость. — Слышишь, девочка? Ты была лишь отвлечением. Милой маленькой наградой, чтобы согревать его, пока он играл в шпиона. Её пальцы слегка сжались в воздухе. Единственная часть её, что двигалась. А Драко— Он едва повернул голову к ней. Кровь на губе. Сожаление в каждой черте лица. Он не говорил. Ему не нужно было. Потому что тишина была самым жестоким признанием. Драко закашлялся, кровь пролилась с его губ, пятная камень, как подпись. С большим усилием он приподнялся, не на ноги, а на колени. Это не была сила. Это было выживание. Волан-де-Морт стоял в тишине, красные глаза острые от ожидания, веселья и угрозы, сплетённых воедино. Голова Драко откинулась назад, не в вызове, а в сдаче. Его взгляд устремился к потолку, словно ища что-то — воздух, силу, искупление — но нашёл лишь тьму. Пряди бледных волос, когда-то аккуратно завязанные, теперь висели сзади, слипшиеся от крови и грязи, прилипая к коже, как призраки того, кем он был. Его руки дрожали по бокам, пальцы дёргались от сдержанности, которой у него больше не было сил поддерживать. Гордости не осталось. Маски не было. Только пустая оболочка мальчика, у которого закончились способы выживать с сохранённым достоинством. — Моя мать, — прохрипел он, слова вырывались из горла, как осколки. — Вы сказали, что она будет в безопасности… что если я докажу себя… — Он запнулся, дыхание сбилось, грудь вздымалась. — Я сделал, что вы просили. Я отправлял местоположения их баз, их стратегии. Я перехватывал важные посылки. — Слова не были мольбой. Это был долг. И всё, что у него осталось, — это тяжесть этого. Волан-де-Морт издал мягкий звук в глубине горла — ни подтверждение, ни отрицание. Драко тяжело сглотнул, горло саднило. Он чувствовал, как кровь засыхает в уголках рта. — Я привёл вам грязнокровку, — сказал он, теперь громче. Яснее. Гермиона вздрогнула от этого слова. — Охотницу за крестражами Ордена. Тень Поттера. Ту, к кому они прислушиваются, даже не осознавая этого. Он посмотрел на Волан-де-Морта и сглотнул, прежде чем облизать губы и продолжить: — Она знает вещи. Она всё ещё ценна. Вы можете использовать её. Слова выскребались из него, как куски его души, каждый тяжелее предыдущего. Гермиона могла только смотреть, обездвиженная, как мальчик, который однажды оттащил её от края, теперь предлагал её, как оружие, завёрнутое в кожу. — Она моё искупление, — закончил он тише. — Мой дар вам, мой лорд. Последовала пауза тишины. Затем Волан-де-Морт шагнул вперёд, опустив взгляд. — И почему, — спросил он мягко, опасно, — я должен верить, что этот дар не запятнан твоей… привязанностью к нему? Драко не колебался. — Это было средством для достижения цели. Вы видели. Это был способ получить информацию, завоевать её доверие. — Он едва поднял глаза. — У меня нет к ней чувств. Слова повисли в воздухе, как дым. Тонкие. Хрупкие. Выражение Волан-де-Морта не изменилось. Ни тени неудовольствия, ни удовлетворения — только та же непроницаемая спокойность, словно гадюка, ждущая подходящего момента для удара. — Никаких чувств, — эхом повторил он, почти задумчиво. — Даже когда твой разум так ярко её рисовал. Даже когда твоя плоть тебя предала. Драко ничего не сказал. И это сказало всё. — Я должен убить вас обоих, — сказал Волан-де-Морт, скорее комнате, чем кому-то конкретно. — Хотя бы чтобы стереть вонь вашего сантимента из этой комнаты. Лёгкие Гермионы напрягались против заклинания, её магия билась о рёбра, словно могла вырваться. Она хотела закричать — сжечь всё изнутри. Но затем— Дверь с грохотом распахнулась. Фигура вошла, быстро и яростно, и на мгновение она не узнала его. Но голос — ярость — был безошибочным. — Ты, грязная сука. Блейз Забини. Его мантия была наполовину опалена. Один рукав разорван. Его глаза горели яростью, но выражение было ледяным. Контролируемым. Расчётливым. Волан-де-Морт слегка повернулся, слегка забавляясь. Блейз не колебался. Его палочка уже была поднята, нацелена на грудь Гермионы. — Ты использовала на мне Круцио, — прорычал он. — Ты, жалкая шлюха. Глаза Гермионы встретились с его, вызывающие даже в её неподвижности. Ты убил Минерву, — хотела она сказать. Ты убил её. Но не могла. — Думаешь, ты умная? — сплюнул Блейз, подходя ближе. Он взглянул на Волан-де-Морта лишь на краткий миг, ища разрешения. Волан-де-Морт не дал его. Но и не остановил. — Посмотрим, как умно ты теперь зазвучишь, — прошипел Блейз — и его палочка резко опустилась. — Круцио. Боль, не похожая ни на что, что она когда-либо чувствовала, разорвала её нервы — огненная, удушающая, бесконечная. Её тело оставалось замороженным в проклятии, но разум кричал. Он раскалывался. Он умолял. Она чувствовала, как горит изнутри, словно каждый дюйм её превращается в пепел. Заклинание обездвиживания сломалось, и она рухнула на пол, корчась от мучений и крича от боли. Драко едва вздрогнул. Блейз не остановился. Не до тех пор, пока Волан-де-Морт не наклонил голову и не сказал, почти лениво: — Достаточно. Заклинание снялось. Гермиона рухнула внутрь себя, дрожа в костях. Блейз улыбнулся, медленно и жестоко, словно ждал этого момента с начала войны. Волан-де-Морт посмотрел на Драко, слегка приподняв бровь. — Видишь? — сказал он. — Даже он знает, что делать с предателями. Его взгляд скользнул между ними, медленно и точно, как вынимаемый клинок. Комната затаила дыхание. Гермиона слышала слабое капание воды где-то вдалеке, шелест мантий, но ничего больше. Она лежала, полусвёрнутая там, где рухнула, её тело всё ещё дёргалось от призрачной боли Круциатуса. Заклинание обездвиживания лопнуло под его тяжестью — где-то между первой и второй волной агонии — и теперь она могла двигаться, если бы конечности её слушались. Но они не слушались. Каждый нерв казался опалённым, мышцы натянуты от последствий. Она не могла встать. Не могла бежать. Всё, что она могла, — это дышать короткими вздохами и смотреть на камень под собой, заставляя себя не сломаться. Её магия слабо пульсировала под кожей, мерцая и дико, словно не зная, сражаться или скорбеть. Она поднималась и опускалась с каждым ударом сердца, кипя от бессилия. Драко всё ещё был на коленях. Плечи сгорблены, глаза опущены, кровь в уголке рта. Мальчик, который целовал её так, словно это было искренне, который оставил ей книгу и лист и держал птицу, которую она спасла, как свою собственную. Мальчик, который выбрал кого-то другого. Волан-де-Морт издал мягкий звук, почти гудение, словно тишина его забавляла. — Как поэтично, — пробормотал он. — Видеть вас обоих такими. Разорванными. Связанными. Полными невысказанного. — Он шагнул к ним, голос понизился. — Смерть была бы слишком проста. Вы бы приветствовали её через несколько дней. Нет, у меня есть кое-что более элегантное. Желудок Гермионы перевернулся. — Ты, Драко, — сказал Волан-де-Морт, теперь обходя их, мантия шептала по полу, — будешь служить мне в более… деликатной роли. У тебя есть её доверие — то, что от него осталось. У тебя есть её история. Её магия знает твою. Я хочу то, что в её разуме: заклинания, воспоминания, имена, планы сражений. То, что она не отдаст добровольно, ни с палочкой, ни под проклятием. Он остановился перед Гермионой, слегка наклонив голову, словно изучая образец, а не девушку, которая однажды чуть не истекла кровью ради дела. Она дёрнулась. Движение было маленьким, почти незаметным, но оно молнией распространилось по её конечностям. Пальцы сжались. Плечо сдвинулось. Впервые за то, что казалось часами — она могла двигаться. Её мышцы кричали в протесте, всё ещё дрожа от Круциатуса, но ей было всё равно. Боль не имела значения. Её рука метнулась к сапогу, пальцы коснулись холодного дерева. Её палочка. Прежде чем она успела поднять её, прежде чем заклинание сформировалось на языке— — Акцио. Её палочка вырвалась из её хватки с тошнотворным треском магии и полетела в вытянутую руку Драко. Гермиона застыла. На этот раз не от проклятия. От ярости. Её голова резко повернулась к нему, грудь вздымалась от рваного дыхания. Её голос пришёл непроизвольно, треснувший и дикий. — Ты трус! — Слово эхом отразилось от камня, громче тишины, что заполняла комнату до того. Её горло горело от силы этого. — Ты абсолютный чёртов трус. Ты даже не смог посмотреть мне в лицо — ты даже не смог заговорить со мной! Драко не ответил. Его челюсть сжалась, глаза уставились на палочку в его руке. — Думаешь, ты можешь просто взять меня? — выплюнула она, с трудом вставая, её тело качалось от усилий. — Сдать меня, как собаку, своему господину и думать, что я позволю тебе залезть мне в голову? — Она шагнула к нему, глаза горели яростью, голос дрожал, но был непреклонным. — Я доверяла тебе, мы все доверяли, — прошипела она. — Я позволила тебе прикоснуться ко мне. Я позволила тебе узнать меня. Ты лгал мне, ты… Медленный взмах запястья Волан-де-Морта оборвал её. — Круцио. Боль взорвалась в её теле, как лесной пожар. Её крик исказился на полуслове, разрываясь на что-то животное. Её колени мгновенно подкосились, позвоночник выгнулся от силы этого. Её зрение размылось, затем почернело по краям. Камень под ней казался за мили и слишком близко одновременно. Но хуже всего — он не останавливался. Волан-де-Морт наблюдал, как она корчится, его выражение было спокойным, почти любопытным. Как ребёнок, наблюдающий за пауком, дергающимся под увеличительным стеклом. Когда он наконец снял проклятие, тишина обрушилась на неё с тяжестью гробницы. Гермиона рухнула, задыхаясь, её щека прижалась к холодному полу, конечности дрожали в последствиях. Её голос пропал. Её тело — сломано. Волан-де-Морт повернулся к Драко, не без доброты. — Она полна духа. Это сделает её мольбы ещё более удовлетворительными. Драко не говорил. Не мог. Не с её кровью на полу и её криком, всё ещё звенящим в углах комнаты. Волан-де-Морт повернулся к остальной комнате. — Как я сказал. Она будет переведена в поместье Малфоев — защищённое, зачарованное, запечатанное от внешнего мира. Её разум будет сломлен грубой силой, если нужно, как вам угодно её сломать и собрать информацию. Грудь Гермионы сжалась. — Я оставлю её в живых пока, — сказал Волан-де-Морт, голос гладкий и холодный. — Ради извлечения любой и всей информации из неё. Она станет тем, что окончательно сломает Орден. Один за другим они все рухнут. Тогда мы сможем избавиться от неё. — Его взгляд сузился. — И если ты провалишься — если снова станешь мягким — смерть твоей матери будет… затяжной. Я начну с её рук. Пусть она узнает беспомощность так, как теперь узнала твоя маленькая шлюха. Драко вздрогнул. Где-то слева несколько Пожирателей Смерти пробормотали. — Она заговорит в итоге, — протянул Родольфус Лестрейндж. — Они всегда говорят, когда дни сливаются воедино. Низкий голос Мальсибера последовал, насмешливый. — Я знаю несколько способов заставить грязнокровку говорить… или кричать. Смех прокатился по теням. Взмах его пальцев, и дуга тёмно-красной магии пронзила пространство между ними. Гермиона вскрикнула, когда она ударила её в позвоночник, как клеймо. Драко поморщился, его рука метнулась к груди. Боль была краткой, но связывающей — словно что-то постоянное укоренилось внутри них. — Теперь вы связаны, — сказал Волан-де-Морт. — Если она сбежит, ты умрёшь, и она тоже. Если ты ослушаешься меня, твоя мать будет истекать кровью за каждое предательство. Кожа Гермионы гудела от остаточной магии. Она чувствовала проклятие, пульсирующее под её рёбрами, как второе сердцебиение, навязчивое и живое. Волан-де-Морт выглядел довольным. — Ты будешь добывать её. Кусок за куском. Пока свет не погаснет в её глазах. Это твоё наказание.