27. Ты не должна говорить такие вещи мужчинам вроде меня.

Знакомые три стука прозвучали как раз тогда, когда солнце скрылось за перекладинами узкого окна. Гермиона была уже на ногах. Она не позволяла себе сидеть часами, расхаживая по комнате, чтобы измотать нервы. Дневник был спрятан под матрасом, его страницы теперь хранили слова, слишком ценные, чтобы оставлять их на виду. Тем не менее, ее руки оставались беспокойными, тело дрожало от напряжения, которое с полудня слегка притупилось, но недостаточно, чтобы полностью ее успокоить. Сегодня вечером ее должны были привести к Волдеморту, и к этому нельзя было подготовиться. Она повернулась к двери, делая глубокий вдох, который почти не согрел ее ледяные пальцы. Огонь в камине потрескивал, но она не чувствовала утешения от его света. Драко не стал ждать ее приглашения. Дверь распахнулась, и он заполнил собой проем, прежде чем шагнуть внутрь. Впервые она видела его одетым так, как о нем говорил мир — в черных мантиях, в маске, облик Пожирателя смерти, воплощенный в плоти. Ее грудь сжалась при этом виде, его само присутствие было тревожащим своей точностью. Крой мантий придавал ему некое строгое величие, что беспокоило ее еще больше, словно она смотрела и на человека, и на роль, которую он выбрал. Она невольно отступила на шаг, пространство между ними внезапно показалось слишком узким. — Тебе нужно переодеться. — Его голос был первым, что наполнило комнату. Гермиона взглянула на себя, на серый джемпер, надетый с утра, теперь помятый от часов хождения взад-вперед, и на выцветшие джинсы, что символизировали скорее ее упрямство, чем комфорт. Ее взгляд скользнул обратно к нему, к маске, его слова из-за отсутствия лица звучали холоднее. Ее брови сдвинулись. — Переодеться? Зачем? — Он не будет доволен, если ты появишься, выглядя так… неофициально. — Последовала пауза, и она услышала неназванное слово. Маглорожденная. Ее рука сжалась в кулак у бедра, ногти впились в ладонь, гнев расцветал там, где был страх. — И во что, собственно, мне следует одеться? — Для тебя приготовили платье, — ровно сказал он, словно дело уже решенное. — В гардеробе. Ее голова резко повернулась к двери большого шкафа. Она не утруждала себя его открыванием, ее занимали лишь страх и мысли о том, как скрыть воспоминания. У нее не было интереса к изучению гардероба. Сердце стучало в ребрах, она пересекла комнату скованными шагами, не желая доставлять ему удовольствие видеть ее колебания. Петли скрипнули, когда она распахнула дверь. Платье висело там, единственное внутри, ожидая. Зеленое, тонкое, как тень, короткое так, что от этого сводило желудок. Ткань слабо блестела, шелк или атлас, сшитое, чтобы облегать и открывать. Дыхание Гермионы прервалось, горло сжалось, пока она разглядывала тонкие бретели, глубокий вырез, то, как оно ничуть не напоминало ничего из того, что она носила прежде. Ее рука отпустила дверцу. Она отпрянула, будто сама одежда могла обжечь ее, если она дотронется. — Я это не надену, — резко сказала Гермиона, голос ее сорвался больше от паники, чем от неповиновения. Она отвернулась от гардероба, обхватив себя руками, словно защищаясь от самой мысли об этом. Драко не дрогнул. Он стоял на месте, с терпением, лишь отягощавшим тишину. — Ты наденешь, — наконец произнес он. Ее челюсть свело, в глазах закололо от жара. — Нет, я не пойду в ту комнату, одетая как… как какая-то… — Она не могла заставить себя закончить, слово застряло в горле, словно стекло. — У тебя нет выбора. — Его тон был тихим, не повышенным, но давящим на нее, как рука в спине, толкающая вперед. — Хочешь войти туда с вызовом? Думаешь, тогда он смилостивится? Это не вопрос достоинства, Грейнджер. Это вопрос выживания. Гермиона яростно замотала головой, кудри коснулись щек. — Я не буду так выставлена перед ним. Я лучше… — Голос дрогнул, горло сжалось от слов. — Я лучше встречу его гнев, чем надену это. Драко тогда двинулся, сократив расстояние между ними, так что ей пришлось задрать подбородок, чтобы видеть его лицо. Черные мантии колыхнулись от движения, но голос остался ровным. — Ты хочешь ухудшить положение? — спросил он. — Думаешь, он не поймет твоего неповиновения? Думаешь, он не накажет тебя? — Его взгляд скользнул к платью, все еще слабо покачивающемуся на вешалке, затем обратно к ней. — Это не вопрос гордости, Грейнджер. Это стратегия. Ты войдешь, выглядя так, как он ожидает, и, возможно, проживешь достаточно долго, чтобы выйти обратно. Все тело Гермионы трепетало, ярость поднималась жаром в груди, пока не начала душить ее. Каждый инстинкт кричал сопротивляться, плюнуть отказом ему в лицо, разорвать платье шов за швом. Но под огнем гнева лежала более холодная правда его слов, вдавливаемая в нее, пока она не могла больше отрицать ее. Если она войдет к Волдеморту с открытым вызовом, она, возможно, никогда не выйдет обратно. В горле загорелось, рыдание рвалось наружу, но она проглотила его, заставив замолчать. Она не доставит Драко удовольствия услышать ее плач. Не говоря ни слова, она резко развернулась и шагнула в гардероб. Дверь щелкнула за ней, легкий шелест ткани на вешалке наполнял неподвижность. Гермиона стояла перед ним, дрожа, дыхание было тяжелым и поверхностным. Она прижала руку ко рту, подавляя звук, грозивший вырваться, затем сорвала платье с вешалки. Шелк скользнул по ладоням, непристойный в своей мягкости, и она сильно прикусила губу, начиная переодеваться. Когда она наконец вышла, воздух показался холоднее против кожи, чем за несколько мгновений до этого. Платье облегало так, что ей хотелось скрестить руки на груди, но она отказалась дать ему эту победу. Она застыла в дверях, выпрямившись, с высоко поднятым подбородком, хотя щеки пылали. Драко не сразу заговорил. Он стоял недвижимо, черная маска скрывала любое выражение, что могло бы мелькнуть, но его рука выдавала его. Его пальцы в перчатках единожды сжались, напрягшись, пока кожа не скрипнула. Затем он выпрямился, расправив плечи, словно заново собравшись. Он сделал полшага ближе, достаточно, чтобы она почувствовала тяжесть его взгляда, не видя его глаз. Тишина давила между ними, тяжелее слов. Его дыхание звучало размеренно за маской, спокойно, словно он заставлял его оставаться таковым. Наконец, он склонил голову, жест медленный и формальный. — Сойдет. Ногти Гермионы впились в ладони. Желание закричать, сорвать платье с тела, поднялось, как желчь, но она устояла, не моргнув. Драко не добавил больше ничего. В последний раз поправив маску, он отвернулся от нее, его мантии скользнули, как тень, по полу. Он потянулся к двери и открыл ее, не оглядываясь, коридор за ней был темным и ожидающим. Гермиона застыла на мгновение, тяжесть платья давила на кожу, словно цепи. Легкие сжались слишком туго, чтобы дышать, но она заставила себя сделать глубокий вдох, устояв перед волной ужаса, грозившей сломить ее самообладание. Она не споткнется. Она не позволит ему или кому бы то ни было увидеть ее сломленной. Ее кулаки медленно разжались по бокам, и с высоко поднятой головой она последовала за ним в коридор. Она шла за ним без единого слова. Он не предложил ей руку. Не оглянулся проверить, поспевает ли она, но он замедлил шаг ровно настолько, чтобы она не отставала. Она вспомнила, что он сказал прошлой ночью. Тогда ты уже мертва. И теперь, когда они спускались по лестнице, а большой камин впереди высился, словно рана в камне, она задалась вопросом: не так ли ощущается смерть? Не падение, не крик, но медленная, обдуманная поступь во тьму.

***

Она вывалилась из камина, и земля под ее слишком тонкими туфлями словно накренилась. Она ухватилась рукой о ближайшую стену, переводя дух, пока ее глаза поднимались, чтобы осмотреть пространство. Зал был огромным и пустым, его каменные стены испещрены прожилками черного, ловившими свет факелов. Тени извивались по углам, перемещаясь с каждым колебанием пламени. Потолок взмывал высоко над ними, теряясь в темноте, а сам воздух был густым, насыщенным старыми чарами, что давили на легкие. Не было ни окон, ни следов тепла — лишь эхо дыхания и шипение огня. Драко вышел позади нее с куда большей легкостью, стряхивая пепел с мантий, словно выход из камина был не сложнее, чем переход комнаты. Гермиона крепко скрестила руки на голой коже, жалкая защита от холода, что лизал ее плечи. Сердце колотилось, слишком громко в груди, пока она осматривалась. И затем, без предупреждения, волна тепла разлилась по ней. Оно сначала обвило ее ступни, затем поднялось медленной волной по ногам, позвоночнику, рукам. От неожиданности ее губы издали тихий вздох, и она инстинктивно обернулась. Палочка Драко была поднята, на кончике еще угасал слабый свет. Его маска ничего не выдавала, но рука была тверда. Гермиона замерла, замешательство сплетаясь со страхом, уже бегущим по ее жилам. Тепло цеплялось за нее, прогоняя худший холод, но оно ощущалось как еще одна цепь, нечто данное, а значит, нечто должное. Гермиона смотрела на него, тепло все еще струилось по ее коже. На мгновение это обеспокоило ее больше, чем холод, этот маленький жест, не сочетавшийся с маской, мантиями, ролью, что он так легко принял. Дыхание застряло в горле, и она возненавидела ту часть себя, что хотела ухватиться за мимолетное утешение. Но подозрение быстро заострило границы ее мыслей. Ничто он не делал без цели. Доброта здесь могла быть столь же опасна, как проклятие, уловка, намеревавшаяся обезоружить ее, заставить ее дрогнуть. Она сильнее впилась пальцами в свои руки, заставляя себя выпрямиться, даже когда тепло не уходило. Драко повернулся, тяжелая ткань его мантий зашуршала, когда он жестом велел ей следовать. — Пошли, — тихо сказал он и двинулся вперед. Она замедлила шаг, ее глаза скользнули по залу. Дрожь пронзила ее, хотя теперь не от холода. Она знала это место. Осознание ударило с такой силой, что у нее свело желудок. Она была здесь раньше. Воспоминание вцепилось в нее, яркое и безжалостное. Изогнутые стены не изменились, прожилки красного кристалла все так же прорезали черный камень, словно раны, слабо пульсируя, будто сама крепость истекала кровью. Над ними куполообразный потолок вздымался высоко и беспощадно, его форма ловила каждый звук, так что даже малейший вздох приумножался, клетка, созданная, чтобы превращать страх в эхо. Она вспомнила толпу, что стояла под ним, Пожиратели смерти, закутанные в тени, их бледные маски поблескивали, словно голодные призраки. Они выстроились вдоль стен в тишине, наблюдая, впитывая ее боль, словно это было представление, устроенное для их удовольствия. А в центре — Волдеморт, с палочкой в руке, глаза горят чем-то за пределами жестокости. Плеть его магии разрывала ее снова и снова, обжигающая боль была столь острой, что она думала, будто ее кости вот-вот сломаются. Ее крики принадлежали не ей, а самому залу, усиленные, бесконечные. Призраки той ночи давили на нее теперь, столь же реальные, как тепло, все еще цепляющееся за ее кожу от заклинания Драко. Сердце колотилось в горле, а пальцы нервно подергивались, жаждая палочку, которой у нее больше не было. Она заставила себя дышать, сделать один шаг вперед. Но стены, казалось, смыкались, красные кристаллы поблескивали, словно жилы огня, и она не могла отделаться от уверенности, что возвращается к собственному крушению. Она с трудом поспевала за его шагом, ее ноги были тяжелыми и непослушными, скованными страхом, сжавшимся в животе. Каждый шаг вперед ощущался не ее собственным выбором, а вынужденным, ее тело побуждалось двигаться скорее страхом, чем волей. Они прошли под аркой, ее изгиб был покрыт рунами, что слабо пульсировали в свете факелов. Воздух мгновенно сгустился, тошнотворные чары, вплетенные в швы камня, вибрировали о ее кожу, словно предупреждение. Она вспомнила, как в последний раз проходила под ней — треск в воздухе, то, как волосы вставали дыбом на затылке, уверенность, что она переступает в место, что обнажит ее догола. Коридор сузился, замыкая их. Стены сжимались с каждым шагом, черный камень с теми же тусклыми красными кристаллами, их свечение слабое, но тревожное, словно они наблюдали за ней изнутри. Звук сапог Драко отбивал устойчивый ритм по полу, каждый удар отдавался слишком громко в тишине. Эхо тянулось позади них, искажаясь, будто само место поглощало их звуки и возвращало их искаженными. Гермиона заставила взгляд устремляться вперед, уставившись на слабый свет, что манил в дальнем конце. Но тяжесть незримых глаз давила на плечи, шею, затылок. Она знала, что коридор пуст, но не могла отделаться от уверенности, что за ней наблюдают. Пульс стучал громче, ее дыхание было прерывистым в ее собственных ушах. Ей хотелось сжаться, но она отказалась, позвоночник оставался жестким, хотя каждый нерв кричал. Внезапно Драко остановился. Резкость движения всколыхнула ее, и прежде чем она успела собраться, он развернулся и рванул ее вперед. Его хватка сомкнулась на ее руке, пальцы впились в нежную плоть, пока другая рука вцепилась в ее талию и рванула ее ближе. Гермиона ахнула, споткнувшись о него, ее ладони уперлись в твердую стену его груди. Она оттолкнулась, но он не поддался, его сила пригвоздила ее туда, где он хотел, железная уверенность не оставляла места для побега. Его маска нависла в дюймах от ее лица, холодный металл коснулся ее волос, когда он наклонился ближе. Его голос врезался в ее ухо резким шепотом, достаточно тихий, чтобы сами камни, казалось, поглотили его. — Не сопротивляйся. Не ври. Дай ему ровно столько, сколько нужно. Слова вонзились в нее, как приказ, леденящие своей точностью. Пульс застучал, ярость поднялась, душа ее, но под ней трепетала ужасная правда. Он предупреждал ее не ради Волдеморта. Он предупреждал ее, чтобы она осталась жива. Он наконец отпустил ее талию, хотя другая рука оставалась сжатой на ее руке, пока он не достал что-то из складок своих мантий. Блеск стекла поймал свет факелов. Он сунул ей в ладонь, его пальцы сомкнулись вокруг ее, пока холод склянки не впился в кожу. Гермиона посмотрела вниз. Жидкость внутри слабо мерцала, прозрачная, как вода, но гуще, цепляясь за стекло с вязкой тяжестью. У нее свело желудок. Она подняла взгляд обратно на него, ее голос сорвался шепотом, с ноткой неповиновения. — Что это? — Выпей. — Приказ был ровным. Он не пояснял, не смягчал. Маска делала его нечитаемым, но сила его хватки, уравновешенность его тона оставляли ей мало места для вопросов о его намерениях. Пальцы Гермионы задрожали вокруг склянки. — Скажи мне, что это. — Обезболивающее, — сказал он. — Оно тебе понадобится. Слова должны были быть облегчением, но они легли новым предостережением. Разум Гермионы слишком быстро перебирал воспоминания, заклинания, что прожигали ей нервы, то, как боль отмеряли и усиливали, пока она не могла думать. Милость, данная теми же руками, что связывали ее прежде, ощущалась ненадежной. Она изучала его позу, легкое напряжение в его руке на ее руке, постав его плеч. Она пыталась найти честность в безмолвном человеке за маской и находила вместо этого ту же непостижимую непоколебимость, что направляла каждый тест и приказ. Она не двинулась, чтобы открыть ее. — Почему? — Неужели мне действительно нужно объяснять? — прошипел он в ответ. Пальцы Гермионы сжались туже вокруг склянки, гладкое стекло запотело у нее в ладони. — Что на этот раз иначе? — спросила она. — В прошлый раз ты этого не предлагал, почему сейчас? — Ты предпочитаешь вытерпеть? — Слова вырвались у него, словно предупреждение. Ее челюсть свело. — Я не доверяю тебе, — сказала она, голос дрожал от ярости. — И если то, что в этой склянке, притупляет мое мышление... я не могу принять это. Драко двинулся быстро. Его рука рванулась вперед, вцепилась в ее волосы. Его пальцы сжались, запрокидывая ее голову назад, пока у нее не выступили слезы на глазах и мир не накренился. Боль вспыхнула вдоль кожи головы и вниз по шее, горячая и острая. Она почувствовала вкус металла от силы, и единственный, непроизвольный шипящий звук вырвался у нее. — Прими, — прорычал он. Слова вышли низкими и жесткими, с ноткой угрозы, не оставлявшей места для торга. Угроза ударила, как физический удар. Дыхание Гермионы прервалось, а затем стало поверхностным, быстрым. Ярость боролась, чтобы подняться в ее груди, яркая и горячая. — Ну так давай, — выплюнула она. — Будь тем монстром, каким я тебя уже знаю. Слова попали в него, и долгую секунду он не делал ничего, кроме как стоял очень неподвижно. Единственное движение исходило от его пальцев, что единожды сжали склянку, словно напоминая ей о ее существовании. Затем, одним контролируемым движением, он отпустил. Его рука опустилась на ее локоть и придержала ее, не грубо, но и без нежности. Жест был достаточно двусмысленным, чтобы разжечь ее еще больше, и достаточно практичным, чтобы удержать ее на ногах. — Грейнджер, если тебе дорог твой драгоценный Орден, ты примешь это. Это единственный способ удержать его от убийства тебя. Тысяча мыслей пронеслась в ее сознании, что, если Волдеморт найдет важные воспоминания? Что, если Драко лжет? Что, если это всего лишь еще одна ловушка? Но у нее не было времени анализировать ничего из этого. Потому что он отпустил ее, и она смотрела, как он тянется за своей палочкой. Ее нервы сжались, рефлекторно и немедленно. Она не хотела снова быть парализованной. Не после прошлого раза. Не после того, как чувствовала себя такой беспомощной и сломленной, ее рот все еще заморожен, пока боль пульсировала в ней. — Ладно, — резко выпалила она. Ее пальцы, все еще сжатые вокруг склянки, дрожали. На нелепую секунду она подумала швырнуть ее в него, разбить стекло, наблюдать, как он ярится, и затем заплатить любую цену, что придет после. Мысль длилась не дольше, чем моргание, прежде чем образ той ночи отогнал ее. Выживание, отмерянное малыми унижениями и тяжелыми выборами, давило, пока не стало тяжелее ее гордости. Она сглотнула. Ее губы были сухими, горло сжалось. Она опрокинула склянку, позволив горькой жидкости скользнуть по языку. Она оставила холодную пленку, что поползла к задней стенке рта. Она сглотнула снова, медленнее на этот раз, заставляя вкус уйти, несмотря на все отвращение. Драко потянулся вперед, взял склянку из ее руки и заставил ее исчезнуть взмахом палочки. Нечто, похожее на облегчение, развернулось по краям ее сознания, притупление, что не стирало мысли, но сглаживало рваные края паники. Ее руки впервые за часы успокоились. Слезы затуманили свет факелов, а затем застыли, потому что любая мягкость здесь ощущалась подозрительной и опасной. Затем он повернулся. — Пошли, — сказал он. Она последовала за ним, потому что каждое ее восстание прежде заканчивалось кровью и сломанными костями. Она последовала, потому что выживание научило ее торговаться с собственным достоинством. Стены мерцали в свете факелов, зеленые и золотые, искажая каждую тень во что-то чудовищное. Она знала это место, но теперь оно казалось искаженным, как сон может имитировать реальную жизнь. Знакомое, но не то. Она заставила глаза уставиться на складки плаща Драко, словно ткань могла служить устойчивым ориентиром в море дрожащих образов. Комната накренилась, и свет факелов удвоился, затем расплылся. Мысли поднимались, словно масло на воде, и ускользали прежде, чем она могла поймать их. Целые предложения растворялись на середине; единственное имя возникало в ее сознании и исчезало, как птица, спугнутая с провода. Она пыталась прицепиться к факту. Джинни, кричащая у военного стола. Рука Рона, отброшенная в сторону — нет, это не принадлежало тому месту. Ее память предлагала кусочки, что отказывались складываться вместе, словно кто-то высыпал коробку фотографий на пол и перемешал их. Жар прошел вдоль позвоночника, и ее колени подкосились. Ее рука нащупала стену и оставила отпечаток ладони на холодном камне. Слово обезболивающее слабо отозвалось эхом, и затем обвинение ответило ему: это было не обезболивающее. Она принимала их прежде и чувствовала себя уравновешенной, а не распадающейся. На вкус это было похоже на ключ, повернутый в замке, которого она не знала, отпирающий двери, что она считала запечатанными. Страх оставался, но теперь он путешествовал медленно, словно пробираясь сквозь туман, чтобы добраться до нее. Плечо Драко коснулось ее. Его рука нашла ее локоть и поддержала ее с давлением, что вернуло ее к настоящему. Он не говорил. Дрожь в его позе была языком, что она все еще могла читать; она говорила о расчете, а не нежности. Впервые с тех пор, как он всучил ей склянку, она почувствовала нечто вроде ясной мысли сквозь дымку: то, что он дал ей, было предназначено для чего-то большего, чем просто притупление боли. Массивная дверь распахнулась перед ними, и холодный воздух хлынул наружу, обвивая ее лодыжки. Он помог ей пройти, и зал поглотил ее целиком. Гермиона шагнула в мир, что ощущался вырезанным из тени, слишком темным и и все же как-то слишком ярким. Фигуры в черных плащах выстроились вдоль стен, плечом к плечу, в тишине, что кричала. У нее закружилась голова, очертания перемещения в углах зрения, плащи растягивались, словно крылья, маски искажались, когда они поворачивались, глаза слишком широкие. Она зажмурилась, но образы не прояснялись. Зелье размывало границы реальности, пока все не поплыло. Пол ушел из-под ног, или, может, она пошатнулась, она не была уверена. Холодная рука сжала ее руку сильнее, удерживая ее. И затем появился Волдеморт, худое, бледное существо, что двигалось без тяжести обычного дыхания. Когда он заговорил, это было похоже на звук, что ожидали услышать с дальнего конца длинного зала; он достиг каждого уха одновременно. — Ах, — сказал он, его голос низкий, почти довольный. — Грязнокровка. — Его слова прозвучали в зале, словно ветер сквозь разбитое стекло. Он развалился на каменном троне, что поднимался с возвышения, словно темный зуб. Факелы отбрасывали его бледную кожу в резком облегчении. Его глаза поймали свет и загорелись жестоким, неестественным красным, сужаясь, пока не стали не более чем щелями. Когда его рот шевельнулся, он расплылся в тонкую улыбку, обнажавшую слишком много зубов. Гермиона почувствовала, как дыхание разом покинуло ее, и ее тело отпрянуло, словно от удара. Зелье превращало его вид во что-то хуже воспоминания: каждая жестокость, что она перетерпела здесь прежде, была отточена знанием того, что он мог сделать, и странной расслабленностью в ее собственном разуме. Зал застыл, как затаив дыхание. Пожиратели смерти окружили комнату, плащи шептались, маски были подняты или убраны под мышки, глаза уставлены на нее с постоянным голодом аудитории, ждущей следующего акта. Красные прожилки в камне, казалось, пили свет и отдавали его холоднее, а копоть в воздухе имела вкус старых костров и более древней злобы. Он разглядывал ее, как человек может изучать маленькое животное, принесенное для забавы — интересное, поврежденное, еще не стоящее убийства, потому что наблюдение делало его более ценным живым. Его пальцы сложились домиком у подбородка, движения медленные и обдуманные. Не было нужды в громкой жестокости; его присутствие проясняло правила зала. Драко замер рядом с ней и сместился так, что его плечо оказалось между ней и толпой. Движение не остановило наблюдение, но убрало их из досягаемости, хоть и слегка. Он держал свою маску в руке, вид ее был напоминанием о роли, что он играл, и он склонил голову с точной формальностью. — Я привел ее, как вы и приказывали, повелитель. — Его голос нес дисциплину, что когда-то могла быть послушанием, но теперь звучала как тщательное представление. Волдеморт наклонил голову в ответ, глаза сузились, словно прослеживая кости под ее кожей. Он изучал ее с тем любопытством, что оставляют для вещи, что может сломаться. Гермиона почувствовала, как этот взгляд проложил путь по ее платью, над маленьким размером ее груди, и задержался, словно записывая ее в некий личный реестр. Зелье замутняло края ее мыслей, но укол стыда и жар унижения оставались ясными и твердыми. Она вцепилась в ткань у своей груди, потому что это было нечто, за что она могла держаться, потому что остальная часть ее самой ощущалась скользкой и готовой ускользнуть. Даже так, под головокружением и притуплением паники, маленькая, упрямая часть ее сжалась. Зал мог наблюдать за ней, как за вещью, выставленной напоказ, но она все еще могла удержать одну вещь при себе. Она держала эту личную часть себя сложенной близко, тонкий, яростный уголек, до которого зелье не могло дотянуться. — Как тебе твое жилье? — спросил он легко, с притворной учтивостью. — Надеюсь, поместье Малфоев оправдало твои ожидания. Она нащупывала мысль, словно кто-то нащупывает свечу в темной комнате. Образы приходили и уходили так быстро, что не задерживались: узкий матрас в ее комнате, лунный свет в окне, тишина библиотеки на рассвете, ощущение садовой земли под босыми ногами. Напев Тибби витал на грани памяти, утешительный и недостижимый. Корешок ее дневника лежал в руках, словно обещание, которое она не могла открыть. Книга, которую ей не разрешали читать, промелькнула в сознании и испарилась. Нет. Резко сказала она себе. Она должна сохранять контроль. Она заставила челюсть сжаться и открыла рот, но язык казался свинцовым. Губы повиновались, словно пара тупых инструментов, забывших, как складывать слова. Мысли сталкивались изнутри черепа и не желали складываться в предложения. Они бились и отскакивали, словно мотыльки, бьющиеся о закрытое окно. — П-п... — попыталась она. Начало слога вырвалось, тонкое и неуверенное. — Пп... при... Горло сжалось. Слезы горячо закололи глаза, теперь не от боли, а от унижения беспомощности. Сердце стучало в ритме, от которого она чувствовала себя одновременно слишком медленной и тревожно ускоренной. Голова Волдеморта наклонилась. Улыбка на его губах стала напряженнее, меньше насмешки, больше расчета. Он наблюдал за ней, как кто-то изучает головоломку с недостающим элементом, терпеливо и уверенно, что элемент появится, стоит лишь подождать. — Проблемы, девочка? — спросил он, слова упали в зал и легли на каждое ухо. Гермиона попыталась снова. Слова были прямо на кончике языка, но она просто не могла их вытащить. Шипение Волдеморта прорезало зал, словно холодный клинок. — Что с ней не так? — спросил он. Драко без колебаний опустился на одно колено. Движение было буквальным послушанием, отточенной покорностью, от которой зал затаил дыхание. Он склонил голову так, что линии его шеи скрылись под маской, и на мгновение позволил тишине ответить за него. Когда он заговорил, его голос был тихим и тщательно контролируемым, таким голосом, что доносит и правду, и ложь в одной жесткой фразе. — Ее разум, повелитель, — сказал он. — Он не выдержал повторных вторжений. — Он говорил скупо, но конкретно, словно перечисляя доказательства для отчета. — Я давил на нее. Я зондировал, пока даже малые защиты, что она носит, не истощились. Я вытаскивал воспоминание за воспоминанием на поверхность в поисках чего-либо, что могло бы помочь нам. Она уступала фрагменты, но напряжение было сильным. Ее когнитивные пути распадаются быстрее, чем я ожидал. Зал слушал. Плащи шевельнулись, словно темные листья. Несколько Пожирателей смерти слегка склонили головы не из сочувствия, а из интереса. Гермиона чувствовала, как каждая тишина в комнате давит на нее, словно рука. Описание ее разума как чего-то, над чем нужно работать, чинить или выбрасывать, заставляло стыд гореть жарко под туманом в ее черепе. Пальцы Драко единожды сжали край его мантии, прежде чем он продолжил, крошечное, человеческое движение, противоречащее точности его слов. — Я попросил эльфа Поместья приготовить нечто, чтобы стабилизировать ее, — добавил он. — Отвар, что, как я думал, сможет связать нити достаточно долго, чтобы мы извлекли нужную информацию. Сначала это помогло, но, как видите, она слишком далеко зашла. Ей требуется время на отдых, чтобы стабилизатор подействовал, прежде чем я смогу продолжить, не уничтожая то, что осталось. Слова проплыли по залу, словно пепел, холодные и взвешенные, отстраненные от чувства. Гермиона моргнула, ее зрение поплыло. Голова пульсировала у висков от давления, словно что-то внутри изо всех сил пыталось удержаться. Мир вокруг изгибался странными способами. Но она смогла уловить большую часть того, что сказал Малфой. Это неправда, подумала она. Почему ты лжешь? Дюжина не до конца сформированных мыслей расцвела и умерла в тумане. Это для Волдеморта? Для Пожирателей? Он... защищал себя? Или защищал ее? Но зачем — зачем бы он это делал? Ее грудь сжалась. Ноги снова задрожали. Она не понимала, но знала, что он лжет. Она не могла смотреть на него, не полностью. Но она чувствовала жар его хватки на своей руке и напряжение в его пальцах. Она ненавидела его за то, что он сбивал ее с толку, ей не следовало доверять ему, веря, что он дает ей обезболивающее. Голова Волдеморта наклонилась. Он разглядывал Драко с оценкой. — Так она слабеет под давлением, — сказал он. — И ты просишь пощады за ее хрупкость. Колено Драко оставалось на камне. Он не умолял. Его ответ прозвучал как обещание эффективности. — Не пощады, повелитель. Практичности. Если она сломается полностью, то, что мы сможем восстановить, станет менее надежным. Время и твердая рука дадут больше, чем грубая сила. Если вы позволите, я продолжу в том темпе, что принесет наибольшую отдачу. Через круг зрителей прошелестела волна звука — тихая, скрытная, шум людей, просчитывающих выгоду. Гермиона чувствовала, как эти расчеты скользят по ней, словно ветер. Ее рот хотел сформировать протест, отрицание, что настаивало бы на ее самостоятельности, но слова застряли в тумане. Волдеморт встал и пошел вперед. Каждый его шаг отдавался громче, чем должен был, словно сам зал хотел дать ему больше пространства. Его глаза, яркие, красные и древние, уставились на нее с немыслимой ненавистью. Драко замер рядом с ней, когда тот поднял руку. — Посмотрим, — пробормотал он. Гермиона едва успела вдохнуть, прежде чем его пальцы коснулись ее виска, и мир взорвался. Не было ни тепла, ни мягкого притяжения. Лишь жестокий и ледяной разрыв. Ее разум взвыл от боли при вторжении, и образы разбились, словно стекло, внутри нее. Старые воспоминания вырывались вперед в беспорядке — Рон, падающий в воду, класс второкурсников, смеющийся, глаза Гарри перед последней миссией, Джинни, кричащая в коридоре. Боль обрушилась в глубине ее глаз, как никогда прежде. Он прорывался сквозь туман, но зелье спутало ее мысли в узлы и размазало воспоминания, словно акварель. Волдеморт надавил сильнее, и громкий крик вырвался из губ Гермионы. Ощущение было словно ее разрывают изнутри, словно каждое воспоминание, каждая часть ее, что она считала своей, разрывается на части, обнажается и выставляется ему. Давление нарастало в ее черепе и в позвоночнике, скручивая и раздавливая ее о каменный пол. Ее колени подкосились, и от боли она споткнулась и рухнула на землю. Крики вырывались из ее горла, хриплые и отчаянные. Она схватилась за голову руками, вцепилась в отчаянии, и все же Волдеморт не останавливался. Вторжение углублялось, его магия вилась сквозь обломки ее разума, словно дым, ищущий трещину. Воспоминания истекали кровью и бились в судорогах, слишком много сразу, слишком запутанные, чтобы контролировать. Но даже сквозь дымку и невыносимую боль Гермиона сумела найти нить сопротивления. Она не могла отгородиться от него, зелье позаботилось об этом, но она все еще могла попытаться призвать огонь, чтобы заставить его захотеть покинуть ее разум. Ее рот зашевелился, прежде чем она сама поняла, что говорит, слова выскребались на изорванном дыхании. — Не твое, — выкрикнула она. — Ты не можешь — иметь — Она заставила свои мысли погрузиться в хаос, швыряя в него образы. Гарри, смеющийся под ливнем. Заклинание, давшее осечку на третьем курсе. Рука Рона, касающаяся ее над шахматной доской. Смех на кухне Норы. Рука ее матери, заплетающая ей волосы. Воспоминания раскалывались, искажались и швырялись в бурю, которую Волдеморт пытался подчинить. Низкий рык пронесся по воздуху, звук столь яростный и столь чужой, что заставил содрогнуться сам камень. Его невидимая хватка сжала ее череп, пытаясь разорвать ее разум шире. Еще один шип боли пронзил ее, и Гермиона рыдала. — Повелитель! — взмолился Драко рядом с ней. Ее кулаки сжались о землю, ногти рассеклись о камень. — Ты ничего не найдешь, — прохрипела она, запинаясь на словах сквозь кровь с прикушенного языка и прерывистое дыхание. — Я никогда не позволю тебе — Его сила хлынула через ее разум, копая и царапая. Его присутствие душило ее мысли, вытесняя все, что она так усердно защищала. Смятение. Паника. Поток образов, ни один из них не имел смысла, но все были болезненны. Каждая вспышка памяти искажалась, разрывалась его силой, превращаясь во что-то, что больше не было ее. Она чувствовала его вес, давящий изнутри, душащий ее разум, и давление стало невыносимым. Глаза Волдеморта сузились, когда он наклонился ближе, его голос заструился по ее коже. — Бесполезные обрывки и шум. Даже не стоят усилий! Ей хотелось снова закричать. Хотелось бороться, но ничего не осталось. Битва внутри ее разума была слишком сильна. Она не могла даже думать достаточно, чтобы складывать слова. И затем она почувствовала освобождение. Давление испарилось, и ее тело задрожало на холодном каменном полу, сотрясаясь от изнеможения. Голос Драко снова прорезал дымку. — Она больше не выдержит. — Ты был прав, Малфой. В ней не осталось ничего ценного. Его слова ощущались льдом. Гермиона лежала свернувшейся у его ног, дыхание было поверхностным, неровным. Ее тело тряслось, она не могла заставить это прекратиться. Она хотела говорить, хотела кричать, проклинать, сказать нет, пожалуйста, еще нет — но ее рот не открывался. Ее разум разливался, словно разбитая склянка, зелье все еще затуманивало все, за что она пыталась ухватиться. Воспоминания сползали в стороны, размазанные и неверные. Она не могла умереть здесь. Не так, но она не могла двигаться, не могла бороться. — Убей ее. Слова слетели с губ Волдеморта, словно он назвал погоду, буднично и окончательно. Они пронеслись по залу, и воздух, казалось, сжался вокруг них. Гермиона не видела, как он двинулся. Но она почувствовала это, перемену в Драко, когда он подполз перед ней, поместив себя между ее телом и глазами чудовища перед ними. — Повелитель, — спокойно сказал он, — убивать ее сейчас было бы ошибкой. Пауза длилась достаточно долго, чтобы факелы отбросили новые тени на возвышение. Затем раздался голос Волдеморта: — Ты не согласен? — спросил он, словно проверяя вес вопроса с небрежным любопытством. Драко слегка склонил голову. — Если она умрет, Орден превратит ее в мученицу, — гладко сказал он. — Грязнокровка станет символом. Она станет еще одним призраком, под которым они смогут поднять флаг. Несколько Пожирателей смерти пошевелились у краев зала, и глаза Волдеморта сузились. Драко не поднимал взгляда. Он держал подбородок склоненным. — Если мы убьем ее сейчас, все, что мы еще могли бы извлечь, умрет с ней. Ее ценность не только в том, что она запомнила. Она в том, что она может вытянуть из других, когда боится за их жизни. Она в том, что она может показать нам под правильным давлением. Мы можем извлекать информацию, сеять раздор в Ордене, вырывать нужные нам имена у тех, кто иначе будет держаться за молчание. Если она сломана и оставлена умирать сейчас, мы теряем долгосрочную пользу. Если она останется, под правильным управлением, она даст гораздо больше. Зал выдохнул. Некоторые плащи зашелестели; несколько зрителей переложили вес, заинтересованные скорее аргументом, чем состраданием. Желудок Гермионы сжался. Мысль о том, что описывал Драко, заставляла ее кожу ползти, но под тошнотой мерцало маленькое, уродливое облегчение. Если она останется жива, будет больше шансов выжить. Выживание ощущалось как математика, которую она не выбирала, но смирилась с ней. Волдеморт уставился на Драко взглядом, от которого факелы померкли. Палочка в его руке наклонилась, не спеша, но с обдуманной грацией человека, убирающего насекомое с ладони. — Больше никогда не перебивай меня, — сказал он, голос гладкий, как скальпель. Затем он произнес заклинание, словно называя старого друга. — Круциатус. — Слог слетел с его губ, и воздух ответил. У Драко не было времени приготовиться. Он рванулся вперед, словно от удара; его тело ударилось о камень, и его руки заскребли в поисках опоры. Первый звук, что он издал, был не столько криком, сколько сломанным выдохом, превратившимся в вой. Его спина выгнулась, словно у подстреленного зверя, плечи дергались, и на мгновение в зале не было ничего, кроме грубого, животного рыка боли. Рука Гермионы рванулась вперед без мысли. Она попыталась дотянуться до него, но была слишком слаба, чтобы двигаться. Боль на его лице снова заставила комнату накрениться. Она почувствовала, как холодный пот выступил на коже головы, и горький вкус страха наполнил ее рот. Наркотик в ее венах замедлял ее, притуплял края паники, но не притуплял чувство неправильности, пылавшее в ней. Ей хотелось разорвать Волдеморта словами, ранить его единственным оставшимся у нее оружием — речью, но ее язык не повиновался срочности ее разума. Тело Драко билось в конвульсиях на полу, затем пыталось подняться. Маска упала с его лица и покатилась темной дугой по камню. Кровь испачкала его губы там, где зубы прорезали их изнутри. И все же, между спазмами, он сместился так, что его тело оказалось под защитным углом к Гермионе, насколько это позволяла боль. Каждый вдох давался с трудом и дорогой ценой. Когда он смог издать звук, это была не просьба к его повелителю, а грубое, сырое наставление, обращенное к ней: единственная маленькая команда, не предназначенная для ушей Волдеморта. — Не... двигайся, — прохрипел он. Волдеморт наблюдал за зрелищем со скучающим вниманием ученого, отмечающего результаты. Он не задерживался дольше, чем хотел; жестокость была и демонстрацией, и исправлением. Когда агония в теле Драко ослабла достаточно, чтобы он перестал биться в конвульсиях, Волдеморт отпустил заклинание, словно убирая руку из горячей воды. — А ты... ничтожная грязнокровка, — сказал он, — Ты дышишь, чтобы прожить еще один день, но и ты будешь наказана за свою некомпетентность. Этот, Малфой знаком с ним. Она едва слышала, как он двинулся, едва ощутила сдвиг в воздухе, когда Волдеморт снова поднял палочку, и проклятие ударило. Боль взорвалась в ней прежде, чем ее разум успел сформировать мысль. Не Круциатус, но что-то хуже. Оно ударило с такой внезапной, обжигающей силой, что у ее крика не было времени нарасти — он вырвался, грубый и инстинктивный, прежде чем ее тело выгнулось с камня. Боль рвала ее спину, словно удары кнута. Словно лезвие, разрезающее кожу. Она выгнулась с хриплым, сдавленным криком, ее руки вцепились в пол, ногти скребли камень, пока ее тело билось в конвульсиях. Казалось, ее позвоночник раскололся, а кожа содрана лентами. Она не видела этого, но чувствовала. Ее спина пульсировала обжигающим жаром, плоть пылала от свежей агонии. Кровь, она знала, что это кровь. Она чувствовала, как она течет под платьем и пропитывает ткань, горячая и холодная одновременно. Она не знала, как называется это проклятие. Ее разум, затуманенный и разрозненный, ухватился за слова Волдеморта. Малфой знаком с ним. Она задыхалась и плакала. Дело было не только в боли, это было послание. Он наказывал ее и через это наказывал Драко. Проклятие отпустило, не мягко, но достаточно, чтобы оставить ее спину и ее распухшее, залитое слезами лицо в месиве. — Забери то, что от нее осталось, и распорядись ею как следует. Гермиона полностью обмякла. Она не могла открыть глаза, не могла двигать телом, но почувствовала, как Драко подхватил ее на руки, пошатнулся раз и выпрямился. — Как прикажете, повелитель. Покачивание его шагов, боль, пронзающая все ее тело. Это было последнее, что она запомнила, прежде чем тьма забрала ее.

***

Она приходила в себя обрывками, не единым чистым возвращением в мир, а медленными, прерывистыми волнами. Боль расцветала в ее теле беспорядочными узорами. Она пульсировала у основания позвоночника и разворачивалась под лопатками, живая ноющая тяжесть, сковывавшая каждый вдох. Когда она пыталась вдохнуть полной грудью, движение натягивало бинты на спине, и дыхание застревало в горле на полпути. Слеза скатилась по щеке и оставила холодный след на разгоряченной коже. Простыни под ней были влажными и прохладными на лихорадочной коже. На мгновение она не могла вспомнить, почему она полураздета в чужой постели, помня лишь, что одеяло лежало у ее талии, а белое полотно аккуратными, тугими слоями обвивало ее торс. Паника угрожающе замаячила на грани сознания, но приходила, словно силуэт, видимый сквозь дождь — размытый и еще не способный закрепиться. — Не пытайтесь двигаться, Мисс, — прошептала Тибби, и ее голосок был так мал, что мог быть частью самой комнаты. Он был ровным, настойчивым и до боли знакомым. Гермиона моргнула. Зрение возвращалось и уходило колеблющимися полосами ясности. Лица, звуки, запахи складывались и рассыпались. Ее собственный голос ответил ей скрипучим шепотом, что был едва дыханием. — Т-Тибби? — Слоги выскреблись наружу, чуждые ее языку. Ей не нравилось, как это прозвучало. Эльф появилась у края кровати, словно была там всегда. Тибби стояла на низкой скамеечке и держала маленький пузырек у губ Гермионы. Руки эльфа были проворны и уверенны. Когда Гермиона слабо сжала пальцы вокруг пузырька, эльф наклонила его, и горькая жидкость скользнула по ее языку. На вкус она была как железо и мел, с чем-то лекарственным, что слабо пахло корицей. Едкий привкус смягчил остроту боли по мере того, как зелье стекало вниз. Облегчение накатило, словно медленный прилив, и мир потерял градус своего колебания. — Теперь вы в безопасности, Мисс, — сказала Тибби, проводя влажной тряпочкой по лбу Гермионы. Движение было отточенным и аккуратным. — Мастер сказал, что вас нельзя двигать, пока не спадет отек. — В ее голосе не было торжества, лишь нейтральная интонация того, кто называет факты, чтобы успокоить другого. Гермиона попыталась сформулировать вопрос. Воспоминания о том зале обрушились осколками: красные прожилки в камне, лица, наклоняющиеся из теней, бледный свет на тонких губах, что улыбались слишком легко. Ее грудь ныла от воспоминаний об унижении. Пальцы сжались, словно пытаясь защитить что-то внутри себя. — Что случилось? — спросила она, и слова вышли маленькими и хрупкими. — Они... они... — Оставь нас, Тибби. Гермиона напряглась при звуке голоса Драко, и дыхание застряло у нее в горле. Руки Тибби замерли, и медленно, очень медленно, эльф сошла со скамеечки, склонив голову, пока собирала в руки миску и тряпку. — Да, Мастер, — пробормотала Тибби, и на мгновение ее взгляд встретился с Гермионой, прежде чем ее маленькая фигурка исчезла с легким хлопком. Взгляд Гермионы скользнул по комнате, пока не остановился на нем. Драко сидел в кресле у камина, локти на коленях, пальцы свободно сплетены, словно он отмерял такт своему дыханию. На нем была простая белая рубашка и темные брюки. Рубашка была мятой, рукава закатаны до предплечий. Тени под его глазами были темнее, чем в последний раз, когда она его видела. Его волосы свободно падали на виски, растрепанные и непричесанные, словно он проводил по ним руками часами. Она единожды открыла рот и не нашла, что сказать. Горло было обожжено и пусто. Губы потрескались и пересохли. Когда она сглотнула, движение прочертило тонкую линию боли через спину и ребра. Все ее тело протестовало, каждая мышца устала и была чувствительна, будто ее собрали заново, и сделали это плохо. — Как... как мы вернулись? — спросила она, потому что этот вопрос казался безопаснее других, теснившихся на краях сознания. Драко не спешил с ответом. Он смотрел на нее с упорством, что было почти отказом от жалости. Когда он заговорил, его голос был низким и ровным. — Я принес тебя обратно, — просто сказал он. Признание повисло между ними маленькой, личной вещью. Гермиона почувствовала нечто, что можно было бы назвать благодарностью, если бы наркотик в жилах и последние часы ночи не спутали все остальное так густо. За этим последовала ярость, быстрая и свирепая, потому что образ того, как он поднимает ее, заставлял стыд пылать под кожей. Ей хотелось сказать ему, что она справилась бы сама, что ей не нужно было спасение. Ей хотелось потребовать, зачем он вмешался. Слова растворились в пустой ноющей боли. Пальцы Драко единожды сжались там, где лежали. Слабый след пыли или пепла отметил его костяшки. Он не предлагал объяснений beyond того, что уже сказал. В его тоне не было попытки мягкости. Кресло у него за спиной скрипнуло, когда он сместился, словно освобождая место для тяжести чего-то, что он принял силой. Гермиона приподнялась на одном локте, несмотря на бинты и боль. Она встретилась с ним глазами, и на мгновение в них не прочитала ничего, чему могла бы доверять — лишь усталость и расчет, что не покинул его после Круциатуса. Это делало благодарность, что она чувствовала, труднее для удержания. — Как долго я была без сознания? — Двое суток. Гермиона позволила слогу перекатиться во рту, пока он не застрял там, словно камень. — Двое суток? — эхом отозвалась она, и вопрос прозвучал тоньше, чем она рассчитывала. Горло сжалось. Она обнаружила, что время можно украсть самыми малыми порциями, и оставить после себя кражу, что ощущается раной. На нее хлынули образы, воспоминания, что она пыталась скрыть, о друзьях, об Ордене. Ее руки забегали по кровати, словно следующая вещь, к которой она прикоснется, могла быть доказательством, что мир продолжался без нее. Паника поднялась, необработанная и непосредственная. Драко поднялся с медленной экономией движений и подошел к кровати. Его рука замерла у ее локтя, не касаясь, словно взвешивая, то ли поддержать ее, то ли удержать. — Не пытайся сесть, — сказал он наконец, и его тон был очищен от чего бы то ни было, похожего на утешение. — Ты сделаешь отек хуже. Гермиона отпрянула от фантомного прикосновения и прошипела на него: — Что ты дал мне? Я знаю, что это было не обезболивающее, ты солгал мне и Волдеморту! Зачем? — Я солгал тебе, потому что это был единственный путь, чтобы ты приняла зелье. Она почувствовала, как жар ярости вспыхивает и затем темнеет во что-то более холодное и сложное. — Нет, ты мог парализовать меня, как угрожал прежде, но ты выбрад сказать мне. В чем твоя конечная игра, Малфой? — Сохранить тебя в живых — наиболее полезный вариант. Если ты мертва, тебя нельзя использовать. Если тебя нельзя использовать, ты бесполезна, а бесполезные вещи быстро уничтожаются. — Последнюю фразу он произнес с той же ровностью, что использовал, говоря о будничных делах. Крик Гермионы разорвал комнату. Звук вырвался из нее с силой, от которой заныли ребра и закружилась голова. — Хватит лгать! — закричала она. Напряжение потянуло бинты, и горячий укол боли пронзил спину. Она прикусила внутреннюю сторону щеки, чтобы не дать вырваться следующему крику. — Ты дал мне зелье, чтобы спутать мои стены и возиться с моим разумом. Оно исказило мои воспоминания, чтобы он их увидел. Ты сделал меня более бесполезной, чем я была бы, останься я в здравом уме. Ты мог позволить мне умереть. Ты мог просто оставить меня и позволить ему обыскать мой разум, но ты... — Ее голос сорвался на последнем слове. — Ты защитил меня, и я хочу знать, почему. В комнате стало тише, чем следовало. Лицо Драко дрогнуло от звука ее ярости. Его челюсть напряглась; жилка забилась на виске. Его глаза потемнели у краев, и нечто, похожее на признание, промелькнуло в них, прежде чем он успел это скрыть. Он не встал на колени. Он не принял подобострастную позу, что использовал перед повелителем. Вместо этого он позволил себе просто быть, один человек перед другим. Его голос, когда он ответил, был тише его прежних заявлений и нес в себе тяжесть решений, принятых в темноте. — Я солгал, потому что сказать ему правду означало бы покончить с тобой, — сказал он. — И потому что я не мог смотреть, как ты умираешь. — Признание легло между ними мягким и уродливым. — Потому что если бы ты умерла, пока я был там, я стал бы тем человеком, что привел тебя и смотрел, как жизнь покидает тебя. Я не буду этим человеком. Признание звучало нелепо, даже когда он его произносил, словно кто-то предлагает мягкую вещь с кровью на руках. Гермионе хотелось стошнить. Пульс стучал в горле. — Ты сделал это, чтобы лучше спать по ночам, — выплюнула она. — Ты превратил меня в эксперимент своей жалости. Ок вздрогнул от слова «жалость». На мгновение он показался моложе, чем она когда-либо его видела. — Называй это как хочешь, — сказал он. — Я должен был что-то сделать. Я не мог вынести присутствия при этом и не попытаться смягчить удар. — Ты притупил меня, пока я не стала бесполезной для самой себя! — парировала она. — Ты сделал меня меньше, чем я была, ты лишил меня возможности защищаться! Драко закрыл глаза, и когда открыл, их цвет снова стал жестким. — Ты ничего не могла сделать против него, Грейнджер. Ты была окружена залом Пожирателей смерти и без палочки. — Он звучал уставшим так, что не имело ничего общего с дорогой сюда. — Я не стану отрицать, что я ответственен за то, что лишил тебя контроля, но я сделал это, чтобы защитить тебя. Гермиона почувствовала яростную ясность, холодную правду, складывающуюся в ее груди. Она не хотела милости, купленной обманом. Она не хотела жизни, пропущенной через чужое исчисление. — Продолжай говорить себе это. Тебе придется жить со своим выбором, — сказала она, и каждое слово было точным. — А мне придется жить с их последствиями. Никто из нас не свободен от этого. — Я не мог вынести этого. Я не стану притворяться, что мог. Поступай с этим, как должна. — Хватит притворяться, что тебя волнует мое благополучие, Малфой! — Будь все так просто, я бы отпустил тебя давным-давно, Грейнджер! Я пытался, Боги, я пытался оттолкнуть тебя, но ты словно проклятый поводок на моей шее, — его рука взметнулась к горлу, сжимая его, будто он физически чувствовал ее там. — Ты дергаешь меня назад каждый раз, когда я пытаюсь уйти. Каждый раз, когда я пытаюсь отпустить. Глаза Гермионы расширились от неверия. Она не знала, что делать с его словами, куда их поместить в этой сложной новой реальности между ними. В своем уме она уже начала верить, что ненавидит его, что сможет дойти до того места, где он сможет говорить ей те же слова, а она будет чувствовать лишь обиду, но почему это было не так? Почему было так трудно презирать его, когда он сделал с ней такие ужасные вещи. Она отодвинулась от него на кровати, подняв руку, чтобы стереть слезы, что снова начали катиться. — Ты не можешь говорить мне такое, заставлять меня верить, что ты пытался сохранить мне жизнь из доброты своего сердца. Потому что я что? Поводок на твоей шее? Какая чушь! Ты лгал мне, ты предал меня, и теперь ты хочешь, чтобы я поверила, что на самом деле защищал меня от него? Рука Драко упала с горла, словно этот жест истощил его. Он смотрел на нее долгий момент, его глаза пустели от чего-то, что могло быть стыдом. Затем он заговорил, и его голос был хриплым и разбитым, как она никогда не слышала от него. — Ты спросила, почему я это сделал, я просто ответил на твой вопрос. Гермиона оттолкнулась назад, опираясь на подушки, движение выдало боль, что сплелась меж ее ребер. — Ты спас меня, потому что тебе было больно смотреть, как я умираю, потому что ты не мог жить с собой, если бы я умерла. Это не чувство защиты, это удобство. — Удобство?! — рявкнул он, и лезвие его голоса врезалось в комнату. Он почти сразу заставил себя стать тише. — Я предпочел бы быть пустым от чувств, если бы пустота хранила тебя в безопасности. Но я не пуст. Я человек со всеми ужасными вещами внутри, и я устал смотреть, как люди, которых я... — он остановил себя, его взгляд затвердев на ней, прежде чем продолжить. — Людей, которых ты что? Хотя бы на один проклятый миг в своей жизни будь честен, Малфой, — прошипела она. — Ты была первой вещью, которую я позволил себе хотеть после войны, и первой вещью, в которой я убедил себя, что не заслуживаю. Гермиона позволила предложению упасть в нее, словно камень, брошенный в стоячую воду. На мгновение рябь прошла сквозь боль и туман в голове. Затем она распространилась, дергая за вещи, что она пыталась запереть. Он сказал это прямо, без прикрас. Он назвал себя: человеком, что хранил внутри ужасные вещи и который, несмотря ни на что, позволил себе хотеть ее. Она так часто репетировала ненависть, что даже сейчас это чувствовалось как репетиция. Ненависть была чиста. Ненависть была инструментом, что она могла использовать, чтобы закалять себя, когда мир пытался притупить ее. Она говорила себе, в темноте и в маленькой личной комнате своего разума, что возненавидит его и что ненависть облегчит то, что они сделают дальше. Правда была грязнее. Признание застряло в ее груди и отказывалось сидеть смирно. От этого тошнило, и не только физически. Часть ее хотела перечислить причины ненавидеть его. Она могла бы перечислить их в абзаце и выложить, как улики на столе: ложь, предательство, то, как он доставил ее в тот зал как представление и собственность. Каждая из них была фактом, к которому она могла вернуться, когда нужно было вспомнить, кем он был. Это были полезные факты. Но каждый раз, когда она пыталась выстроить их в ряд, что-то вмешивалось: образ того, как он поднимает ее, железо его тела, прикрывающего ее в зале, маленькое, нелепое согревающее заклятье. Эти вещи не оправдывали того, что он сделал, но усложняли счет. И затем более глубокие воспоминания пытались всплыть. О поцелуях и ласках, о словах, что звучали для нее очень похоже на любовь, меж простынями и полями сражений, в маленьких пространствах. Она подумала о поводке, что он использовал как метафору. Он сказал это с гневом, но в жестокости образа была правда. Большую часть жизни она была привязана к людям: друзья, цели, обязанности. Поводок был не столько обвинением, сколько фактом быть узнанной. Он сказал, что не может отпустить ее. Это знание осело в ней, словно холодный приговор. Имело значение, не мог ли он отпустить, потому что заботился, потому что боялся, или потому что видел выгоду. Все три варианта были опасны по-своему. Слезы пришли тогда, словно их дернули за ниточку, о которой она не знала. Они начались с малого, внезапной влажности в уголках глаз, а теперь собрались в устойчивый прилив, что горячо и постыдно текли по щекам. Гермиона прижала основания ладоней к лицу и попыталась подавить звук, но он вырвался оборванным рыданием. Ее плечи затряслись от него, словно боль в груди стала вещью, что нужно было вытряхнуть. — Зачем? — спросила она, когда смогла протолкнуть слово сквозь соль во рту. — Зачем ты делаешь это со мной? Неужели нет предела тому, как сильно ты хочешь видеть меня в боли? — Вопрос хлынул из нее потоком. — Я должна ненавидеть тебя, Малфой... я-я ненавижу! Я должна быть способна поставить тебя в один ряд с ними и оставить там. Но затем ты говоришь такие вещи, и каждое мое воспоминание о тебе протягивается и хватает меня. Я доверяла тебе, ты так долго лгал мне. Почему после всего этого времени, заставив меня поверить, что тебе будет все равно, умри я, ты защищаешь меня? Я не могу понять тебя! Твоя логика чудовищна! — рыдала она. Его лицо, сначала закрытое, изменилось. В перемене не было театральности, никакой отработанной жестокости. Маска самообладания, что он обычно носил, треснула, словно тонкий лед. Он потер большим пальцем внутреннюю сторону запястья, словно это движение успокаивало пульс, что он не видел. Когда он заговорил, его голос был низким и разбитым, как она никогда не слышала от него за все годы, что предшествовали этой комнате. Гермиона притянула простыни ближе к себе, словно полотно могло удержать ее вместе. Воспоминания об их ночах вместе поднялись в ней яркой, предательской вещью. Она отдавала ему части себя поначалу понемногу, затем способами, что ощущались спасением. Те моменты засели теперь меж болью и туманом и кололи остротой чего-то отрицаемого. — Я чудовище, Гермиона, и ты права, ты должна ненавидеть меня. Пожалуйста, ненавидь меня. — Мольба, грубая и нелепая одновременно, задела края чего-то в ней, что не имело ничего общего с жалостью и все — с возмущением. — Ты был мне небезразличен, я... — она сильно прикусила губу, не желая заканчивать фразу. — Ты не должна говорить такие вещи мужчинам вроде меня. Слезы скапливались и снова начали падать, горячие и пристыженные. Она вытерла их тыльной стороной ладони, потому что не выносила мысли, что он видит следы, что они оставляют. — Ты хочешь, чтобы я ненавидела тебя, чтобы моя ненависть тебя оправдала, — сказала она. Ее голос сжался, пока не треснул. — Ты хочешь способ сказать, что ты чудовищен и, следовательно, не ответственен за выбор, что сделал. Это трусость, Малфой. Это не искупление. Это попытка сделать свою вину моей. Он не спорил. Его пальцы сжались, пока костяшки не побелели, затем ослабли. — Я не прошу оправдания, — сказал он. — Я не заслуживаю его. Я лишь прошу понять, что каким бы оттенком чудовища я ни был, я не хотел, чтобы ты умерла за это. Она сбросила покрывало и поднялась в сидячее положение, хотя каждое движение врезало боль в ребра. Усилие уравновесило ее маленьким, упрямым образом. Драко резко развернулся и направился к двери. — Стой! — крикнула она. Она встала на дрожащие ноги, почувствовала вкус железа в глубине рта и заставила себя сократить расстояние, пока не оказалась позади него. Он медленно повернулся. На мгновение она увидела лишь следы слез на его лице. Затем она ударила его. Один кулак обрушился на его грудь, затем другой, и она била его снова и снова, пока рыдания вырывались из нее. Она не сдерживала слова; они выплескивались из нее оборванными всплесками. — Я ненавижу тебя, — повторяла она, пока фраза не стала сырой в ее горле. Его руки наконец поднялись и обхватили ее бьющиеся руки с намерением остановить их. Ее зрение затуманилось, и когда она подняла взгляд, его лицо было невозможно близко. Прежде чем она успела подумать, его губы грубо столкнулись с ее. Поцелуй ударил ее, словно физическая сила, внезапный и подавляющий. Гермиона ахнула в него, шок прошел через тело, уже сломанный. Ее пальцы нашли ткань его рубашки и вцепились, пока не заболели костяшки. Она ответила на поцелуй против своего же лучшего суждения, губы разомкнулись перед вторгающимся теплом его рта. Его язык встретил ее. Вкус соли и слез был повсюду, смешанный со слабым, горьким привкусом зелья. На ужасное, головокружительное мгновение воспоминания об их ночах вместе заполонили настоящее, пока она не могла отличить, какое чувство принадлежало какому времени. Память протягивалась, словно живое существо; желание отвечало, словно ждало в темноте. Она почувствовала старую мягкость между ними — то, как он мог быть рядом и делать мир менее похожим на ловушку — и это согнуло что-то внутри нее, что она месяцами закаляла. В то же время образ возвышения, камня с красными прожилками и бледных губ, что улыбались, пронесся в ее сознании и сделал каждый поцелуй похожим на ложь, наложенный поверх раны. Его дыхание споткнулось, когда она тихо всхлипнула о него, болезненный звук, что она не хотела издать, и он разорвал поцелуй. Его расширенные глаза встретили ее собственные с похожим выражением. — Ты владеешь мной с того момента, как ответила на поцелуй в той хижине, и я ненавижу себя за это даже сейчас. Ее пальцы сильнее вцепились в его рубашку, ткань сбилась меж ее кулаков, словно она могла привязаться к нему, если будет держаться достаточно сильно. — Если это, — продолжила она, выталкивая слова сквозь стеснение в горле, — все это, твоя ложь, твое молчание, это предательство. Если все это часть чего-то большего... если ты пытаешься приблизиться к Волдеморту, если ты рискуешь всем, чтобы остановить его. Тогда скажи мне сейчас. — Ее глаза впились в его, отказываясь моргать, отказываясь позволить ему снова исчезнуть в тишине. — Скажи мне, и я помогу тебе. Драко выглядел человеком, стоящим в руинах города, что он поджег собственными руками. Его рот рефлекторно открылся. — Грейнджер... Но то, что он собирался сказать, рухнуло на его языке, задушенное всем, что он не даст ей. Он поник, словно это слово стоило ему чего-то, и долго он просто изучал ее лицо в поисках чего-то, чего она не могла назвать. Комната, казалось, сжалась вокруг заряженного пространства между ними. Медленно он опустил руки и отступил, и это ощущалось пропастью, разверзающейся между ними. Она смотрела на него. Его губы были распухшими от поцелуев, легкий румянец на скулах, неровный подъем и опускание груди. Его серые глаза, обычно столь холодные и отстраненные, выглядели брошенными бурей и разбитыми чем-то, что он не мог подавить достаточно быстро. Он выглядел диким и разобранным. Гермиона слегка пошатнулась, потеря его прикосновения ударила сильнее, чем должно было. Руки Драко сжались в кулаки по бокам, ногти впились в ладони, словно он пытался удержаться вместе с помощью боли, потому что это было единственное, чему он мог доверять. Его челюсть работала, мускул яростно дергался. Его глаза потемнели, и дыхание Гермионы вырвалось из нее потоком, когда она поняла, что он применяет Окклюменцию. Закрывается. Словно он должен был утопить момент, прежде чем тот утянет его на дно. Он сглотнул, и звук заполнил маленькое пространство между ними. — Я сделал то, что должен был сделать, — сказал он. — Но это ничего не меняет. Не может. Это не были пустые слова. Они врезались в нее с холодной точностью лезвия. На секунду ей показалось, будто мир перестроился вокруг этого признания, будто вся маленькая, опасная надежда, что она позволила себе в последние часы, была осуждена и найдена несостоятельной. Мысль, что она могла бы изменить его, застряла в горле, словно желчь. Она была глупа; она опустила стены на единое, роковое мгновение. — Драко, — прошептала она. Имя вышло из нее одновременно вопросом и мольбой. — Не делай этого. На один вдох показалось, он может прислушаться. Его глаза держали ее, и что-то двигалось там, импульс, что хотел перешагнуть через то, чем они стали. Его руки дернулись по бокам, словно не зная, остаться или двинуться. Затем он склонил голову, движение было столь низким, что выглядело искуплением. — Я не прикоснусь к тебе снова без твоего позволения, — сказал он. Обещание было простым и застывшим. — Мне жаль. Гермиона смотрела на него. Извинение не сгладило разрыв между ними. Оно не могло перемотать ночи, предательства. И все же слова имели значение в ином значении. Они были границей, поставленной перед ней, маленькой линией, что она могла использовать, чтобы вернуть очертания своих будней, даже если большая архитектура доверия лежала в руинах. Она вытерла лицо тыльной стороной ладони и вдохнула, пока ребра не запротестовали. Боль вспыхнула, затем застыла. — У нас никогда не было шанса, Грейнджер, и я думаю, в глубине души, ты тоже это знала. И без единого слова он развернулся и вышел. Дверь щелкнула за ним, а тишина, что он оставил позади, ощущалась похоронами.