25. Как мне выкинуть тебя из головы? Как мне стереть тебя со своей кожи?

Гермиона туже закуталась в шерстяное пальто, когда они с Нарциссой вышли из арочного коридора в сад. Хруст инея под ее ботинками приглушала давящая тишина, отчего неловкость становилась еще тяжелее. Небо было цвета грифельной доски, исчерченное низкими неподвижными облаками, словно даже ветер не осмеливался сдвинуть их с места. Нарцисса шла на шаг впереди, ее серая мантия тянулась сзади, словно тень, сотканная из ткани. Ее дыхание не застывало в воздухе, в отличие от дыхания Гермионы — длинные полосы пара, что закручивались и исчезали, и она поняла, что это значит: либо Нарцисса наложила на себя согревающее заклинание, либо на свою одежду. Гермиона пробормотала протест себе под нос и затянула пальто туже. Ни слова не было произнесено, кроме утренних приветствий Нарциссы и скупых ответов Гермионы еще в ее комнате. Теперь слышны были лишь звуки их шагов, ветра и изредка — шелест жестких ветвей, скребущихся о каменные стены. Сад все еще спал, лишь скелеты арок и колючие стебли, обнаженные зимним мартом. Она поняла, что что-то не так, в тот же миг, когда Нарцисса утром вошла в ее комнату. Это было тонко, искусно скрыто — но Гермиона провела достаточно времени, наблюдая за людьми, чтобы заметить, когда кто-то пытается что-то скрыть. Леди Малфой стояла с привычной грацией у входа в ее комнату, мантия застегнута, волосы убраны в тот же небрежный пучок, выражение лица нейтральное. Но ее глаза были с красными ободками и слегка припухшими. Была также напряженность вокруг рта, больше похожая на ту, какой, как думала Гермиона, должна быть Нарцисса Малфой, в отличие от необычного тепла, с которым она сталкивалась в последние дни. Гермиона не спросила об этом, но унесла с собой эти мелкие детали. О чем могла плакать Нарцисса Малфой? Это был глупый вопрос с самого начала, сказала себе Гермиона. Конечно, эта женщина не могла сиять от радости. Не с тех пор, как умер ее муж, не с того момента, как ее сына втянули во тьму и сломали тем господином, которому они поклялись в верности. От этой мысли челюсть Гермионы сжалась. Они сами выбрали эту сторону, напомнила она себе. Они открыли ему свои двери. Они пожинали награды, пока не пришлось платить по счетам. Напоминание выпрямило ее позвоночник, даже когда что-то более мягкое тянуло ее за грудь. Потому что все было не так просто, как сказать себе, что Нарцисса заслужила каждую слезу. Все было не так просто, когда Гермиона все еще могла представить синяки Драко, хромоту, которую он пытался скрыть, исхудалость, отпечатавшуюся на его лице. И вот теперь Нарцисса, и образ ее где-то в особняке, скрытой за позолоченными дверями, плачущей в тишине, как будто ее горе... от этого грудь Гермионы сжалась еще чуть сильнее. Гермиона взъерошилась против тяги к сочувствию. У нее не было причин заботиться о том, что тревожит Нарциссу Малфой. Было проще сосредоточиться на гневе, поэтому Гермиона сказала себе, что эти слезы — не более чем вина. Женщина, которая слишком много отдала монстру и теперь вынуждена жить с последствиями. Женщина, которая поставила на кон душу своей семьи и теперь наблюдает, как она растворяется по кусочкам. Это не было горем, заслуживающим ее сострадания, точно не тогда, когда ее саму держали в плену в ее же доме. И потому, когда они вышли в сад — когда Нарцисса проплыла под аркой, словно сама была соткана из того, из чего соткана зима, — все ощущалось иначе, чем прежде. Тишина между ними растянулась еще больше. Даже иней на изгородях казался более хрупким, чем в прошлый раз. Холод кусал сильнее, небо нависало тяжелее, и каждый вдох Гермионы казался таким, что может разбить ее молчание, если она не будет осторожна. Гермиона держала взгляд острым, каталогизируя все с точностью солдата, а не гостя. Каждый хруст гравия под ее ботинками был подсчитан, каждая развилка тропинки отмечена в уме. Она отмечала изгибы изгородей, высоту каменных стен за ними, то, как железные ворота в дальнем конце покрыты ползучим плющом, но слабо мерцают светом защит, когда ветер меняет направление. Она измеряла тени, отбрасываемые кипарисами, и то, как они разрезали путь на сегменты, каждая метка — еще одна точка на мысленной карте, которую она строила. Рядом Нарцисса скользила со спокойной легкостью женщины, ведущей гостя через салон, а не узника через клетку. Ее платье шептало по каменной дорожке. — Гортензии весной совершенно восхитительны, — сказала она, ее голос сохранял ту же утонченную теплоту, что и прежде. — Вы увидите, когда они начнут цвести. Аромат изысканный. Он задерживается в воздухе, даже когда ночи прохладны. Люциус всегда настаивал, что они напоминают ему юг Франции, хотя у него самого никогда не хватало терпения ухаживать за ними. Губы Гермионы сжались в тонкую линию. Она заставила глаза опуститься на клумбы, на аккуратные ряды, где тугие бутоны ждали под обмороженными листьями. Она не хотела представлять их, взрывающимися цветом. Она не хотела рисовать в воображении воздух, напоенный сладостью цветов, в то время как ее каждый шаг отслеживали, каждый вздох диктовали другие. Тем не менее, она запоминала расположение каждой клумбы, изгиб дорожки, огибающей их, и маленькую кованую скамейку, уютно устроившуюся под дубом на дальнем краю. — Возможно, если ваш Темный Лорд не убьет меня до того. Она удерживала взгляд прямо перед собой, на аккуратной симметрии гравийной дорожки, на том, как иней ловил солнечный свет и сверкал, словно осколки стекла. Шаги Нарциссы не дрогнули, но ее голова слегка повернулась, достаточно, чтобы Гермиона уловила угол ее профиля. Слабая улыбка, игравшая там ранее, соскользнула, сменившись чем-то более тихим. — Не стоит тратить свой ум на меня, мисс Грейнджер, — сказала Нарцисса после паузы. В ее голосе не было укора, лишь усталая откровенность. — Я хорошо осведомлена о том, на что он способен. Пальцы Гермионы сжались в складках плаща. — А осведомлены ли вы о том, на что способен ваш сын? Нарцисса остановилась. Мягкий хруст гравия под их ногами стих, и на мгновение Гермиона слышала лишь слабый вздох зимнего ветра, пробивающегося сквозь голые изгороди. Ее руки, так аккуратно сложенные мгновение назад, сжались перед ней. — Он мой сын, вряд ли есть что-то, чего я не знаю. Грудь Гермионы сжалась. Воспоминание о палочке Драко, прижатой к ее виску, о насильственном проникновении Легилименции, о вкусе крови во рту — все это горело свежо. Ее гнев вспыхнул жарко. — Тогда вы знаете, что он со мной сделал. Что он отнял. Вы знаете, что он вытащил меня, как узницу, чтобы служить играм вашего господина. Он заставил меня доверять ему, он заставил меня... — Гермиона замолчала, почувствовав острое покалывание слез в уголках глаз. Она глубоко вдохнула и попыталась сглотнуть ком в горле. — И вы стоите здесь и говорите со мной о цветах? Лицо Нарциссы изменилось, достаточно, чтобы выдать, что слова попали в цель. Она закрыла глаза на мгновение, прежде чем снова открыть их, ее выражение было устойчивым, но омраченным чем-то, чего Гермиона не могла назвать. Скорбью, возможно. Или виной. — Я знаю, что от него требуется, — сказала она. — И я знаю цену неповиновения. Вы думаете, жестокость — это выбор, но в этой войне это — выживание. Горло Гермионы сжалось, когда внутри нее сталкивалась ярость. — Только трус поступил бы так, как он, в моих глазах он хуже Волдеморта. Нарцисса замерла, словно Гермиона ударила ее, и резко повернулась, чтобы лицом к лицу встретиться с Гермионой. — Вы не знаете, что говорите. Гермиона сжала кулаки по бокам. — Я знаю достаточно. Волдеморт — чудовище, но по крайней мере он никогда не притворяется кем-то другим. Ваш сын... — Ее голос дрогнул, но она продолжила, теперь громче. — Ваш сын прячется за своей ложью. Он использовал меня, он использовал всех нас, заставляя поверить, что он с нами, завоевывая наше доверие. Он хуже Волдеморта, потому что он знает, что поступает неправильно, и все равно делает это. Дыхание Нарциссы прервалось слышно, хотя ее осанка оставалась величественной, плечи расправленными. Скорбь, которую, как думала Гермиона, она видела ранее, теперь ярко вспыхнула в ее глазах, достаточно ясно, чтобы ранить. На мгновение она выглядела более женщиной, чем маской, более матерью, чем матроной. — Вы говорите о нем так, словно у него была свобода поступить иначе, — ответила Нарцисса. Ее голос теперь был устойчивее, но в нем была грань, от которой Гермиона почувствовала, что подошла слишком близко к пламени. — Скажите мне, мисс Грейнджер. Если бы это означало защиту ваших друзей, вашей семьи, разве вы не сделали бы все возможное, чтобы они выжили? Разве вы не лгали бы, не обманывали, не строили козни, не отдавали бы части себя, если бы это означало сохранение их жизней? Потому что здесь на кону поставлено именно это. Не принципы. Жизнь и смерть. Губы Гермионы сжались. Она чувствовала правду в этих словах, даже отшатываясь от них. Вопрос для нее не был теоретическим; он был осью ее мира годами. Она делала то, что должна была, ради Гарри, ради Рона, ради других, чьи имена не могла теперь произнести. Она нарушала правила и рисковала всем. Но форма компромиссов Драко лежала в ее груди иначе. Они были обращены вовне, куплены и обменяны на дело, которое требовало жестокости, а не защиты. — Это не одно и то же, — ответила она, сжимая кулаки по бокам. — Есть разница между защитой кого-то и передачей другого в руки палача. Вы говорите о жертве, как будто это чистая сделка. Это не так. Это разрушает душу, заключающую сделку. Пальцы Нарциссы сжались на ткани перчатки, движение было почти незаметным. — Вы думаете, я этого не знаю? — спросила она. Боль смягчила края ее слов. — Вы думаете, я не просыпаюсь с этим приговором каждое утро? Я видела, что власть забирает у человека. Я видела, как ребенок гнется и искривляется под ее гнетом. Вы думаете, мне нравятся расчеты, которые я вынуждена производить? Вы думаете, я не подсчитываю эти затраты втайне? Гермиона шагнула вперед, не желая того, побуждаемая гневом и потребностью в правде. — Тогда сделайте что-то, что стоит вам дорого, — сказала она. — Не расчетливую милость, которая сохраняет бóльшую систему нетронутой. Сделайте выбор, который разорвет цепь. — Не ценой жизни моего сына, — парировала она железным голосом и повернулась, чтобы уйти, разговор был окончен. Гермиона вздохнула и последовала за ней. Они свернули за угол и вошли в маленький садовый альков, каменные скамьи обрамляли изогнутый край, а в центре стоял железный стол, накрытый на двоих. От чайника поднимался пар, закручиваясь, как туман, в зимнем воздухе. Гермиона слегка сузила глаза. — Вы это приготовили? — Подумала, это будет приятной передышкой от стояния на ветру. Гермиона промычала в ответ и последовала за Нарциссой, чтобы сесть. Гермиона не потянулась к чаю, когда Нарцисса поставила его перед ней, она лишь смотрела на него суженными глазами. — Мисс Грейнджер, — легко сказала Нарцисса, ее голос был таким же гладким, как чай, что она наливала, — уверяю вас, если бы я хотела убить вас, это было бы не отравлением идеально хорошего чая. Губы Гермионы приоткрылись, горький смех почти вырвался, но она сдержала его и опустила взгляд на чашку. Фарфор поблескивал белизной в бледном зимнем свете, хрупкий контраст тяжести, давившей на ее грудь. Пар поднимался ленивыми лентами, неся с собой слабый аромат бергамота и чего-то цветочного, чего она не могла назвать. Ее пальцы дернулись на коленях, инстинктивное желание потянуться вперед, проверить, искренне ли это или еще одна проверка, одетая в цивилизованность. Ее глаза снова поднялись на Нарциссу, изучая ее через стол. Та сидела с безупречным самообладанием, ее руки в перчатках были неподвижны, пока она наливала себе чай, тихий звон ложки о фарфор нарушал тишину. Ничто в ее лице не выдавало злого умысла. Лишь та же непостижимая выдержка, смягченная на краях усталостью. Гермиона наконец потянулась к своей чашке, пальцы коснулись ручки, хотя она еще не подняла ее. — Простите, если я не слишком доверяю неожиданному приглашению на чай посредством моего заключения. Рот Нарциссы слабо изогнулся, хотя это была не совсем улыбка. — Осторожность благоразумна. Вы бы не выжили так долго без нее. Но не все, что я делаю, предназначено, чтобы причинить вам вред, мисс Грейнджер. Гермиона прикусила губу, но тем не менее потянулась вперед и взяла чашку, поднеся ее к губам и сделав глоток. Он был идеально подслащен и согрел озноб, приставший к ней после прогулки. Она опустила чашку и посмотрела искоса на Нарциссу, которая все еще потягивала свою. — Я... кое о чем думала. — Да? Гермиона замешкалась, возможно, это не лучшая тема для разговора после такой горячей дискуссии, но любопытство Гермионы всегда перевешивало рассудок. — Ваш муж... как... как он умер? Нарцисса ответила не сразу, но Гермиона уловила, как ее пальцы сжались вокруг чашки. Ветер прошептал мимо замерзших изгородей. Одинокий лист упал откуда-то, где цеплялся, и приземлился на каменную дорожку позади них. — Его убил Темный Лорд. Гермиона моргнула, слова застряли в груди, как заноза. Из всех ответов, к которым она готовилась, этого она не ожидала. Нарцисса аккуратно поставила свою чашку обратно на блюдце, фарфор встретился с фарфором с тихим звоном. Ее движения были изящны, размеренны, но ее глаза уплыли от Гермионы, уставившись в какую-то дальнюю точку за изгородями. Тонкие линии в уголках рта углубились, малейшая дрожь пробила ее самообладание, прежде чем она сжала губы. Нарцисса отвела взгляд к линии деревьев. — Это было наказание, — продолжила она. — Люциусу не была дарована быстрая или почетная смерть. Это была... казнь. Предупреждение тем, кто колеблется, даже в тишине. Он устал, засомневался. Темный Лорд учуял слабость, а слабость не терпится. Желудок Гермионы скрутило. Она хотела почувствовать триумф, хотела упиваться мыслью, что человек, который насмехался над ее кровью, который смеялся, пока она страдала, встретил ту самую жестокость, которую когда-то проповедовал. И все же, глядя сейчас на Нарциссу, она чувствовала лишь сложную боль, ту, что возникает, когда видишь, как враг истекает кровью, как любой другой. — Я была там, — продолжила Нарцисса, ее тон стал тоньше, хотя осанка оставалась прямой. — Я стояла в той комнате и не двигалась, потому что пошевелиться — означало последовать за ним в могилу. Это и есть правда выживания, о которой я говорила ранее, мисс Грейнджер. Выборы, которые стоят больше одной жизни. Горло Гермионы сжалось, когда она сглотнула, чай внезапно показался слишком сладким на языке. — Но вы остались, и вы с вашим сыном продолжаете служить ему. Почему? Нарцисса не дрогнула. Она не взъерошилась и не защищалась. Она лишь смотрела на Гермиону долгим, размеренным взглядом — словно решала, сколько правды может вынести эта девушка. Взгляд Нарциссы удерживал ее, спокойный, но тяжелый, словно Гермиона озвучила тот единственный вопрос, который она сама задавала в тишине сотни раз. — Потому что он не оставил мне иного пути, — сказала Нарцисса. Слова были ровными, но под ними была острота, от которой грудь Гермионы сжалась. — Вы думаете, у меня была роскошь бунтовать? Что я могла бы тайком вывезти Драко ночью и найти безопасность среди тех, кто с тем же успехом перерезал бы ему горло лишь за его имя? Ее голос смягчился, хотя не потерял своей стали. — Орден никогда бы не принял нас. Министерство отправило бы нас в тюрьму или хуже, а Темный Лорд... он разорвал бы нас на куски, если бы мы осмелились выйти из строя. Каждая дорога заканчивается кровью, мисс Грейнджер. Единственный оставшийся выбор — чьей. Гермиона прикусила внутреннюю сторону щеки, гнев сопротивлялся правде в этих словах. Она хотела кричать, что выбор есть всегда, что выживание, построенное на жестокости, — не выживание вовсе. — Я не понимаю, как Темный Лорд может быть очень доверчив к вашей семье после того, как убил вашего мужа и отца вашего сына. Я бы не успокоилась, пока не убила бы его, если бы он убил моего собственного отца... Слова Гермионы повисли в холодном воздухе между ними, острые и обвиняющие. Она ожидала, что Нарцисса резко ответит, станет настаивать, что милость Темного Лорда — это то, с чем они смирились, или заявит о какой-то извращенной верности. Вместо этого Нарцисса просто сидела очень неподвижно, ее руки сложены на коленях, а взгляд уплыл к точке за плечом Гермионы, словно она наблюдала, как прошлое разыгрывается, как частный театр. Долгое мгновение ничего не двигалось. Затем, очень медленно, рот Нарциссы сжался, и единственная, почти незаметная морщинка образовалась в уголке ее глаза. Это была не злость и не гордость; это был след женщины, которую заставили проглотить горькие истины, которые никакой торг не мог подсластить. Она не ответила Гермионе словами. Ее молчание говорило больше — что месть была бы роскошью, которую она не могла себе позволить, что убийство Волдеморта не спасет Драко от последствий, которые последуют. Эта мысль ничуть не смягчила гнев Гермионы. Скорее, она переплавила его во что-то более мрачное; теперь она понимала этот расчет, и от этого кровь стыла в жилах. Лицо Нарциссы показывало цену лет осторожных компромиссов, малых милостей, от которых ее глаза были с красными ободками. Сад вокруг них, казалось, затаил дыхание, пока две женщины стояли перед ужасной правдой: иногда выживание требует цены, которую сердце не в силах вынести. Гермиона допила чай и подумала о новой теме. Крестражи. Само это слово несло вес. Это была точка опоры, на которой повернулась вся война, секрет, потребовавший крови и жертв, разорвавший все планы, в которые Гермиона когда-либо верила. Если Нарцисса знала, если у нее была даже малейшая крупица знаний, это могло стать разницей между надеждой и отчаянием. Но спросить — риск. Раскрыть слишком много — значило играть с каждой смертью, что уже произошла. Гермиона изучала Нарциссу через стол, ее выдержка все еще безупречна, чашка аккуратно сбалансирована в одной руке. — Вы знали? — спросила Гермиона, ее голос был осторожен, тих. — О Крестражах? Нарцисса вздрогнула, это было тонко — лишь малейшая дрожь в плечах, крошечный излом в элегантной неподвижности, что она носила, как доспехи. Она потянулась за своей чашкой и отпила, прежде чем ответить. — Да. Гермиона моргнула. — Как долго? Нарцисса опустила чашку с медленной точностью, ставя ее нежно на блюдце, словно выигрывая время. Ее глаза встретились с глазами Гермионы и удержали их, спокойные на поверхности, но с легким завитком беспокойства. — Как долго? — спросила она снова, тише на этот раз, потому что слово казалось огромным, выпущенным в холодный воздух между ними. Лицо Нарциссы не выдало удивления, но тепло, что она несла весь день, иссякло в ее голосе. — Недолго, — сказала она. Брови Гермионы сдвинулись. — Тогда почему не убить его? — потребовала она. Ее слова были резкими с нетерпением того, кто уже видел слишком много смертей. — Почему не охотиться на Крестражи? Если осталось так мало времени, почему не покончить с этим сейчас? Руки Нарциссы сложились на коленях, и она обдумывала вопрос, словно взвешивая его грани. Когда она заговорила, то делала это обдуманно, каждое предложение взвешено, как будто она называла факты, слишком опасные, чтобы оставлять их висеть между ними. — Потому что убить его — не то же самое, что победить, — сказала она. — Вы ударите по голове, и тело перестроится. Вы уберете тирана, и сотня меньших людей будет карабкаться, чтобы занять место. Результат — не обязательно свобода для тех, о ком вы заботитесь. Это зрелище, а Темный Лорд научил своих последователей поклоняться зрелищу. Он делает мучениками тех, кто пал, и чудовищами тех, кто остается. Пальцы Гермионы сжались на плаще. — Так вы держите его в живых, потому что боитесь последствий больше, чем его правления? — Недоверие в ее голосе было трудно скрыть. Это звучало как капитуляция. — Не ради себя, — ответила Нарцисса, и теперь не было никакой теплоты. — Ради Драко. Ради невинных, вплетенных в эти обряды преемственности. Ради семей, чьи имена не появляются в списках приоритетов и которые будут раздавлены, если баланс внезапно сместится. Существуют союзы, связанные с выживанием Лорда. Существуют договоры старше большинства из нас. Существуют те, кто разожжет войну еще сильнее, если голова падет слишком быстро. Гермиона почувствовала, как вспыхивает старое нетерпение, та часть ее, что хотела исправить мир здесь и сейчас. — Так вы выбираете осторожность вместо справедливости. Вы выбираете меньшее зло. — Я уже говорила вам, я выбираю путь, который сохраняет жизнь моему сыну, — поправила Нарцисса. — Я выбираю цену, которую могу нести, не обрекая его на костер. Гермиона открыла рот, чтобы что-то сказать, но была мгновенно прервана. — Гермиона, — продолжила Нарцисса, — если я могу вас так называть? Гермиона не ответила, но сжала губы и ожесточила взгляд, прежде чем та продолжила. — Я думаю, для вашей дальнейшей безопасности и для нашей, было бы разумно прекратить говорить на эту тему. Некоторые вопросы имеют ответы, которые свяжут вас туже, чем когда-либо могли бы ваши цепи. Дыхание Гермионы прервалось. Пульс заколотился в горле, но она подавила его медленным, преднамеренным выдохом. Она посмотрела на свои руки на коленях, наблюдала, как ее пальцы сжимаются, словно тянутся к палочке, которой больше нет. Ее беспокоило не только то, что сказала Нарцисса. Беспокоило то, как женщина включила себя в этот запрет. Она не сказала: «Вы не должны спрашивать». Она сказала: «Нам следует прекратить». Когда Гермиона снова подняла взгляд, ее голос прозвучал тише ветра. — Вы боитесь. Нарцисса не дрогнула. Ее бледные глаза удерживали взгляд Гермионы, не моргая. — Конечно, боюсь, — ответила она. — Была бы дурой, если бы не боялась. Резким движением женщина поднялась и добавила. — Давайте вернемся внутрь, мы уже слишком долго на холоде. Гермиона замешкалась лишь на секунду, прежде чем подняться, проведя перчатками по плащу, чтобы занять руки, прежде чем последовать за Нарциссой обратно к поместью. Ни одна из них не говорила, пока они шли обратно по садовым дорожкам, мимо арок с розами, что еще не цвели, мимо изгородей, подстриженных с чрезмерной точностью, не оставлявшей места естественности. Но когда они приблизились к арке, ведущей в мэнор, Нарцисса остановилась. — Это прозвучит совершенно бессердечно и нелепо с моей стороны, но я вам завидую, мисс Грейнджер, — сказала она, еще не глядя на Гермиону. Гермиона моргнула. — Завидовать мне? Почему? Нарцисса слегка повернулась и встретилась с ней глазами. — Потому что у вас все еще есть возможность надеяться. Даже если вы сейчас не знаете, куда ее направить. Она повернулась, прежде чем Гермиона успела ответить, и вошла в поместье. А Гермиона, стоя на окраине мертвого сада со сжатыми по бокам кулаками, осознала нечто с внезапной и ужасающей ясностью. Она была не единственной, кто пытался выжить в клетке.

***

ВОЕННЫЙ ЖУРНАЛ – ЗАПИСЬ 406 Дата: 3 марта, третий год Местоположение: Поместье Малфоев, тюремное крыло Малфой, Ты спрашивал, буду ли я писать о тебе, и ты не ошибся. Перечитав некоторые из своих ранних записей, я поняла, что твое имя было постоянным, рядом с именем Гарри. Твое присутствие было там так долго — вписано на поля каждого поражения, каждого плана, каждой немой вещи, что мы никогда не произносили вслух. Это происходило так естественно, что я не заметила, как вплела тебя в эту войну, пока не перечитала страницы. Ты никогда не был центром. Но ты всегда был рядом. После того как ты сказал это — после того как ты так небрежно это упомянул — я сказала себе, что больше не напишу о тебе ни слова. Я сказала себе, что ты не заслуживаешь этого места. Этого внимания. Этой тени. Но я все равно пишу. Потому что ты был прав. И я ненавижу это. Я поняла, что ты — единственное, что здесь вообще движется. Кроме твоей матери, кроме Тибби. Даже раньше ты то появлялся, то исчезал из моей жизни так часто, что все, что я делала, — это размышляла о тебе. В этой тюрьме, что ты называешь комнатой, стены остаются неизменными. Еда меняется, но лишь слегка. Окно никогда не смещается. Но ты — ты входишь и выходишь из этой комнаты, словно принадлежишь обеим ее сторонам. Ты просишь мой разум, но никогда — мои мысли. Ты забираешь воспоминания и оставляешь тишину. Ты стучишь один раз и исчезаешь на дни. Ты смотришь на меня, как на бомбу, которую не знаешь, как обезвредить. И, возможно, я и есть бомба. Но и ты не в безопасности, не так ли? У твоей матери были красные глаза в то утро, когда она вывела меня на прогулку. Чай все еще дымился. Ее руки не дрожали, но голос — дрожал. Она сказала мне, что выносливость — это не верность. Что страх может быть тихим, если знает, как правильно одеться. Что выживание иногда носит ту же маску, что и вера. Она не сказала, как ты к этому относишься, но ей и не нужно было. Ты ведь ее сын. Так что вот она я. Снова пишу о тебе. И я не знаю, что это значит для меня. Как я могу испытывать к тебе столько ненависти и все равно задаваться вопросом, не плакала ли твоя мать из-за тебя. Не ранен ли ты снова. Ешь ли ты. Спишь ли ты вообще в той крепости из молчания, что несешь на своих плечах, словно доспехи. Я ненавижу то, что мне не все равно. Я ненавижу то, что ты заставил меня не быть равнодушной. Как вырвать тебя из моего сознания? Как стереть тебя с моей кожи? Словно ты теперь живешь под ней, вплетенный в мышцы и память, и в вещи, к которым я не давала тебе права прикасаться. Я не могу вздохнуть в этом месте, не задаваясь вопросом, не стоишь ли ты где-то за стеной, прислушиваясь. Я не могу лечь, не вспомнив твой голос, или твои руки, или выражение твоего лица в ту ночь, когда ты вспомнил о моем дне рождения. Ты должен был стать шрамом. Ты должен был стать проклятием, которое я пережила. Но ты не стал. Ты все еще здесь. И каким-то образом, несмотря ни на что, все еще здесь и я. Г.Г.

***

Руки Тибби были маленькими и мягкими, но на удивление твердыми, когда они продирались сквозь локоны Гермионы, придавая им подобие порядка. Она сидела перед небольшим туалетным столиком — одним из немногих признаков комфорта в комнате — и старалась не морщиться, когда Тибби дергала узел у основания ее шеи. Эльфийка напевала себе под нос что-то тихое и ритмичное, незнакомую Гермионе, но приятную мелодию. За последние недели ее локоны стали непослушными, и Тибби, без лишних слов, принесла той утром гребень и мягкую щетку и настояла на том, чтобы привести их в порядок. Это напомнило Гермионе детство. О более спокойных утрах до войны. О руках матери и ласковых голосах. Этого было почти достаточно, чтобы глаза закололось. Почти. Она проглотила это чувство и сохранила ровный голос. — Тибби, — мягко сказала она, наблюдая, как бледный утренний свет просачивается через забранное решеткой окно. — Леди Малфой сегодня дома? Последовала пауза — лишь кратчайший перебой в ритме щетки — прежде чем Тибби ответила. — Нет, мисс, — сказала она, ее тон все еще мягкий. — Сейчас дома только Мастер Малфой. Дыхание Гермионы споткнулось. Она старалась сохранять нейтральное выражение лица, но сдвиг в позвоночнике был непроизвольным. Она не видела Нарциссу несколько дней. Ни чая в саду. Ни сдержанной элегантности в дверном проеме. Ни напоминаний, что здесь все еще есть правила помимо тишины и камня. Только он. Только Драко. И вдруг комната показалась меньше. — Как долго ее не было? — спросила Гермиона. Тибби снова замешкалась. — Два дня, мисс. Она ушла до восхода солнца. Гермиона кивнула, сжав челюсть. Два дня тишины. Два дня, когда единственным присутствием в особняке, кроме эльфов… был он. Она не знала, почему он не пришел забрать воспоминание. Тибби закончила вычесывать последний упрямый узел и аккуратно положила щетку на туалетный столик. — Заплести ваши волосы, мисс? Гермиона взглянула на свое отражение. Ее локоны теперь были распущены, почти достигая талии, более мягкие, но такие же дикие, как всегда. Она выглядела как тот, кто застрял между мирами слишком надолго. — Оставь сегодня распущенными, — сказала она. Тибби кивнула и отступила, а Гермиона смотрела на свое отражение дольше, чем за многие годы. Девушка, смотрящая на нее, выглядела уставшей, но с ясными глазами. Измотанной, но не сломленной. Спустя мгновение она снова заговорила. — Тибби… в особняке есть часы? Эльф моргнула, склонив голову. — Часы, мисс? Гермиона кивнула. — Большие. Может, спрятанные. Я просто… — Она замолчала, прижав пальцы к виску. — Я постоянно вижу их во сне и слышу. Каждую ночь одно и то же. Брови Тибюи сдвинулись, уши слегка подрагивали. — Нет, мисс. В особняке нет часов, больше нет. — Больше нет? Тибби выглядела неспокойно. — Мастер Люциус убрал их давно. Он сказал, что тиканье заставляет его чувствовать… беспокойство. Во рту у Гермионы пересохло, но она больше ничего не сказала, лишь кивнула в ответ. Тибби слегка поклонилась и исчезла с тихим хлопком, оставив Гермиону смотреть на собственное отражение, все еще обрамленное длинными распущенными локонами, все еще запертой в доме, где время не двигалось. Она задалась вопросом, почему ей постоянно снится один и те же часы? Чем больше она думала об этом, тем сильнее разгоралась головная боль за глазами.

***

Гермиона сидела на полу у узкой полки в углу комнаты — одной из немногих вещей, появившихся здесь с начала ее заточения. На ней лежало всего несколько предметов: ее дневник, баночка с чернилами, наполовину использованная свеча и потрепанная колода карт, до которой она не дотрагивалась до сегодняшнего дня. Карты были старыми, с мягкими краями, слегка загнутыми уголками, но они имели вес. Сначала она перетасовывала их неумелыми пальцами, затем все увереннее, по мере того как движение становилось привычным. Она не знала, почему потянулась к ним. Может, потому что не могла больше перечитывать один и тот же абзац в дневнике. Может, потому что тишину нужно было разорвать. Может, потому что само действие, любое действие, ощущалось как бунт. А может, потому что она начала понимать, что здесь ей не грозит опасность. Уже нет. Не так, как в начале заточения. Угроза все еще витала в воздухе, но ее форма изменилась, и впервые за несколько недель ее тело не напрягалось в ожидании звука распахивающейся двери. Безмолвие вызывало беспокойство, но внутри него она могла дышать. Она разложила карты аккуратными рядами, как для пасьянса. Цель была не в том, чтобы закончить, а в том, чтобы занять время. Ее разум, ее руки, ее чувство пространства в комнате, что так часто пыталось поглотить ее целиком. Пиковая дама. Четверка червей. Пустое место. Она передвинула одну карту, затем другую. Она думала об отсутствии Нарциссы. Она думала о молчании Драко. Она думала о том, как ее имя смотрелось в чернилах рядом с его, снова и снова, на страницах, которые она не планировала писать. Снаружи, она представляла, иней все еще цепляется за изгороди. Внутри она пыталась прислушаться к любым звукам, но в коридоре не было слышно шагов. Ни открывающихся дверей. Только она и звук карт. Она положила следующую карту, не глядя, — король червей. Она долго смотрела на него, затем подняла и сунула обратно в колоду, прежде чем снова перетасовать ее.

***

Карты лежали снова в коробке. Ее дневник был закрыт. Кровать — нетронута. Поднос с едой, наполовину съеденной, остывал у окна. Гермиона сидела на полу, скрестив ноги, ладони раскрыты и обращены вверх, словно она практиковала свои старые позы для медитации. Она снова пыталась. Так же, как до того последнего сеанса Легилименции. Так же, как после того, как вытолкнула его. Но ничего не происходило — ни тяги, ни давления. Ни всплеска невидимой энергии, бегущей по конечностям. Лишь легкий гул ее собственного разочарования и бесконечный статический шум комнаты, запертой чарами. Она выдохнула долгий выдох и откинулась на стену, запрокинув голову к потолку. Ей был нужен план, настоящий. Теперь она знала, где находятся внешние защиты, и знала, каково это — удариться о них на полной скорости; это не было вариантом. Она вспомнила слова Нарциссы во время той холодной, горькой прогулки. Между ними есть слепые зоны, естественные перекрытия, но ни одна не достаточно широка, чтобы пройти. Недостаточно широка для тела. Не невозможно. Гермиона закрыла глаза, размышляя. Должен был быть способ. Если у защит есть карманы перекрывающихся заклинаний, то ответ — не в грубой силе. Если она не может пролезть в щель, возможно, она может расширить ее или сделать себя меньше. Она могла бы превратиться в хорька и проскользнуть, но тогда как превратиться обратно? Не говоря уже о том, что у нее даже не было палочки для этого. Разочарованный звук вырвался из ее горла, когда она открыла глаза и уставилась перед собой. Ее взгляд упал на остывающий поднос у окна. Хлеб наполовину разорван, масляный нож все еще лежит на тарелке. Даже это выглядело так, будто насмехается над ней, напоминая, что Тибби может приходить и уходить, когда пожелает, что защиты запирают не всех одинаково. Она вдавила кончики пальцев в пол, укореняясь, заставляя накатившую волну нетерпения рассеяться. Она не могла снова позволить себе безрассудство. Последняя попытка чуть не убила ее, оставив ее просыпающейся под внимательным взглядом Нарциссы и с предупреждением, что все еще звенело в ушах. Думай. Она представила защиты как паутину, линии перекрываются, нити спутаны и переплетены. Если есть перекрытия, значит, есть и швы. В магии они всегда есть. Ни одно заклинание не совершенно. Она изучала это, провела годы в Арифмомантии, постигая, как структура чара формируется намерением. Проблема была не в самой магии, а в ее нехватке инструментов. Ни палочки. Ни зелий. Только она сама. Ей нужно было найти способ расширить эти щели, достаточно, чтобы она могла пролезть. Идея была неидеальна, но это было самое близкое к пути, что у нее было за недели. То, что ей было нужно, — это информация о магическом расширении, о пространственных манипуляциях и манипуляциях с защитами. И в особняке было только одно место, где могли храниться такие ответы. Библиотека. Во рту пересохло. Она никогда не видела ее, но слышала. Даже мечтала о ней. Слухи, ходившие еще в Хогвартсе. Упоминания коллекции Малфоев — древние фолианты, запрещенные гримуары, запрещенные магические тексты, запертые в частном крыле. Говорили, она могла соперничать с запретным отделом Хогвартса. Она предполагала, что ее никогда не допустят туда, но возможно... Гермиона встала слишком быстро, и в глазах потемнело. Ей правда нужно было есть больше; если она планировала сбежать, ей нужно было набраться сил. Идея осела в костях, словно вызов. Ей нужно было попасть в библиотеку, а для этого она нуждалась в нем.

***

Тибби появилась на следующий день после полудня с новым подносом — сытный суп, теплый хлеб, сок и что-то сладкое и мягкое рядом. Гермиона поблагодарила ее и принялась есть с жадностью. Она заметила, что эльф смотрит на нее широко раскрытыми глазами. — Что? — спросила она. — Тибби не видела, чтобы мисс так ела с тех пор, как мисс прибыла. — Ну, видимо, у меня появился аппетит. Уши Тибби дёрнулись, и она придвинула поднос ближе, словно боясь, что Гермиона передумает. — Тибби рада, — тихо сказала она, ее большие глаза сияли чем-то, почти похожим на облегчение. — Мисс выглядит менее бледной. Более... более такой, какой и должна быть. Гермиона замерла, с ложкой на полпути ко рту. На мгновение она не знала, что делать с такой нежностью, особенно исходящей от домового эльфа, привязанного к этому месту, к этой семье. Она заставила себя сглотнуть и продолжила есть. К тому времени, как Тибби заправила ее кровать и взбивала декоративные подушки, Гермиона уже закончила с едой и доедала хлебный пудинг. Эльф напевала себе под нос ту же мягкую мелодию, которую Гермиона никогда не узнавала. — Мне нужна услуга, Тибби, — осторожно сказала Гермиона. Тибби замолчала и посмотрела на Гермиону с ожиданием. — Конечно, что Тибби может принести мисс? Гермиона отложила хлебный пудинг и вытерла губы тыльной стороной ладони. — Книгу. Тибби посмотрела на небольшую полку с книгами в комнате Гермионы, затем повернулась обратно к ней. — Но у мисс есть книги? Гермиона чуть не закатила глаза — книги в ее комнате были сплошь детские сказки. — Я их все уже прочла, Тибби, мне нужна новая книга. Тибби замешкалась, пальцы вцепились в подушку. — Хорошо, какую книгу Тибби может принести для мисс? Гермиона постучала пальцами по столу, делая вид, что обдумывает. — Ммм... «Колебания в рунических паттернах потоков». Тибби моргнула, ее рот дёрнулся от непонимания. — Э-э... Тибби не знает такой книги. — Ничего страшного, она не очень распространенная. — Гермиона улыбнулась и закинула ногу на ногу, развернувшись к эльфу прямее. — И она не запрещенная. По крайней мере, не в библиотеке Хогвартса. Тибби переминалась с ноги на ногу, казалось, она обдумывала просьбу. — Тибби нужно спросить Мастера Малфоя... — Да, спроси его, — быстро ответила Гермиона. Тибби посмотрела на нее еще мгновение, затем склонила голову с тихим, дыханным: — Да, мисс. Гермиона ждала, пока звук аппарирования не стих, затем позволила себе медленно откинуться на спинку стула. Книга, которую она запросила, не значила ничего — она была академичной, несущественной и тщательно выбранной, но она озадачит его, а замешательство приведет его сюда. Небольшая, хитрая улыбка расползлась по ее губам, когда она прошептала: — Шах и мат.

***

Три знакомых стука раздались сразу после заката, и Гермиона подняла взгляд от книги на коленях — «Плюшевый кролик», классика из ее детства и очень странная книга для поместья Малфоев, потому что она была магловской. Она закрыла книгу, сердце учащенно забилось от мысли, что ее план наконец обретает форму. Она поднялась с кровати, смахнула руки по рукавам и пересекла комнату. — Войдите. Драко открыл дверь и замер на пороге, снова одетый в черное, на этот раз его волосы были распущены, кончики мокрые. Она проследила за каплями воды вниз к расстегнутому воротнику и заметила, что бинты остались на месте. Воспоминание ударило ее, как дежавю: крыльцо, запах мыла, его мокрые волосы, сигарета в пальцах. Она потянулась к ней, но он отдернул руку, прежде чем она успела выхватить. Его слова: «Это отвратительно и вызывает привыкание, и от всего пахнет дымом». Его голос вернул ее в настоящее. — Ты просила книгу о руническом дрейфе? Он, конечно, не держал книгу в руках. Она и не ожидала этого. Малфой был слишком проницателен, чтобы принести ей именно то, о чем она просила, не тогда, когда он знал, что она его проверяет. Он стоял в дверном проеме, словно тень, вода все еще капала с волос на воротник, его забинтованная рука раз сжалась у бедра. Это зрелище заставило ее пульс участиться — частью от воспоминаний, частью от ярости, частью от чего-то, что она отказывалась назвать. Наконец, он шагнул внутрь, позволив двери закрыться за ним. Она направилась к столу и уселась в кресло, лицом к нему. — Так Тибби рассказала тебе. — Да, — ответил он, не сходя с места у двери. — И я хочу знать, почему именно эта книга. Гермиона откинулась на спинку и скрестила руки на груди. — Разве это не очевидно? Его глаза слегка сузились. — Должно быть? Она небрежно махнула рукой в сторону дневника на столе. — Я пытаюсь сохранить свой рассудок в целости, или ты предпочел бы, чтобы я проводила дни, планируя, как перерезать тебе горло ложкой? Драко медленно шагнул вперед, взгляд скользнул к открытому дневнику на столе, затем вернулся к ней. — Рунические паттерны потоков, — тихо повторил он, словно перекатывая слова на языке. — Не совсем чтение на ночь. Рот Драко дёрнулся — наполовину от веселья, наполовину от чего-то более холодного. Он сократил расстояние между ними медленными, уверенными шагами того, кто привык к повиновению. Комната, казалось, сузилась до пространства между ними, и на мгновение прошлое и настоящее наложились друг на друга так плотно, что Гермионе стало трудно дышать. — Разве я похожа на того, кто наслаждается детскими сказками перед сном? — повторила она, голос хрупкий от смеха, не достигшего глаз. Он смотрел на нее долгий миг. — Нет, — наконец сказал он. — Не похожа. — Его тон был ровным, но в нем была невольная доза восхищения. — Ты похожа на того, кто думает списками, сносками и ловушками. Так зачем этот заголовок, Грейнджер? Гермиона наклонила голову, жест вдумчивости, который она не чувствовала, чистое притворство небрежности. — Это был единственный заголовок, который мог заставить тебя прийти и спросить меня о нем. Кулаки Драко сжались. Вены выступили на тыльной стороне ладони, когда его пальцы сомкнулись и разомкнулись раз, другой. — В какую игру ты играешь? — Его голос был низким и глубоким, вопрос не просьбой о разъяснении, а требованием. Она выпрямилась, словно готовясь к дуэли, позволяя тишине висеть между ними достаточно долго, чтобы она ощущалась как зонд. Конечно, он видел сквозь вежливые уклонения. Конечно. Малфой всегда читал промежутки между словами почти так же хорошо, как и лица. Ей нужна была история, которая выдержит его исследование и все же скроет правду, которую она выстраивала. — Никакой игры, — тихо сказала она. — Простая просьба к моему тюремщику. Я хочу в библиотеку. Он моргнул, один раз, малейшее движение. На вздох Гермиона подумала, что фасад треснул, и он отбросит притворство и потребует ответов. — Библиотеку? — повторил он. — Визит под присмотром. Меня могут сопроводить и вернуть. Я буду тихой. Я не буду ни с кем разговаривать. — Ее голос был искренним и практичным. Она звучала как каждая заявка, что она постоянно писала в Хогвартсе, — юридически и точно. — Я заперта в этой комнате днем и ночью. Каждый час чувствую то же самое, и я схожу с ума. Челюсть Драко напряглась. — У тебя есть прогулки. Челюсть Гермионы сжалась от этих слов. Она встала, и они оказались грудь к груди, она подняла лицо, чтобы встретиться с его глазами. — Я не собака, Малфой. Ее кулаки инстинктивно сжались по бокам, ногти впивались полумесяцами в ладони, но она заставила себя удерживать его взгляд. Он глубоко заглянул в ее глаза, его взгляд скользнул вниз к ее губам, затем еще ниже к ее дрожащим кулакам. — Ты действительно ненавидишь меня так сильно, а? Не можешь вынести моего присутствия? — спросил он. Ногти Гермионы впились глубже в ладони, почти до боли, но она не дрогнула. Ее голос прозвучал низко и остро, без тени колебаний. — Да. Я ненавижу тебя. Больше, чем думала, что способна ненавидеть кого-либо. Ее дыхание дрожало от силы ее слов, но она отказалась отводить взгляд. На один удар сердца воздух между ними, казалось, искривился, словно сами защиты содрогнулись от яда, который она наконец излила. Глаза Драко потемнели, проблеск чего-то нечитаемого промелькнул на его лице, прежде чем он подавил его обратно в безразличие. Все же его челюсть напряглась, словно слова попали в цель. Он замешкался, затем выдохнул, почти побежденно. — Ладно, — сказал он. — Завтра утром я зайду за тобой и сопровожу. Гермиона медленно выдохнула, не осознавая, что задерживала дыхание. Ее грудь ныла от этого, но она все равно не поблагодарила его, не стала бы. Драко шагнул ближе, и дыхание Гермионы споткнулось. Его запах ударил ее, как приливная волна, — мыло, сигареты и что-то более прохладное под ними, словно снег. Запах был знакомый и неуместным одновременно. Ее горло сжалось, он был слишком близко, ей нужно было отступить, но ее тело не могло двинуться. Он удерживал ее взгляд долгий момент, словно ждал, что она что-то скажет, но она не сделала этого, и эта тишина была своим ответом. Затем его глаза медленно сузились и опустились к столу. К открытому дневнику, который она не помнила, чтобы оставляла на виду. Она проследила за его взглядом, и у нее упало сердце. Видное в верхней части страницы, ее же почерком:

Малфой,

Ты спрашивал, буду ли я

Ее сердце екнуло, прежде чем рука рванулась вперед, захлопывая обложку с резким стуком. Ее дыхание споткнулось слишком громко. Когда она подняла взгляд, его глаза уже были на ней, темные и устойчивые, рот изогнут в легчайшей усмешке. Не жестокой, но знающей и совершенно бесящей. — Тогда до завтра, — добавил он. Затем развернулся и вышел, эхо щелчка закрывающейся за ним двери было достаточно громким, чтобы заставить ее вздрогнуть.