24. А любопытство опасно

Ей показалось, что она спит. Боль в конечностях ощущалась теперь отдаленно, притупленная сном, магией или чем-то более тяжким. Мир вокруг был размыт по краям, тихий и тусклый, комната купалась в том приглушенном сиянии сумерек, что не принадлежало ни дню, ни ночи. Матрас под ней был слишком мягким, чтобы быть настоящим. Простыни пахли чистым льном и чем-то слабо травяным. На мгновение Гермиона позволила себе поверить, что это вовсе не особняк — что она каким-то образом проснулась в хижине, или в палатке, или, может быть, нигде. В комнате ощущалась тяжесть, присутствие, которое заставило ее глаза приоткрыться ровно настолько, чтобы увидеть. Высокий силуэт кого-то сидел у изножья кровати. Голова его была опущена, дыхание ровное, казалось, он спал. Ее сознание плыло, а тело ощущалось как желе. Кто это был? — промелькнуло у нее, но она была слишком уставшей, чтобы размышлять долго. Убаюканная теплотой простыней и истощением, сжавшимся внутри ее костей, она позволила векам снова сомкнуться и погрузилась в сон.

***

Гермиона проснулась от невероятного тепла. Ее тело все еще ныло, в голове пульсировала угрожающая тяжесть. Она подняла ослабевшую руку и сорвала с себя толстое одеяло, задыхаясь от внезапной смены температуры. Одеяло и подушка слабо пахли целебными зельями и чистой тканью — запахи, которые она слишком хорошо знала по больничному крылу. Что случилось? — пронеслось у нее в голове, дыхание перехватило. Обрывки воспоминаний вернулись отрывистыми вспышками. Деревья были так близко, что она почти чувствовала вкус холодного воздуха за пределами охранных чар. Ноги горели, пока она бежала, легкие были ободраны до крови. Затем невидимая стена ударила ее обжигающим разрядом, отбросив назад, ее крик затерялся в темноте, не успев вырваться из горла. Гермиона дотронулась до виска. Пальцы наткнулись на повязку. Дрожь пробежала по позвоночнику. Назад. Она вернулась. Паника затрепетала в груди, быстрая и животная, но она замерла в тот миг, когда ее взгляд скользнул по комнате и упал на фигуру, сидящую у изножья кровати. Нарцисса Малфой сидела с безупречной осанкой, спина прямая, изящные руки аккуратно сложены на коленях. Она сидела, как королева в трауре, одетая в черное, ее длинные волосы были убраны в простой пучок на затылке. Легкая улыбка тронула ее губы, заставив Гермиону замереть. Она не знала, что беспокоило ее больше: снова очнуться в своей камере или обнаружить здесь Нарциссу. Она сглотнула и оттолкнулась, чтобы сесть, прислонившись к изголовью. Боль прострелила от головы вниз по телу, заставив ее поморщиться. — Вы порядком напугали нас, мисс Грейнджер. Голос Нарциссы был нехарактерно теплым, но все таким же утонченным. Он напомнил Гермионе, как голос МакГонагалл мог звучать через Большой зал — мягкий по тону, но с властностью, требующей внимания. Это был голос, который можно было принять за доброту, если забыть, кому он принадлежит. Горло Гермионы пересохло. — Я не знала, что здесь кого-то волнует мое благополучие. Что-то мелькнуло на лице Нарциссы тогда, едва уловимое, но безошибочное. Ее улыбка стала тоньше, превратившись в нечто более нежное, тронутое печалью, которая смягчила тонкие морщинки в уголках глаз. Она не выглядела ни развлеченной, ни пренебрежительной, лишь тихо задумчивой, словно слова Гермионы задели что-то глубже, чем предполагалось. Гермиона сидела недвижимо, прислонившись к изголовью, ее сердце неровно стучало под ребрами. В последний раз, когда она видела Нарциссу Малфой вблизи, та была не более чем далеким силуэтом на поле боя, застывшим рядом с мужем, пока мир горел. Здесь, в безмолвии комнаты, она была совершенно другой. Ее бледные руки чуть крепче сложились на коленях, а подбородок поднялся с той самой фирменной малфойской выправкой. — Вы можете не верить, но ваше благополучие… представляет для меня интерес, — сказала она. Ее глаза, острые и бледные, как стекло, задержались на лице Гермионы с такой прямотой, что казалось, она хочет, чтобы Гермиона увидела: она говорит искренне. Гермиона уставилась на нее, слова кружились в голове, не находя места. Представляет для меня интерес. Это не складывалось. Ничто в этом доме не складывалось. За каждой улыбкой скрывался нож, каждая доброта была ловушкой. Ее мысли метнулись назад, к коридору, к приоткрытой двери. Она не выдумала это. Она чувствовала, как сдвинулся воздух, видела перекошенный уголок засова. Она проверяла его, ее пульс ревел от мысли, что свобода может быть так близко. Никто раньше не совершал такой ошибки. Ее взгляд снова скользнул к Нарциссе, сидевшей с идеальным самообладанием у изножья кровати, но Гермиона заметила легкое напряжение в ее сцепленных пальцах, то, как ее большой палец раз беспокойно провел по другому, прежде чем замерть. Озарение нахлынуло медленно, словно сама мысль была опасна. — Вы, — прошептала Гермиона, голос сорвался в горле. — Это были вы. Вы опустили защиты и открыли мою дверь. Нарцисса сжала сцепленные руки и один раз кивнула. — Я попросила Тибби сделать это, — ответила она. — Но да, это была моя идея. Дыхание Гермионы споткнулось в груди. Она смотрела на женщину напротив, пытаясь совместить эти слова со всем, что ей пришлось пережить, со всеми уроками подозрительности, которые она в себе вырезала, чтобы выжить. Недоверие медленно свернулось во что-то более горячее, острое. — Почему? Женщина вздохнула, ее взгляд скользнул по комнате с видом сдержанной усталости, словно она тоже чувствовала, как стены сжимаются. Ее глаза задержались на гобеленах, фальшивом окне, аккуратно сложенном плаще Гермионы на стуле. Затем она снова посмотрела на нее, ее выражение было спокойным, но с оттенком чего-то, что Гермиона почти узнала, — жалости. — Потому что я подумала, что вам, возможно, захочется размять ноги, — просто сказала Нарцисса, словно это было самой естественной вещью на свете. — Снова почувствовать солнце. Пройти больше десяти шагов, не упираясь в стену. Слова упали в тишину, как камни в воду, расходясь кругами, пока Гермиона не почувствовала их отзвук в собственной груди. Горло сжалось, и гнев зашевелился под кожей, потому что это не имело смысла, потому что это почти звучало как доброта, а в таком месте, как это, это было опаснее жестокости. — Вы рисковали всем, — выдавила Гермиона, голос дрожал, несмотря на все попытки взять себя в руки. — Ради этого? Ради прогулки по саду? Рот Нарциссы изогнулся в слабейшей, печальнейшей улыбке. — Иногда, мисс Грейнджер, это единственная свобода, что остается, чтобы дать. Пальцы Гермионы впились в одеяло, сжимая его, словно оно могло удержать ее от того, чтобы не разлететься на куски. — Но вы знали, что я побегу... — Ее глаза сузились, выискивая в лице женщины ловушку. — Вы знали. Не может быть, чтобы вы не знали. Вы не глупы. Нарцисса удерживала ее взгляд устойчиво. На мгновение ее самообладание, казалось, дало трещину — не от страха, а от чего-то более человеческого: боли, что смягчила тонкую линию ее губ, проблеска горя, промелькнувшего в глазах, прежде чем она вновь надела маску. Нарцисса не дрогнула от обвинения. Вместо этого ее глаза охладились, собрались, и нечто вроде решимости осело в линии ее плеч. Долгий миг она ничего не говорила, словно взвешивая каждое слово. — Я надеялась, что вы будете достаточно умны, чтобы знать, что у поместья есть охранные заклятья, — призналась она наконец, ее голос был осторожен. — Я не ожидала, что вы броситесь напролом в них, не подумав. Тем не менее, я знала, что риски будут. Я взвесила их и выбрала наименьший из них. — Она подняла одну руку в перчатке и прижала кончики пальцев друг к другу, движение было почти церемониальным. — Вы спросили, почему я буду рисковать чем-либо ради вас. Истина проще и жестче, чем вам, возможно, хотелось бы. Я могу сделать лишь так много. Есть границы, которые я не могу переступить, не подвергнув опасности больше, чем себя. Дыхание Гермионы прервалось. Ее гнев лопнул, как проволока, внутри груди. Она приподнялась на локте, яростный жар делал ее слова резкими и быстрыми. — Вы сделали это, чтобы я поранилась? Или того хуже, умерла? Это был какой-то урок? Это ваш способ показать мне, что как далеко я ни уйду, я никогда не смогу покинуть это место? — Ее голос взлетел на последнем слове, надтреснутый смесью страха и презрения. Рот Нарциссы сжался; мягкость на ее лице затвердела во что-то более суровое. — Разумеется, нет. — Она наклонилась чуть вперед, движение было малым, но намеренным. — Вы думаете, мне нравится наблюдать, как кто-то рискует жизнью под моей крышей? Вы думаете, подобные вещи не терзают меня? — Ее взгляд на мгновение отвел в сторону, затем вернулся, устойчивее. — Я взвесила последствия. Я измерила шанс вашего побега и шанс вашей смерти. Я решила, какую малую милость я могу позволить, не обрушивая гибель на других, кто ее не заслуживает. Гермиона уставилась на нее, недоверие и горе боролись на ее лице. — Милость? — Слово было горьким на вкус. — Открыть дверь и отправить меня обратно к защитам, которые могли убить меня, — это… что? Милость, потому что вы думали, я заслужила знать, что попыталась? — Возможно, я надеялась, что вы узнаете свои собственные пределы, прежде чем разобьетесь о них, — тихо сказала Нарцисса. — Возможно, я хотела, чтобы вы почувствовали то, что вам не позволяли чувствовать неделями, не позволяя вам зайти так далеко, чтобы быть потерянной. Это плохой вид доброты, я знаю. Это не отпущение грехов. Это не свобода. — Ее ладони на мгновение лежали раскрытыми на коленях, жест был странно умоляющим. — Но это что-то. Смех Гермионы был коротким и надломленным. — Что-то, да. Крошка воздуха. Вы притворяетесь, что это дар, и называете это милостью. — Ее пальцы впились в одеяло, пока ткань не побелела под ногтями. — Вы рисковали мной ради того, что вы называете "чем-то". Вы сделали меня экспериментом в вашей жалости. Нарцисса вздрогнула от резкости этого слова, и впервые на ее чертах мелькнула настоящая боль. — Если вы предпочитаете жестокость определенности, — сказала она, голос пронизан усталой честностью, — тогда назовите это так. Но знайте, я не желала, чтобы вы пострадали. Гермиона сглотнула, комната сжалась вокруг них. Разговор сместился от обвинений к признанию и обратно, каждое предложение оставляло маленькие, сырые края. Ни одна из них не звучала как союзница, и ни одна не звучала как враг целиком. Между этими двумя малыми словами — милость и жалость — парило нечто хрупкое и опасное, и обе они тянулись к нему в темноте. — Нет. Вы просто хотели посмотреть, что я сделаю в клетке побольше, — выплюнула Гермиона, слова были на вкус как металл во рту. Боль вонзилась в висок, и она поморщилась, прижав два пальца к нему, словно могла остановить боль силой воли. Нарцисса поднялась без спешки и двинулась к кровати. Ее рука поднялась в жесте, что был почти материнским, словно чтобы пригладить волосы Гермионы или проверить повязку на виске, но Гермиона среагировала до того, как прикосновение коснулось ее. Она резко вскинула ладонь и удержала ее между ними, непроницаемым барьером. Она смотрела на Нарциссу исподлобья, каждая мышца на ее лице была натянута недоверием. Нарцисса замерла, ее пальцы зависли на волосок от одеяла. На мгновение на ее лице было выражение, не было ни триумфа, ни поражения, но нечто более мрачное, истощение, что проникало глубоко в кости. Она медленно опустила руку и вместо этого сложила ее с другой ладонью. Она вздохнула, звук был тихим и личным. — Вы можете не верить этому, — сказала она, голос ровный и контролируемый, — но здесь задействовано больше, чем вы понимаете. Гермиона фыркнула, но звук застрял в горле. — Это всегда отговорка, не так ли? "Вы не понимаете". И, возможно, я не понимаю, но не из-за недостатка попыток. Вы и ваш сын, кажется, наслаждаетесь тем, что храните свои секреты при себе, пока наблюдаете, как я страдаю. Возможно, вместо того чтобы говорить мне то, что я уже знаю, почему бы вам не объяснить мне, что именно здесь задействовано. Глаза Нарциссы не вспыхнули. Вместо этого они стали очень неподвижными, словно она взвешивала каждый слог на невидимых весах. — Любопытство — слишком мягкое слово для того, что движет некоторыми в этом доме, — ответила она. — А милость — слишком высокомерное для того, что я могу предложить. Я связана обязательствами, которые не заканчиваются у моего порога. Я делаю, что могу, не обрушивая больше разрушений на свою семью. Фраза повисла между ними с ужасающей ясностью. Гермиона поняла приговор, даже ненавидя его. Здесь были правила и стратегии, что пожирали маленьких людей, чтобы удержать большие структуры. От этой мысли у нее свело желудок. — Повторюсь, мне жаль, что вы пострадали, мисс Грейнджер. Возможно, когда вам станет лучше, вы захотите присоединиться ко мне на прогулке в садах. — Нарцисса направилась к двери неторопливыми шажками. — Я попрошу Тибби принести вам что-нибудь теплое. Сейчас стало холоднее. Дверь со скрипом открылась, впуская свет из коридора в комнату. И затем, переступая порог, Нарцисса в последний раз оглянулась. — Вы можете ненавидеть нас обоих за то, что мы сделали, — сказала она. — Но не будьте слепы к причине. — И она исчезла.

***

ВОЕННЫЙ ЖУРНАЛ – ЗАПИСЬ 405 Дата: 21 февраля, третий год Местоположение: Малфой Мэнор, тюремное крыло Дорой Гарри, Я не знаю, с чего начать. Может, с того, что я проснулась в кровати, а Нарцисса Малфой наблюдала за мной, словно я была хрустальным бокалом, который она поставила слишком небрежно. Она выглядела собранной, величественной — словно не она только что чуть не убила кого-то по случайности. Или не по случайности. Я уже ничего не понимаю. Она призналась, что это была она. Это она приказала Тибби ослабить защиту. Сказала, что хотела дать мне пространство. Дать мне дышать. Дать мне выбор. Я не знаю, она заблуждается или ведет какую-то более глубокую игру. Возможно, и то, и другое. Здесь трудно понять, когда кто-то говорит что-то доброе. Это всегда ощущается с заостренными краями. Она предложила мне прогулку в садах. Представь. Заключенной предлагают розовый куст. Я не знаю, смеяться мне или кричать. Я пытаюсь сложить все это воедино, пытаюсь понять, что, черт возьми, представляет собой это место помимо клетки. Помимо того, что они мне показывали. Потому что что-то не сходится. Если бы они хотели сломать меня, они бы уже сделали это. Я знаю, как они действуют. Я знаю, как выглядит боль, когда она систематична. Но они меня не сломали. Они дали мне чистую одежду, еду, время. Окно, которое показывает фальшивое небо. Дневник. Перо, которое само пополняется чернилами. Они давали мне выбор. Я совершенно не понимаю этого. А еще есть он. Драко. Я до сих пор не понимаю, что он делает. Я не понимаю, чего он хочет. Он жесток, да. Но это точная жестокость. Словно он всегда что-то сдерживает. Словно все это — спектакль, и он играет роль, которую ему велели играть, — но она ему не по размеру. Иногда мне кажется, я вижу это — трещину в маске. Колебание перед заклинанием. Вздрагивание, когда я говорю что-то, что его задевает. Я слышала отрывки их разговора, пока была в полубессознательном состоянии. Он назвал меня безрассудной. Сказал Нарциссе, что я идиотка. Но в его голосе было что-то — паника? Злость? Горе? Жаль, что мне не все равно. Жаль, что я не могу просто чисто его ненавидеть. Раньше я умела это делать. Я ничего не понимаю. И это приводит меня в ярость. Но это также пробуждает во мне любопытство. А любопытство опасно. Г.Г. Она долго сидела неподвижно после того, как перо остановилось. Ее глаза снова пробежались по записи — не чтобы редактировать, а чтобы запомнить, в чем она призналась. Это не была стратегия. Это не была разведывательная информация. Это был портрет ее собственного распутья, тщательно запечатленный в чернилах и тишине. Она закрыла дневник. И прошептала: «Ты бы велел мне быть осторожной, да?» Но Гарри не ответил. Он никогда не отвечал.

***

В комнате было очень тихо. Лишь ветер проникал через забранное решеткой окно, слабый, полый и постоянный, словно дыхание чего-то спящего прямо за пределами досягаемости. Ночь опустилась над особняком, и ее тяжесть давила в углы; огонь в камине давно потух, и тени легли длинными полосами по стенам, потому что Гермиона не потрудилась зажечь лампу. Она сидела, подтянув колени к груди, спиной к изголовью кровати, и смотрела на бледно-серебристый контур двери. Она не открывалась с тех пор, как Нарцисса ушла два дня назад, но слова женщины не переставали прокручиваться в ее голове. Возможно, когда вам станет лучше, вы захотите присоединиться ко мне на прогулке в садах. Фраза зациклилась. Не если, а когда. Предположение. Семя. Нарцисса не говорила без намерения. Каждое предложение, которое она выбирала, было взвешено и размещено, и Гермиона усвоила, что доброта в этом доме редко приходит без цели. И все же эта единственная мысль засела в ней. Сады. Прогулка. Пространство. Свежий воздух. Эти маленькие, обыденные вещи сжимали ее грудь не надеждой, но расчетом. Сады означали территорию. Территория подразумевала расстояние. Расстояние намекало на выходы. Мысль могла быть ловушкой, очередной иллюзией, коридором, ведущим обратно в эту комнату. Это могла быть проверка. Это могло быть рычагом воздействия. А могло быть ни тем, ни другим и быть просто тем, что заявляла Нарцисса. Гермиона позволила себе рассмотреть каждую возможность. Ей не нужно было сбегать завтра или послезавтра. Ей не нужно было бросаться на защиты, доказывая, что дом может сломать ее. То, что ей было нужно, — это информация. Ей нужно было превратить идею сада в сеть фактов: подсчитать шаги, нанести на карту свет и тень, наблюдать, кто пересекает какие тропы и в какие часы. Она могла изучить периметр, не совершая ни одного безрассудного движения. Терпение могло быть оружием таким же острым, как и сила. Если Нарцисса хотела верить, что смягчила ее, если женщине хотелось чувствовать, что она приручила что-то в Гермионе, то пусть она предается этой иллюзии. Ее тоже можно было использовать. Гермиона опустила подбородок на колени и позволила тишине осесть. Она скажет «да», когда придет время, не завтра и не сейчас. Когда она пойдет в тех садах, она будет измерять и запоминать, пока это место не станет не обещанием, а картой. Тогда она найдет выход.

***

Прошло три дня после того, как Гермиона пробормотала свое сообщение Тибби — чуть выше шепота, ее гордость неохотно облекала слова в форму. Скажи ей… я согласна. Она не ожидала, что из этого что-то выйдет, или, если выйдет, думала, что это займет неделю, может, больше. Нарцисса Малфой не производила впечатления женщины, которая действует быстро, не тогда, когда она может подождать, пока кто-то сам не распутается. Но уже на следующее утро произошла перемена. Когда Гермиона проснулась, на краю скамьи у гардероба аккуратно лежала стопка одежды. Ткань была чистой, мягкой на ощупь. Простой, но не простоватой. Темно-зеленое шерстяное пальто, приталенное, с высоким воротником. Вязаный шарф. Кожаные перчатки. Прочные ботинки, которые выглядели непромокаемыми и разношенными. Под ними были брюки и кремовая блузка, та одежда, что предназначена сливаться с изгородями, а не командовать бальным залом. Всё было подобрано для функции. Но не без заботы. Ни записки, ни объяснений, только одежда. Гермиона одевалась в тишине. Ткань была теплее, чем то, что она носила последние недели. Перчатки были гладкими, подбитыми флисом. Она не спешила с пуговицами на пальто, застегивая каждую, словно они могли скрепить ее обратно. К тому времени, как она накинула шарф на шею, что-то в ее осанке изменилось — плечи расправились, взгляд стал острее, дыхание — ровнее. Она застегивала последнюю пуговицу, когда ее мысли прервал стук. Гермиона глубоко вдохнула, чтобы успокоить нервы. — Войдите. Она повернулась, и вот она. Нарцисса стояла в дверном проеме, ее силуэт обрамлен светом из коридора. На ней был плащ серого цвета, отделанный серебристым мехом, элегантный и сдержанный, как и все, что она делала. Ее волосы были снова убраны, на этот раз свободнее, мягко обрамляя лицо. Она выглядела абсолютным воплощением спокойной выдержки. Но ее глаза, заметила Гермиона, быстро скользнули к ботинкам. К перчаткам. К тому, как Гермиона стояла, словно оценивая. Она слабо улыбнулась. — Вы выглядите прекрасно. Гермиона не ответила. Она была здесь не для того, чтобы вести беседы. — Начнем? — спросила Нарцисса, слегка склонив голову. Гермиона один раз кивнула, и вместе, без единого звука, они вышли в коридор и начали идти.

***

Ветер встретил ее первым, пронизывая пальто, словно предупреждение. Он давил на щеки и закручивался под край шарфа, достаточно резкий, чтобы напомнить: зима еще не совсем разжала свою хватку. Гермиона шагнула навстречу ему, не моргнув глазом, ее дыхание слегка перехватило, когда холод поселился в груди. Они вышли из заднего крыла особняка, Нарцисса вела путь через арочный каменный проход, который открывался в сады. Небо над головой было бледным, стально-синим, солнце скрыто за редеющими облаками. Свет был жидким и хрупким, как и ломкие ветви, что когтями вздымались из земли по обеим сторонам гравийной дорожки. Сады были заморожены и тихи. Там, где летом могли бы быть розы, теперь были лишь шипы. Живые изгороди подстрижены, но бесцветны. Фонтаны осушены. Снег задержался в углах каменных скамеек, в складках между плитами. Скелеты растений тянулись к воздуху, словно позабыв, что такое тепло. И все же это было красиво. Не потому, что цвело, а потому, что выстояло. Гермиона держала шаг ровно рядом с Нарциссой, ее глаза скользили по просторам, пока они шли. Она отмечала всё: уклон местности, линию деревьев за стеной изгороди, низкую арку кованых ворот вдали. Никаких охранников не было видно, никаких явных меток защит, но это не означало, что их не было. Она подождала, пока они не миновали первый поворот тропинки, прежде чем заговорить. — Сады больше, чем я ожидала. Нарцисса взглянула на нее, слегка довольная. — Мой муж настаивал, чтобы они повторяли структуру Версаля. Нелепо, конечно. Зимой никто не гуляет. — Тогда зачем поддерживать их? — спросила Гермиона, позволив своему тону дрейфовать где-то между праздным любопытством и искренним интересом. Нарцисса слегка улыбнулась, ее глаза на корявой шпалере для роз, что потеряла все свои цветы. — Потому что вещи, созданные, чтобы их видели, должны сохраняться живыми. Даже во сне. Гермиона кивнула, откладывая это в уме. — Другие пользуются территорией? — Другие? — отозвалась она, не глядя на Гермиону. — Вы имеете в виду эльфов? — Ее голос был идеально гладким. — Они пользуются садом, только ухаживая за растениями, — добавила Нарцисса, неопределенно указывая на спящие ряды подмороженных розовых клумб. — И даже тогда только в самые теплые часы. Зима тяжела для них. Они держатся нижних залов. Гермиона сохраняла нейтральное выражение лица, но внутри слова становились на места, как кусочки головоломки, которую она была слишком уставшей, чтобы собрать. Не Пожиратели Смерти. Не охранники. Никакого движения, никаких визитов семьи. Эльфы, только эльфы. Значит, они были единственными в Мэноре. Она почувствовала, как это осознание оседает в груди, словно щелчок замка. Это объясняло тишину, отсутствие голосов за пределами защит, недостаток движения в залах. Ни шагов над головой. Ни теневых фигур у лестниц. Только она, Драко, Нарцисса… и тихая суета эльфиных ног. Она почти спросила, что в нижних залах, но вовремя прикусила язык. Слишком очевидно. Слишком жадно. Вместо этого она позволила тишине растянуться, дозируя вопросы, как шаги. — Защиты, — осторожно сказала она, — они простираются за пределы садов? — Разумеется. — Тон Нарциссы был приятным, невозмутимым. — Несколько слоев вглубь. Расположены намеренно. Между ними есть слепые зоны — естественные перекрытия — но ни одна не достаточно широка, чтобы пройти. Гермиона впитала информацию с кивком, словно ей только что не вручили карту, замаскированную под предупреждение. Они прошли мимо безлиственного сада, где ветви изгибались спиралями к пасмурному небу. Гермиона замедлилась у края, делая вид, что восхищается искривленными формами. — Я всегда считала зимние сады самыми честными, — пробормотала она. Нарцисса бросила на нее боковой взгляд. — Потому что они не прячутся? — Потому что что видишь, то и получаешь. После этого между ними воцарилась тишина, почти что приятная. Гермиона чувствовала, как мороз кусает кончики пальцев даже сквозь перчатки. Холод центровал ее, обострял чувства. Она сохранила голос тихим, когда спросила: — Вы никогда не скучаете по тому? — По чему тому? — По миру до всего этого. Нарцисса не перестала идти. Но она выдохнула. — Я скучаю по тишине, — сказала она наконец. — По той, что не приходит со страхом. Я скучаю по дому, который не является крепостью. И я скучаю по… — ее голос оборвался. — Полагаю, я скучаю по тому, чтобы быть матерью, не боясь этого. Дыхание Гермионы споткнулось. Но она не стала давить. Пока нет. Они повернули за угол, и особняк теперь возвышался позади них, хотя и дальше. Длинный участок живой изгороди обрамлял путь впереди. В конце были те же кованые ворота, что она видела раньше. Запертые. Под охраной заклятий. В пределах досягаемости, но все же недостижимые. Она смотрела на них чуть дольше, чем следовало. — Вы не найдете там спасения, — мягко сказала Нарцисса. Гермиона не отвела взгляд. — Так что это тогда? Прогулка сквозь иллюзию свободы? — Нет. — Голос Нарциссы был ровным. — Это напоминание. Что вы не беспомощны. И что я не ваш враг. Гермиона наконец посмотрела на нее. — Вы думаете, что помогаете мне? — Я думаю, — сказала Нарцисса, — что если бы я была заперта в комнате так же долго, как вы, мне нужно было бы вспомнить, как пользоваться ногами. И своим умом. Они остановились у покрытого инеем солнечных часов, их поверхность потрескалась от возраста, их тень отбрасывалась тонко из-за блеклого света сверху. Нарцисса тогда повернулась к ней, вновь складывая руки. — Я не предложу вам утешения, мисс Грейнджер. Не лживого. Но я предложу вам постоянство. Если вы проявите сдержанность, эти прогулки могут продолжаться. Гермиона встретила ее взгляд, не моргнув. — А если нет? Выражение лица Нарциссы не изменилось. — Тогда вы вернетесь в свою комнату. И в следующий раз, когда вы увидите небо, оно может быть через железные прутья. Ветер снова усилился, холодный и режущий. Гермиона туже замотала шарф вокруг шеи, хотя дрожь вызывал не холод. Она один раз кивнула, медленно. Контролируемо. — Я понимаю. И она понимала. Потому что под каждым жестом, каждым словом, произнесенным бархатными тонами, Нарцисса Малфой дала ей не просто воздух. Она дала ей карту, но ей все еще нужно было больше информации, прежде чем сделать свой ход.

***

Она проводила пальцем по краю своего дневника, когда раздался стук, и Гермиона замерла. С тех пор, как Нарцисса забрала ее днем, она не слышала стука. В этом месте двери не стучали. Они открывались без разрешения. Без предупреждения. Без заботы. Тишина здесь была суверенна. Она приходила, когда хотела. Уходила, когда ей было угодно. Но этот стук был намеренным. Она медленно поднялась с края кровати, ее рука соскользнула с кожаной обложки дневника, последние написанные слова все еще звенели в ушах, словно статический заряд. Прогулка по саду что-то в ней расшатала, она не была уверена, инстинкт ли это или воспоминание, но с тех пор это не отпускало. Ее мысли кружились бесконечными петлями, вопросы складывались внутри вопросов, подозрения плелись сквозь каждый тихий час. Но теперь все это замерло. Все это сфокусировалось. Стук вернул ее в настоящее, словно заклинание. Она подошла к двери босиком, ее сердцебиение было чуть слишком громким в груди. Она не проронила ни слова. Просто стояла перед деревом, достаточно близко, чтобы чувствовать легкое движение воздуха в щели. Еще одна пауза, и затем еще три удара. Тот же ритм. Знакомый, но неузнаваемый, а затем его голос. — Можно войти, Грейнджер? Ее дыхание споткнулось. Дело было не в словах. А в том, как он их произнес. Не плоско. Не холодно. Не отрывистая властность, к которой она привыкла. В них было колебание. Сдержанность. Просьба. Малфой не просил вещей. Она ответила не сразу. Позволила тишине растянуться чуть дольше, как раз достаточно, чтобы напомнить им обоим, что это теперь ее комната. Ее тюрьма, да. Но все же ее территория. Затем, после еще одного вдоха, она отступила. — Конечно... Драко шагнул внутрь. Но не так, как обычно. Он не был холоден. Или властен. В его взгляде не было окклюзии, никакого напряжения, сжатого в плечах, словно наполовину поднятая палочка. Он выглядел... нейтральным. Что почему-то беспокоило ее еще больше. Он был одет просто: черный джемпер, закатанный до предплечий, темные брюки, ботинки, с которых осыпались слабые следы инея с улицы. Эта простота почти делала его нормальным, пока не присматривался ближе — пока не замечал скованность в его плечах, легкие впадины под глазами. В обеих руках он держал поднос с крышкой, и из-под полированного серебряного купола слабо вилась вверх струйка пара, неся с собой аромат запеченных овощей и чего-то более теплого, насыщенного — пряного и землистого, словно воспоминание, которое она не могла точно назвать. Ее желудок сжался по инстинкту, упрямое, предательское тяготение, которое она тут же проигнорировала. Голод был уязвимостью. Помехой. Она выпрямила спину и держала руки свободно по бокам, не говоря ни слова, пока он шагнул за дверь и замедлил шаг. Он ненадолго встретился с ней глазами, не задерживаясь. — Я принес твой ужин, — просто сказал он, его голос тихий, но осторожный. Гермиона уставилась на него, слегка нахмурившись. — Ты постучал. Челюсть Драко напряглась, мышца на щеке дрогнула один раз, прежде чем он кивнул, одно, резкое движение. — Да. — Почему? Она спросила не так, будто ожидала настоящего ответа. Она спросила, потому что это было неправильно, потому что это что-то значило, и ей нужно было знать, что. Он слегка переложил поднос в руках, словно взвешивая, отвечать ли вообще. — Подумал, это может быть предпочтительнее, чем врываться без спроса, — сказал он наконец, голос отрывистый, но не резкий. Скорее как если бы он объяснял что-то очевидное особенно медленному ребенку. Ее брови поползли вверх, не впечатленные. — С каких это пор тебя волнует, что я предпочитаю? Уголок его рта дёрнулся. — С тех пор, как я ворвался к тебе, когда ты раздевалась, — сказал он почти под нос. Воспоминание ударило их обоих разом — острое и яркое. Рывок открывающейся двери, она полураздетая, цепляющаяся за достоинство, его взгляд, выхватывающий вещи, о которых ни один из них с тех пор не заговаривал. Горло Гермионы сжалось против инстинкта покраснеть, но она сохранила лицо гладким, нечитаемым. — Стыд на всю жизнь? — сухо сказала она, скрестив руки на груди. Он поставил поднос на маленький стол у изножья ее кровати с большей аккуратностью, чем требовалось, словно любое резкое движение могло спустить ловушку. — Что-то вроде того, — пробормотал он. Тишина между ними растянулась, тонкая, хрупкая, та, что могла разорваться под тяжестью одного-единственного слова. Гермиона чувствовала, как она давит на грудь, это почти электрическое притяжение несказанного. Она слегка переменила позу, руки все еще скрещены, прохладный воздух из коридора касался ее лодыжек там, где край брюк не доставал до носков. Она первая нарушила ее. — Немного поздно для твоих ментальных заклинаний, не находишь? — спросила она, ее тон легкий, почти легкомысленный, но под ним был клинок. Теперь так было всегда. Рот Драко сжался, всего на мгновение. Он слегка развернулся, прислонившись бедром к столу, где поставил поднос, скрестив руки на груди. — Я не для этого здесь, — сказал он. Его голос был низким, с хрипотцой на краях, словно им сегодня мало пользовались. Его глаза, встретившиеся с ее глазами, были устойчивыми, но не холодными. Гермиона подняла бровь. — Нет? Тогда для чего? Доставка ужина и неловкий светский разговор? Призрак чего-то промелькнул на его лице — усталость, возможно, или покорность судьбе. — Я здесь, потому что, — он замолчал, словно взвешивая слова, — я слышал о твоей прогулке. Позвоночник Гермионы напрягся, но она скрыла это плечами, непринужденными и острыми. — Слухи быстро распространяются в тюрьме, да? Он не поддался на провокацию. Он просто изучал ее, молча на один удар сердца дольше. Словно искал что-то конкретное. Словно не был уверен, нашел ли. — Моя мать сказала, что ты держалась с достоинством, — сказал он наконец. — Что ты слушала. Не нарушала границ. Гермиона моргнула, один раз. — Она спросила меня, разрешу ли я это снова. Гермиона уставилась на него, хмурясь. — Разрешу? Его челюсть вздрогнула. Ему, казалось, тоже не нравилось это слово. — Дело не только в том, что ты сбежишь, — сказал он. — Дело в видимости. В том, что случится, если кто-то еще увидит тебя бродящей по территории без сопровождения, без... разрешения. Она слегка сузила глаза. — Боишься, что я опозорю тебя? Что-то темное мелькнуло на его лице, слишком быстро, чтобы поймать. — Нет, — сказал он. — Боюсь, что ты себя убьешь. Слова упали тяжелее, чем она ожидала. Не выкрикнутыми. Не брошенными. Произнесенными тихо, почти как признание. Гермиона переменила позу, ее руки ослабли по бокам без ее воли. — И что тогда? — спросила она. — Ты здесь, чтобы изложить правила моего условного освобождения? Мышца дернулась на его щеке. Он на секунду отвел взгляд, к закрытой двери, затем обратно. — Я здесь, — сказал он, голос хриплый, — чтобы сказать тебе... если ты захочешь гулять снова, это должно быть с ней. Или со мной. Комната внезапно показалась меньше. Расстояние между ними — более хрупким. Во рту пересохло, но она не подала виду. — А если я не захочу ни того, ни другого? Он пожал плечами, непринужденно, но в скованности его плеч не было ничего расслабленного. — Тогда ты не будешь гулять. Гермиона уставилась на него, долго и пристально. Она думала о садах — холодном ветре на лице, просторе земли, о том, как те ворота выглядели так близко, так возможны. Она думала о свободе. И она думала о том, как он сказал «убьешь» — не как угрозу. А как воспоминание. Наконец, она сказала, тихо, но четко: — Ты боишься за меня. Его губы приоткрылись, словно он мог отрицать это, мог рявкнуть что-то в ответ. Но затем он выдохнул. — А разве не должен? Ты — обуза. Ты сбежишь, и мы оба умрем, или ты не слышала эту часть нашего связывания? Гермиона напряглась, напоминание ударило ее пощечиной. Конечно, она слышала. Конечно, она знала. Проклятие, что приковало их жизни друг к другу, было выжжено на ее позвоночнике, словно клеймо, второе сердцебиение, что пульсировало под кожей всякий раз, когда она приближалась к периметру. Ее выживание было приковано к его. Его послушание приковано к ее. Две стороны лезвия, балансирующие на острие чужого замысла. Ее горло сжалось, но она заставила руки скреститься, заставила лицо оставаться бесстрастным. — Я помню, — сказала она, голос холодный, отрывистый, словно она могла отсечь его, если понадобится. — Хорошо, — рявкнул он в ответ слишком быстро, слишком резко, словно ему нужна была эта острота, чтобы скрыть нечто совершенно иное. На мгновение они просто стояли так — поднос остывал на столе между ними, тяжелая тишина сгущалась, пока не начала давить на ее ребра. Запах запеченных овощей и трав вился вокруг ее носа, нелепо теплый и приглашающий на фоне холода, протянувшегося между ними. Это почти делало комнату человечной. Почти. Гермиона наблюдала за ним исподлобья, стараясь не двигаться слишком быстро, не выдать ничего. Она видела это — напряженную линию его плеч, то, как он слишком сильно облокотился на стол, словно его тело складывалось внутрь помимо его воли. Его руки сжались о дерево, костяшки побелели от напряжения. Его одежда висела чуть свободно, словно он не утруждал себя подгонкой, словно он тоже не ел. Его взгляд метнулся — не на нее — а через ее плечо. На кровать. На дневник, лежащий открытым на помятых одеялах. Его взгляд задержался на долю секунды дольше, прежде чем потянуться обратно к ней. — Ты писала обо мне сегодня? — спросил он, голос почти небрежный. Гермиона слегка сузила глаза. — А должна была? Драко пожал плечами, ленивое, отработанное движение, не соответствовавшее напряжению, что вибрировало в нем. — Обычно пишешь. Она не поддалась на провокацию. Она знала, что лучше не следовать за ним в любую ловушку, что он, по его мнению, расставлял. Вместо этого она подошла к столу, пальцы легко скользнули по подносу, пока она откидывала серебряный купол. Пар вырвался мгновенно, закручиваясь вокруг ее лица, заставляя ее моргнуть от внезапного жара. Он прилип к ее коже, залил румянцем щеки, но она не отступила. Теперь они были ближе. Достаточно близко, чтобы она могла уловить его запах под тяжестью еды — резкую остроту сигарет, вплетенную в слабый, чистый оттенок мяты. Это ударило ее, словно воспоминание, швырнутое в затылок. Поздние ночи на крыльце. Прохладный воздух, кусающий кожу. Отсвет умирающего сигаретного огарка в уголке его рта. Тихие разговоры, растянутые тонко через линию фронта. На мгновение — одно маленькое, разбивающее секунду — ей захотелось придвинуться ближе. Наклониться. Вдохнуть доказательство, что не все между ними было ложью. Мысль прожгла ее грудь так быстро, что она чуть не пошатнулась от этого. Когда она подняла голову, он уже смотрел на нее. Его взгляд пополз по ее лицу, вниз по горлу, словно он вспоминал те же вещи. Словно он ненавидел то, что вспоминал. Она замерла под тяжестью этого, и ни один из них не заговорил. Ни один из них не пошевелился. Единственным звуком был тихий, насмешливый шип пара, закручивающегося между ними, запах мяты, обугленного табака и трав, завязывающийся в воздухе, словно петля. Гермиона сжала челюсть и опустила глаза на поднос, разрывая контакт, прежде чем он мог превратиться во что-то, что ни один из них не мог бы контролировать. Это было выживание. Так должно было быть. Потому что если она посмотрит на него на секунду дольше, она не была уверена, что сделает. И она не могла позволить себе быть безрассудной. Не сейчас. Никогда.